Досье на бога

Утро началось с того, что Рей не вышла на работу. Это было странно. За два месяца, прошедших с её появления в школе, она не пропустила ни одного дня. Ни после ранения в плечо, ни после наших ночных марафонов, когда мы трахались до рассвета, а она через час уже сидела за своим столом с безупречной осанкой и свежей пачкой отчётов. Я привык видеть её каждое утро — неизменную, как восход солнца. А сегодня её не было. Я прождал до десяти, лениво листая бумаги. Потом не выдержал и пошёл в административный корпус. У её кабинета — бывшей кладовки, которую она превратила в операционный штаб, — стоял Идзичи с несчастным лицом. — Годжо-сан, — начал он, заламывая руки, — я как раз хотел вам сообщить... Асато-сан сегодня не будет. Она сказала, что плохо себя чувствует. — Плохо? — Я приподнял бровь. — Рей Асато никогда не бывает плохо. Она отменяла встречи, когда у неё плечо было разорвано в клочья. — Не знаю, Годжо-сан. Она выглядела... расстроенной. Это всё, что я могу сказать. Я отпустил Идзичи и зашёл в пустой кабинет Рей. Всё было на своих местах: папки, планшет, стопка бланков. На столе лежал раскрытый ноутбук, а рядом — чашка с остывшим чаем. И на экране — открытое письмо. Я знал, что читать чужую переписку — дерьмово. Особенно после того, как я поклялся себе больше не вторгаться в её личное пространство. Но я всё равно прочитал. Потому что её не было на работе. Потому что она никогда не пропускала работу. Потому что я волновался, блять, и это чувство было сильнее любых принципов. Письмо было из Лондонской Гильдии магов. Официальное, с гербом, с исходящим номером, с печатью. Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как внутри разворачивается что-то холодное и опасное. «Уважаемая госпожа Асато, В ответ на ходатайство №1147-В, поданное старшим преподавателем Лондонской Гильдии, магистром Ричардом Асато, сообщаем, что ваше прошение о переводе рассмотрено и предварительно одобрено. Вам надлежит явиться в Главный офис Гильдии не позднее 15-го числа следующего месяца для оформления документов и распределения на новую должность...» Дальше я не читал. Потому что перед глазами стояло только одно: «ходатайство... подано Ричардом Асато». Её отец. Тот самый, который бросил её в пять лет, который прошёл мимо неё в коридоре Гильдии, даже не замедлив шаг. Теперь он подавал ходатайство, чтобы её перевели обратно в Лондон. Чтобы она снова оказалась под его контролем. Чтобы он мог — что? Использовать её? Манипулировать? Просто напомнить, что он всё ещё имеет над ней власть? Я не знал, что задумал этот ублюдок. Но я знал другое: Рей не хотела ехать. Если бы хотела, она не сидела бы сейчас в своей комнате «расстроенная». Если бы хотела, она бы не пропускала работу впервые за два месяца. Она бы не оставляла это письмо открытым на ноутбуке, как будто не знала, что с ним делать. Я закрыл ноутбук и вышел. В моём кабинете было тихо. Я сидел за столом, откинувшись в кресле, и смотрел на потолок. В голове крутились обрывки мыслей. Лондонская Гильдия. Ходатайство. Ричард Асато. Её отец, который даже не удосужился позвонить ей за десять лет, а теперь требовал перевода через официальные каналы. Я знал, что должен что-то сделать. Но что? Лететь в Лондон? Устроить разборки? Убить его? Последняя мысль была соблазнительной, но непрактичной. Мне нужно было нечто другое. Нечто, что покажет им всем — и Гильдии, и её отцу, и самой Рей — что она не просто ассистентка, которую можно перебрасывать с места на место по чьей-то прихоти. Что она под защитой. Под моей защитой. И тогда я вспомнил про гербовую бумагу. Род Годжо — один из трёх великих кланов Японии. У нас есть свои традиции, свои ресурсы и, что немаловажно, своя официальная символика. Фамильная бумага с печатью герба — это не просто красивый бланк. Это заявление. Когда глава клана (или его наследник, коим я технически являлся) писал что-то на такой бумаге, это имело вес. Политический. Магический. Дипломатический. Это означало, что вопрос закрыт и обсуждению не подлежит. Я полез в нижний ящик стола — туда, где под коробками с презервативами (которыми мы так и не воспользовались после нашего разрыва) лежали старые, пыльные папки с клановой документацией. Нашёл пачку гербовой бумаги — плотной, кремовой, с тиснёным шестиглазым гербом в верхнем углу. Достал одну. Положил перед собой. И начал писать. «От Сатору Годжо, наследника клана Годжо, сильнейшего мага современности (де-факто). В ответ на запрос Лондонской Гильдии магов, исх. №1147-В, касательно перевода ассистента Рей Асато. Настоящим уведомляю, что госпожа Асато находится под личной защитой клана Годжо. Её перевод, перемещение или любое иное изменение её статуса без моего прямого согласия не представляется возможным. Данное решение обжалованию не подлежит. Любые дальнейшие запросы по этому вопросу прошу направлять непосредственно мне. Ответ будет тем же. С уважением, Сатору Годжо» Я перечитал написанное. Коротко. Жёстко. Высокомерно — вполне в моём стиле, но сейчас это высокомерие работало на дело. Я достал фамильную печать — маленький нефритовый цилиндр, который валялся в том же ящике уже чёрт знает сколько времени, — и поставил оттиск рядом с подписью. Шесть глаз, расходящиеся лучами. Символ клана. Символ силы. Потом я вызвал Идзичи. — Отправишь это заказным письмом в Лондонскую Гильдию. Срочной доставкой. И копию — лично в руки Ричарду Асато. Пусть знает. Идзичи взял конверт и побледнел, прочитав адрес. — Годжо-сан, это... это дипломатический скандал? — Нет, — ответил я. — Это демонстрация силы. Разница есть. Он исчез. А я направился в гостевой корпус. К ней. В коридоре горел тусклый свет. Я постучал в дверь — та же табличка «Р. Асато», тот же звук моих костяшек по дереву. Тишина. Я подождал. Постучал снова. — Открыто, — раздался тихий голос. Она сидела на полу возле балконной двери, скрестив ноги. На ней были простые домашние брюки и свободная футболка. Без макияжа. Без безупречного пучка — волосы просто собраны в небрежный хвост. И босая. Она выглядела не как мой ассистент-цербер, а как обычная уставшая женщина, которая не спала всю ночь. — Ты видел письмо, — сказала она, не глядя на меня. — Видел. — Я не просила его об этом. Я вообще ничего не просила. Ходатайство подал он сам. Я узнала об этом только вчера, когда получила копию. — Я знаю. Она подняла голову. Её глаза покраснели — то ли от усталости, то ли от слёз, которые она прятала. — Ты знаешь? Откуда? — Потому что ты не стала бы подавать ходатайство о переводе. Ты слишком гордая, чтобы просить о помощи. Слишком контролирующая, чтобы позволить кому-то решать за тебя. И слишком... — я запнулся, подбирая слово, — ...моя, чтобы просто исчезнуть без предупреждения. Последнее слово повисло в воздухе. Она моргнула. — Твоя? — Да. Моя. Это не обсуждается. Она покачала головой. — Ты не понимаешь. Это Гильдия. Официальный запрос. Мой отец — старший преподаватель, у него связи, он может... — Он может ничего, — перебил я. — Я отправил ответ. — Что? Я сел напротив неё. Прямо на пол, скрестив ноги, как она. Наши колени почти соприкасались. — Я написал им письмо. На гербовой бумаге клана Годжо. С печатью. Официальное уведомление о том, что ты находишься под моей защитой. Твой перевод невозможен. Обсуждению не подлежит. Она смотрела на меня так, будто я сказал, что луна сделана из сыра. — Ты... что? — Я использовал фамильную печать, Рей. Эту печать не использовали для внешних запросов уже лет пятьдесят, если не больше. Когда Гильдия получит это письмо, они поймут одну простую вещь: ты — не их сотрудница. Ты — моя. — Сатору, — она провела ладонью по лицу, — это безумие. Ты не можешь просто взять и объявить меня своей собственностью, как какой-то трофей. Это... — Это сработает, — спокойно сказал я. — Потому что никто не хочет связываться с кланом Годжо. Даже Лондонская Гильдия. Особенно Лондонская Гильдия, у которой в Японии есть интересы. Они скорее проглотят этот отказ, чем начнут войну из-за одного ассистента. — Я не просто ассистент. Я дочь их старшего преподавателя. — Который бросил тебя. Который не видел тебя десять лет. Который прошёл мимо тебя в коридоре. — Мой голос стал жёстче. — Этот человек не имеет права решать, где тебе быть. Он отказался от этого права, когда оставил вас с матерью. Она отвернулась. Её губы дрожали. Я видел, как она борется с собой — со своей гордостью, со своей броней, со всем, что строила годами. — Ты не знаешь, каково это, — прошептала она. — Когда тот, кто должен был любить тебя больше всех, просто... уходит. Просто закрывает дверь и исчезает. А через пятнадцать лет подаёт ходатайство о твоём переводе, даже не позвонив. Даже не спросив, хочешь ли ты этого. — Не знаю, — согласился я. — Но я знаю другое. Ты не обязана ему. Ты не обязана никому из них. Ты сама строила свою жизнь, и никто не может её разрушить. Я протянул руку и взял её за подбородок. Мягко, но настойчиво. Повернул её лицо к себе. Её глаза блестели — слёзы стояли в них, не проливаясь. Зелёные с янтарными крапинками. Самые красивые глаза, которые я когда-либо видел. — Твой график, — сказал я негромко, — составляешь только ты. Ты решаешь, когда тебе работать, когда отдыхать, когда составлять чёртовы отчёты. Но расписание твоей жизни — теперь моя прерогатива. Поняла? Она смотрела на меня. Долго. Очень долго. А потом — кивнула. Впервые без сарказма. Без «как скажете, босс». Без колкого ответа. Просто кивнула, и этот простой жест сказал мне больше, чем любые слова. Она доверяла мне. Она позволяла мне защищать её. Стена, которую она строила двадцать лет, дала трещину — и в эту трещину просочился я. Я отпустил её подбородок. Моя ладонь скользнула на её щёку, стирая влагу большим пальцем. Она накрыла мою руку своей и прижалась губами к ладони. Лёгкий, почти невесомый поцелуй — но от него у меня перехватило дыхание. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. Ты бы сделала то же самое для меня. — Я бы составила отчёт. С графиком и подпунктами. Я рассмеялся. И она рассмеялась тоже — тихо, хрипло, сквозь слёзы. И этот смех был лучшим звуком, который я слышал за последние две недели. — Останься, — сказала она вдруг. — Что? — Останься. Сегодня. Не для секса. Просто... останься. Я посмотрел на неё. На её покрасневшие глаза. На небрежный хвост. На босые ноги, поджатые под себя. И понял — она просит не о физической близости. Она просит о присутствии. О том, чтобы не быть одной. О том, чтобы кто-то наконец остался, а не ушёл. — Ладно, — сказал я. — Останусь. Мы перебрались на кровать. Она легла, свернувшись калачиком, и я лёг рядом — поверх одеяла, на спине, глядя в потолок. Через несколько минут она придвинулась ближе. Её голова легла на моё плечо. Её рука — на мою грудь. — Сатору, — прошептала она в темноте. — Да? — Если мой отец попробует что-то ещё... — Он не попробует. — Я накрыл её ладонь своей. — Он получит моё письмо и поймёт: с кланом Годжо не спорят. С сильнейшим магом современности не торгуются. А с женщиной, которую я защищаю, не связываются. Никогда. Она вздохнула — долгим, дрожащим выдохом — и прижалась ко мне теснее. Я чувствовал тепло её тела сквозь одежду. Чувствовал запах её волос — цитрус и сандал, всё тот же, который сводил меня с ума с первого дня. Но сейчас я не думал о сексе. Я думал о том, что впервые в жизни кто-то попросил меня остаться. И я остался. Не потому что хотел трахнуть её. Потому что хотел быть с ней. Рядом. И это пугало меня сильнее, чем любое проклятие. Мы лежали в темноте, и я слушал, как её дыхание становится ровнее. Она засыпала — впервые за долгое время спокойно, без напряжения. Моя ладонь всё ещё сжимала её руку. Её голова всё ещё покоилась на моём плече. И я понял кое-что важное. Я больше не просто хотел её. Я больше не был одержим её телом, её киской, её стонами. Я хотел её всю — со шрамами, с травмами, с её ледяной бронёй и с той уязвимостью, которую она показала мне сегодня. Это было уже не просто секс. Это было что-то, чему я пока не мог подобрать название. Но я знал, что рано или поздно придётся. А пока — я держал её за руку в тёмной комнате и чувствовал, как размеренно бьётся её сердце. И этого было достаточно.