Ноктюрн

      Металл жалобно скрежетал под пальцами Годдарта — наплечник сидел как влитой. Оруженосец — молодой, но уже расторопный — подал шлем, на котором рыцарь задержал взгляд. За деревянными щитами арены гудела толпа; Александр тоже был там — в окружении своей семьи. Невольно вспомнился их короткий разговор, вернее его увещевание.        «Годдарт, — всякий раз, когда Садо обращался к нему с просьбой, его слова слышались вкрадчивыми. — Оставь эту затею с турниром. Зачем рисковать собой?»         Он насупился — разве может наследный принц понять ту честь, которой удостаиваются участники состязания?       Гнедой конь под Годдартом заржал, взрывая копытами песок. Горячая кровь жеребца рвалась наружу, подталкивая седока ринуться вперед без оглядки — но Годдарт сдержал порыв, до скрипа натянув поводья стальной перчаткой. Сквозь узкую щель забрала он смотрел на противника, пытаясь угадать слабину его доспеха.       Лучи полуденного солнца, отражаясь от полированных лат, прыгали по помостам, вынуждая гостей замка прикрывать ладонью глаза. Прозвенел колокол, и всадники сорвались с места, целясь друг в друга лансами.        Удар — деревянный наконечник столкнулся с нагрудником! Годдарт даже не взглянул на паладина, рухнувшего из седла.        Стальные пластины звякнули, когда он откинул турнирное копье в сторону.        За восторженным шумом не было слышно глухого удара о землю — за шумом крови в ушах не было слышно собственных мыслей. Под кирасой колотился пульс; первое участие в рыцарском турнире и столь триумфальная победа!        Стоило рыцарю пришпорить коня, как тот всхрапнул, тут же двинувшись вперед. Поводья шлепнулись на потную холку, а скакун, вытянув уставшую шею, склонился к земле. Тяжелое дыхание поднимало в воздух пыль и опилки — но под ними не находилось ничего съестного.       Годдарт приблизился к королевскому шатру, украшенному пестрыми гербами — разумеется лишь чтобы выразить свое почтение, а не ради возможности быть ближе.        Шлем, украшенный золотыми и серебряными крыльями, бесшумно опустился на бедро. Губы растянулись в лучезарной улыбке — и на щеках вспыхнули ямочки.        Учтивый, сдержанный поклон, но во взгляде, задержавшемся на Садо дольше положенного, плескалось пламя. Годдарт так и замер бы — будь то ценой вечности, лишь бы не отрывать взор от Александра.        Он видел, как расслабились его плечи — будто принц с облегчением выдохнул, и тогда ему почудилось, что в чертах Садо все еще теплились прежняя нежность и ласка.       Но безмолвный диалог, слаще любых слов, обречен — ему суждено длиться целую жизнь и оборваться в один миг.       — Годдарт! — ворвалось в их уединение знакомое ликование, точно камень, брошенный на зеркальную гладь воды.        Обернувшись на зов, он сощурил глаза, выискивая среди вычурных придворных и гостей знакомый силуэт. Маргарет махнула рукой. Тощая ладонь на мгновение прильнула к губам — и воздушный поцелуй, легче пера, устремился в его сторону.        Снисходительно усмехнувшись и покачав головой, Годдарт вскинул руку, хватаясь за воздух — поймал! Кулак, облаченный в металлическую перчатку, шумно ударился о грудь.       Звон стали привел Садо в чувство, и он, наконец, смог отвернуться, но ни его благоверная, ни младенец, спящий в резной кроватке, не могли усладить его взгляда.        В полуденную жару Адель казалась столь бледной, словно еще немного — и она вовсе лишится чувств. На лбу блестели капли холодного пота; супруга то и дело стирала их шелковым платком, устало обмахиваясь опахалом. Сынок мирно спал, лишь изредка хныкая во сне, и тогда она склонялась над колыбелью, навевая на него прохладу пышными перьями, закрепленными в резной рукояти.        — Как Ваше здоровье, моя госпожа? — шепотом спросил он, приблизившись к жене.        — Что стряслось, что Вы так мрачны?  — вздохнула Адель, и морщины на лице Садо разгладились. Ему надлежит быть счастливым.        — От шума разболелась голова, — солгал он, но ответить принцесса уже не успела.       — Посмотри-ка, — Мартин усмехнулся, привлекая внимание Садо. Тот обернулся на отца. — С кем твой рыцарь воркует.       Александр не хотел смотреть, но Годдарт неизбежно приковывал к себе его взор.        Чуть склонившись к Маргарет, он оживленно переговаривался — и лицо его выражало почтительное благоговение. Уперевшись в деревянный бортик рукой, Годдарт потянулся вперед, позволяя девушке оставить на щеке ласковый поцелуй.         Садо сжал край колыбели, и она на мгновение прекратила качаться — Адель накрыла его ладонь своей, но он поспешно отдернул руку, точно коснулся края подола, запятнанного дорожной грязью.        Мартин наблюдал за ним с нескрываемой издевкой.        — Ланкастеры своего шанса не упустят, — хохотнул он. — Залезут в любую щель ради наживы.       — Отец, — Садо прервал его. — Это лишь гнусные слухи. Будь у Вас доказательства, что они причастны к голоду...        Годдарт не стал бы искать общества людей, предавших корону.        Но отец прав. Грязь, поднимающаяся от этой семьи, оставляла пятна на всех, к кому прикасалась.        Садо не мог пустить это на самотек. Он повернулся к супруге, взяв ее за руку — она смотрела на него столь оскорбленно, что от стыда сжалось сердце.        — Простите, дорогая. Я вынужден Вас оставить.       Плечи Адель и вовсе опустились. Он поднялся с жесткого кресла, отделанного темным деревом и позолотой, и покинул балконную ложу. Мартин не стал его останавливать.        Годдарт уже вернулся с арены, когда Александр, спустившись по лестницам, прошел в ближайшую залу, отведенную участникам турнира.        — Годдарт, — он казался строгим, но обида все равно пробивалась сквозь холодность его тона. Когда-то рядом с ней жила нежность; теперь же осталась лишь горечь. — Пройдите в мой кабинет, как будете готовы.        Удивленно вскинув брови, Годдарт проводил принца взглядом, так и не решившись окликнуть его. Мгновение — и Садо скрылся за поворотом, оставив возлюбленного в растерянности.       — Харкоф, твой удар был великолепен! — от неожиданности Годдарт вздрогнул, когда чья-то тяжелая ладонь опустилась на спину. Он резко обернулся. — Твоя дама, должно быть, не находит себе места от гордости. Такую победу можно посвятить только самой достойной.       Годдарт улыбнулся, двинув плечом — гордость и ничего боле.        — Благодарю, — на выдохе ответил он. — Вы и сами недурны, сэр Спенсер.        Прежде чем Спенсер успел открыть рот, Годдарт добавил:        — С Вашего позволения, вынужден откланяться. Долг зовет, — бросив напоследок учтивый кивок, он тут же развернулся. Не было смысла медлить: разговора с Александром все равно не избежать.       Каменные ступени не могли приглушить грохота его шагов, а напыщенная маска беспристрастности не могла скрыть волнения — редки были моменты, когда Александр дозволял им находиться наедине. Всегда в кругу придворных или семьи.        Слуги, встречавшиеся по пути, смиренно склоняли головы, но Годдарт не обращал на них никакого внимания. Все его существо, будто под властью чар, было приковано к дубовым дверям кабинета. За ними скрывались тени прошлого — их уединение от чужих глаз под покровом ночи.       Годдарт постучал и замер.       — Проходите, — Садо выдохнул, отвернувшись от окна. Руки предательски дрожали.       Каждая книга, каждое письмо, каждая запись — все было на его столе разложено аккуратно, ровно, симметрично. По цветам, по алфавиту и размерам — Садо соблюдал в кабинете такой порядок, что, пока он ждал Годдарта, ему ничего не оставалось, кроме как пытаться оттереть невидимое глазу пятно с оконной рамы.        Александр сложил ладони за спиной, пытаясь спрятать дрожь и царапины, преследовавшие его со дня их разлуки. Вновь все тело зудело так, словно его искусали комары — только их пора еще не пришла.         — Вы желали меня видеть, Ваша Светлость, — Годдарт проскользнул внутрь, окидывая до боли знакомую приемную взглядом. С его последнего визита ничего не изменилось — ни для интерьера, ни для Садо.       До сих пор Хостиль не мог смотреть на Годдарта спокойно — внутренности скручивались в пружину, грозясь разорвать его изнутри. И ни свадьба, ни рождение сына не могли этого изменить.       — Какие отношения Вас связывают с госпожой Ланкастер? — спросил Садо тихо, будто слова давались ему через силу.        — Я имею честь пользоваться благосклонностью госпожи, — ответил он без толики стеснения, пускай и перехватило дыхание. С чего столь непристойные вопросы?       Садо опустил взгляд, собираясь с мыслями.       — Шесть лет назад они уже продемонстрировали свою преданность короне.             — К чему Вы клоните? — сохранить ровный тон удалось лишь благодаря невероятному усилию воли. Бесчестные намеки были ему отвратительны, особенно когда мишенью становились те, к кому он успел проникнуться симпатией.       — Вы близки к моей семье, — Александр коснулся пальцами холодной поверхности письменного стола — искал опору. — Не хотелось бы, чтобы на Вашу репутацию легла тень.        — Я ценю Вашу заботу, — осторожно отозвался Годдарт, — но я сам в ответе за свое доброе имя. И если на него ляжет тень, то только от моих проступков, в коих я могу повиниться. А повиниться мне не в чем.       — Годдарт, — Садо произнес мягче. Он рассматривал любимое лицо, но мир содрогался всякий раз, когда их взгляды пересекались. — Я прошу Вас. Откажитесь от притязаний на эту женщину.        Повисла тишина — тяжелая, вязкая и осязаемая. Только теперь Харкоф позволил себе нахмурить брови, до крови закусывая щеки изнутри — по языку прокатился привычный металлический привкус.        Дело вовсе не в пошатнувшейся чести его дома или милости Его Величества, а в ослепляющем Александра эгоизме.       Пока Садо дозволялось строить собственную жизнь, ему предписывалось застыть в роли, однажды столь удобной принцу. И неважно, что чувства не исчезают по первому указу, что Годдарт — не безмолвная тень при дворе, а человек со своими желаниями и волей.       — Что говорит в Вас, Ваша Светлость — ревность или жестокость? — плечи дернулись в тщетной попытке избавиться от незримых оков.  — Неужели в Ваших мыслях я не достоин и толики того счастья, что Вам даровано?       Счастья, что Вам даровано?        Садо замер, не находя слов, вцепившись в край стола до побелевших костяшек, словно без этой опоры он не сумел бы устоять на ногах.       — Чем я заслужил Вашу немилость? — выпалил Годдарт, не в силах справиться с охватившим его возмущением. Горечь стягивала горло. Он шумно вздохнул, поджав губы. — В чем я провинился?        Вопрос выбил воздух из легких.       Никогда, никогда уже не вернуть прошлого.        Годдарт хотел жить дальше, а Садо оставалось лишь тонуть в воспоминаниях. В ревности, в обиде, в зависти.        Годдарт больше его не любил.        — Как… — голос задрожал, срываясь, глаза заблестели. — Как Вы смеете, Харкоф? Я передал Вам слова отца.       Но Годдарт молчал, и Садо чувствовал, как с каждой секундой и без того хрупкое самообладание ускользало от него.        — Уходи, — рвано выдохнул он, отвернувшись, не позволив Годдарту увидеть гримасу боли, исказившую бледное лицо.       Рыцарь раздраженно фыркнул — какая наглость, разговаривать с ним в таком тоне, после всего, что им пришлось вместе пройти! Спорить не было никакого смысла. Он не позволит оскорблять ни себя, ни честь Ланкастеров.       Дверь захлопнулась за его спиной.        Садо медленно опустился за стол, зарываясь пальцами в кудрявые волосы — сжимая так сильно, будто хотел вырвать их с корнем.        Годдарт больше его не любил.        Как трус, как малодушный мальчишка, Садо прикрылся приказом отца — а толку? Годдарт знал Александра всего, целиком, от кончиков волос до белых отметин на ногтях — раскусив его ложь, он уже никогда его не простит.       Маленькая, потаенная мечта, что однажды все станет как прежде, разрушилась. Садо не о чем было думать перед сном, обнимая все такую же костлявую и холодную жену.        Не замирало сердце, ведь Годдарт отныне на него не смотрел — и без его синих глаз Садо заметил, как серо небо над их королевством.