Досье на бога

Две недели. Две недели у нас было то, что нормальные люди называют «отношения». И две недели мы умудрялись скрывать это от всего мира. Это было непросто. Рей по-прежнему оставалась моим ассистентом, я по-прежнему оставался её начальником. На людях мы обменивались официальными кивками и сухими фразами. Она подавала мне отчёты с каменным лицом, я их подписывал с ленивой ухмылкой. Никто не должен был знать, что ночью я сплю в её постели. Что по утрам я целую шрам на её плече, прежде чем она натягивает свою безупречную блузку. Что по вечерам она сидит у меня на коленях, пока я читаю доклады, и тихо комментирует каждую бюрократическую ошибку с дотошностью, которая меня одновременно бесит и восхищает. Но тайны имеют свойство всплывать. Особенно когда в школе учатся такие внимательные засранцы, как мои студенты. Первым прокололся Юдзи. Это случилось в четверг. Мы с Рей провели ночь вместе — на этот раз просто спали, потому что оба вымотались после тренировок и бумажной волокиты. Утром она ушла к себе до рассвета, а я заявился на тренировку на полчаса позже обычного. Юдзи, размахивая деревянным мечом, остановился и уставился на меня. — Годжо-сан, у вас что-то в волосах. — Что? — Я провёл ладонью по голове и нащупал что-то маленькое и металлическое. Заколка. Маленькая чёрная заколка, которую Рей использовала, чтобы закалывать чёлку, когда распускала волосы. Я, видимо, притащил её из её постели на собственной голове. — Это... — начал я. — Заколка? — подсказал Юдзи, и его глаза загорелись тем самым опасным любопытством, которое обычно предшествовало катастрофе. — Да. Заколка. Мне нравится закалывать чёлку. Иногда. — Но у вас нет чёлки, Годжо-сан. — Вот именно поэтому я и не закалываю. Она просто... завалялась. В кармане. Или где-то ещё. — В кармане? — Юдзи склонил голову набок. — А почему она в волосах? — Итадори. Тренировка. Сейчас же. Или я повышаю тебе нагрузку втрое. Он заткнулся, но я видел по его лицу, что он ни на секунду не купился на мои объяснения. Более того — после тренировки я заметил, как он перешёптывается с Мегуми и Нобарой. Мегуми, выслушав его, поднял на меня взгляд и долго смотрел с тем самым выражением, которое я слишком хорошо знал: «Я всё понял, но ничего не скажу». Мегуми вообще был слишком умён для своего возраста. И слишком тактичен, чтобы задавать вопросы. Но я видел, как его глаза скользнули к двери административного корпуса, куда только что вошла Рей. Дерьмо. К концу дня напряжение достигло пика. Я сидел в кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчёте по миссиям, когда дверь распахнулась. Вошла Рей — и по её лицу я сразу понял: что-то случилось. — Что? — спросил я. Она молча положила на стол документ. Я пробежал его глазами. Приказ. Официальный приказ о переводе. Рей Асато переводилась в Киотский филиал школы, в административный отдел. С формулировкой «в целях оптимизации кадрового распределения». Подпись — глава консерваторов старейшин, лично. — Что за херня? — Я отшвырнул бумагу. — Я же говорила. — Её голос звучал глухо, неестественно. — Они узнали. О нас. — Откуда? Мы были осторожны. — Недостаточно. Юдзи нашёл заколку. Мегуми давно что-то подозревает. Идзичи тоже не слепой. Кто-то проболтался, или просто сложили два плюс два. Неважно. Теперь они знают. И они хотят разлучить нас. — Перевод в Киото? — Я вскочил. — Это нелепо. Ты нужна здесь. — Я нужна здесь тебе, — поправила она. — Старейшинам я здесь не нужна. Наоборот. Я была их шпионкой, их инструментом. Но теперь я сплю с тобой. А это значит, что я больше не на их стороне. Я — угроза. И от угрозы надо избавиться. Я смотрел на неё и видел, как она меняется прямо у меня на глазах. Её плечи выпрямлялись. Подбородок задирался. Глаза становились холодными, отстранёнными. Она надевала свою броню — ту самую, которую я так старательно пробивал последние недели. — Я не позволю, — сказал я. — Это приказ, Годжо. — Это кусок туалетной бумаги, — рявкнул я, хватая документ и сминая его в кулаке. — Я позвоню Яге. Я сам поговорю со старейшинами. Я... — Сатору. — Её голос дрогнул. — Остановись. Я замер. — Может, это к лучшему, — сказала она. — Может, так и должно быть. Всё это — мы, наши ночи, та записка в архиве, та ночь в моей комнате — это было ошибкой. Секс по расписанию — не повод для чувств. Я уставился на неё. Кровь зашумела в ушах. — Что? — Ты слышал. — Она не смотрела мне в глаза. — Мы оба знали, что это ничем хорошим не кончится. Мы оба знали, что моя работа — следить за тобой, а не спать с тобой. Я нарушила все протоколы. Ты нарушил всё, во что верил. Это была ошибка. И сейчас самое время её исправить. — Исправить? — Я шагнул к ней. — Ты хочешь исправить нас? Просто взять и перечеркнуть всё, что было? — Ничего и не было. Был секс. Хороший секс. Но это не повод рушить карьеру. Не повод воевать со старейшинами. Не повод... — Не повод для любви, да? — перебил я. — Скажи это. Скажи прямо. Она наконец подняла глаза. И в них снова был тот самый лёд — плотный, непробиваемый, как в день нашего знакомства. Но под ним — я видел, Шесть Глаз видели — дрожала боль. Настоящая, глубокая, знакомая. — Не повод, — повторила она. — Так что давай закончим. Я уеду в Киото. Ты останешься здесь. Через месяц ты забудешь меня и вернёшься к своему каталогу. Она развернулась и вышла. Я остался стоять, сжимая в кулаке скомканный приказ. Следующие двадцать четыре часа я провёл как в тумане. Яга отказывался принимать мои звонки. Старейшины не отвечали на запросы. Идзичи избегал моего взгляда. Школа, которая всегда была моей территорией, вдруг стала чужой. Как будто кто-то медленно и методично отреза́л меня от всего, что у меня было. Я не спал. Я думал. Она сказала — «ошибка». Сказала — «исправить». Но я видел её лицо, когда она это говорила. Видел, как дёргается жилка на шее. Видел, как пальцы сжимают край юбки. Она лгала. Снова лгала, чтобы защититься. Её броня вернулась — та самая, которую она выстроила в пять лет, когда отец ушёл из дома. Каждый раз, когда кто-то пытался приблизиться, она отталкивала его. Каждый раз, когда кто-то пытался защитить её, она говорила: «Я справлюсь сама». А потом уходила. Но я не её отец. Я не собирался уходить. Я не собирался позволить ей уйти. Ночью я сел за ноутбук. Система кадрового учёта школы была защищена. Но недостаточно для того, кто знал её изнутри. Я взломал её за пятнадцать минут — просто нашёл нужные протоколы, ввёл коды доступа, которые когда-то сам же и утверждал, и открыл приказ о переводе. Удалил. Не просто удалил — стёр все следы. А потом набрал собственный приказ: о зачислении Рей Асато в постоянный штат Токийской школы с формулировкой «незаменимый сотрудник». Подписал своей цифровой подписью. И отправил копию в совет. Когда утром совет попытается восстановить приказ, они увидят, что он отменён на уровне, который выше их полномочий. На уровне директора школы — де-факто, то есть меня. Я закрыл ноутбук и пошёл к ней. В гостевом корпусе было тихо. Я поднялся по лестнице, не думая, что скажу. Просто знал, что не дам ей уйти. Дверь в её комнату была приоткрыта. Она стояла посреди комнаты и собирала вещи. Чемодан на кровати, одежда сложена стопками — безупречная, как всё, что она делала. Увидев меня, она замерла. — Сатору. Что ты здесь делаешь? — Отменил приказ. Её руки замерли на полусложенной блузке. — Что? — Я взломал кадровую систему и отменил приказ. Ты никуда не едешь. — Ты не мог. Это незаконно. Это... — Плевать. — Я шагнул в комнату. — Ты остаёшься. В Токио. В школе. Со мной. Она смотрела на меня, и я видел, как внутри неё борются две силы. Одна хотела ответить колкостью — «Ты не можешь решать за меня, ты высокомерный придурок». Другая хотела... я не знал, чего именно. Может, просто сдаться. — Зачем? — выдохнула она. — Зачем тебе это? Я же сказала — это ошибка. Секс по расписанию не повод для чувств. Просто отпусти меня. Так будет проще. — Проще для кого? — Я подошёл вплотную. — Для тебя? Потому что для меня это не проще. Для меня это ад. Я не хочу «проще». Я хочу тебя. — Ты не понимаешь. — Её голос дрогнул. — Они будут давить на тебя через меня. Они уже начали. Приказ о переводе — это только первый шаг. Дальше будет хуже. Они могут шантажировать тебя мной. Могут использовать меня, чтобы контролировать тебя. Я не могу позволить, чтобы ты рисковал своей позицией, своей школой, своими студентами ради... — Ради женщины, которую я люблю? — перебил я. — Позволь мне самому решать, чем рисковать. Я протянул руку и взял её за подбородок. Повернул к себе. Глаза в глаза. — Ты помнишь, что я сказал тебе после того письма из Гильдии? Она молчала. — Я сказал: твой график составляешь только ты. Но расписание твоей жизни — моя прерогатива. Это не изменилось. Ничего не изменилось. Ты можешь строить из себя ледяную королеву. Ты можешь говорить, что это ошибка. Ты можешь собирать чёртов чемодан. Но ты остаёшься. Потому что я так сказал. — Это деспотично, — прошептала она. — Да. Я деспот. Ты знала об этом с первого дня. Но ты всё равно пришла в архив в два часа ночи. Ты всё равно трахалась со мной на столе. Ты всё равно попросила меня остаться. Так что не смей теперь говорить, что это была ошибка. Потому что я знаю — ты лжёшь. Она закрыла глаза. Ресницы задрожали. Когда она снова открыла их, льда больше не было. Только боль. Только страх. Только любовь — та самая, которую она так отчаянно пыталась спрятать. — Я лгу, — признала она. — Я лгу, Сатору. Я не хочу уезжать. Я не хочу тебя терять. Но я так боюсь. Боюсь, что однажды ты уйдёшь, как он. Боюсь, что однажды ты поймёшь, что я просто обуза. Что я мешаю тебе. Что без меня тебе будет лучше. — Без меня? — Я прижал её к себе. — Рей, без тебя мне было скучно. Ты — единственное, что сделало мою жизнь невыносимой в лучшем смысле этого слова. Ты раздражаешь меня. Ты бесишь меня. Ты контролируешь мой член, мои бумаги, моё расписание. И я не хочу ничего менять. Поняла? Она молчала. — Поняла? — повторил я. И она кивнула. Снова — как тогда, после письма. Медленно, без сарказма, без возражений. — Тогда распаковывай чемодан. — Ты невыносим, — прошептала она. — Я знаю. Ты тоже. Именно поэтому мы идеально подходим друг другу. Она издала смешок — сквозь слёзы, сквозь усталость. А потом потянулась ко мне и поцеловала. Это был не поцелуй-укус, как в начале. Не нежный, как тем утром. Что-то среднее. Что-то, в чём были и страсть, и доверие, и огромное, невероятное облегчение. Когда мы оторвались друг от друга, она посмотрела на меня и сказала: — Если старейшины попробуют что-то ещё... — Я сломаю им пальцы, которыми они подписывают бумаги, — пообещал я. — В переносном смысле. Или в прямом. Как получится. — Ты чудовище. — Я твоё чудовище. Она покачала головой, но улыбнулась. И это была та самая улыбка — не саркастичная усмешка, не ледяная вежливость, а настоящая, тёплая, живая. — Оставайся, — сказала она. — Сегодня. И вообще. — Вообще? — Я приподнял бровь. — Вообще. Мы составим график. Полноценный. На год вперёд. С подпунктами. — Боже, ты снова за своё. — Кто-то же должен. Я рассмеялся и поцеловал её в лоб. Чемодан остался на кровати — неразобранный, но уже ненужный. Я обхватил её за талию, и мы стояли так посреди комнаты, двое против всего мира. Я знал, что это ещё не конец. Старейшины не сдадутся. Её отец может предпринять что-то ещё. Школа — моя школа — может превратиться в поле боя всех против меня. Но прямо сейчас, глядя на неё, я не думал об этом. Я думал о том, что впервые в жизни у меня есть кто-то, ради кого стоит бороться. Не за студентов. Не за абстрактную справедливость. За неё. И я собирался выиграть эту войну чего бы мне это ни стоило.