Второй шанс для выдуманного мира

Декабрь в Хогвартсе стоял снежный и морозный. Замок украсили к Рождеству: в Большом зале высились двенадцать елок, с потолка сыпался зачарованный снег, а в коридорах пахло имбирем и хвоей. Приближались каникулы. За три с половиной месяца мы сдружились. Не то чтобы мы стали какой-то легендарной компанией – просто сидели вместе за столом, вместе ходили на уроки, вместе смеялись над дурацкими шутками Джеймса и вместе влипали в мелкие неприятности. Мы узнали друг друга достаточно, чтобы понимать без слов: когда Римус возвращается бледный и молчаливый, после нескольких дней отсутствия по семейным обстоятельствам, его лучше не трогать, а просто пододвинуть к нему кружку горячего чая; когда Сириус замолкает, глядя на огонь, – не лезть с вопросами, а просто сидеть рядом; когда Питер начинает заикаться – перевести разговор на другую тему. Мы стали командой. Не идеальной, не героической – просто своей. Сириус за эти месяцы стал мне особенно близким другом. Не больше – нам было по одиннадцать, и все это было по-детски просто. Просто он понимал то, чего не понимали другие. Когда он рассказывал о своей матери, о письме, где отец назвал его «позором семьи», я не говорила «ой, как жалко», не пыталась утешать – я просто слушала. И он ценил это. А когда я рассказывала ему о Типси, о том, как она единственная заботилась обо мне все детство, он слушал в ответ – не перебивая, не отшучиваясь. Однажды вечером, за неделю до каникул, мы сидели вдвоем у камина в полупустой гостиной. Джеймс и Римус ушли играть в шахматы, девчонки поднялись в спальню. Сириус помешивал кочергой угли и вдруг сказал: – Знаешь, Дрюит, я рад, что ты есть. Ты не пытаешься меня переделать. Не говоришь, что все наладится. Просто... слушаешь. – А что еще делать? – пожала я плечами. – Ты сам знаешь, что все не наладится. У тебя родители не изменятся. У меня тоже. Он кивнул. – Жаль, что ты уезжаешь на каникулы. Я надеялся, ты останешься. – Я бы хотела. Но родители не подписали разрешение. Дрюиты должны быть дома на Рождество. Так положено. – «Так положено», – передразнил он. – Ненавижу эту фразу. У меня дома все тоже «так положено». «Так положено» целовать край материнской мантии. «Так положено» не разговаривать с магглами. «Так положено» ненавидеть всех, кто не чистокровный. – Поэтому ты сбежал от них? Ну, не буквально сбежал, а... выбрал другое? – Ага. – Он усмехнулся. – А ты? – Я тоже выбрала, – сказала я. – И теперь мне за это придется ответить. Он посмотрел на меня серьезно. – Ты боишься? – Немного, – призналась я. – Мой отец... он не кричит. Он хуже. Он говорит тихо, спокойно, и от этого еще страшнее. Сириус помолчал. Потом сказал: – Если что – пиши. Я буду в замке. Мы с Римусом остаемся. – Обязательно. На том и разошлись. Утром двадцатого декабря Хогвартс-экспресс увез меня из замка. Сириус и Римус махали нам с платформы. Джеймс, ехавший домой, всю дорогу обсуждал рождественское меню. Лили рассказывала о сестре. Эти двое в последнее время неожиданно заобщались и иногда можно была увидеть, как они с жаром спорят о какой-то мелочи. Я смотрела в окно и чувствовала, как с каждым километром внутри нарастает холодное, липкое беспокойство. На Кингс-Кросс мы попрощались. Джеймс хлопнул меня по плечу, Лили обняла – неожиданно тепло. А потом они ушли, и я осталась одна. Порт-ключ – старая серебряная ложка с гербом Дрюитов – перенес меня к воротам поместья. Дом встретил тишиной – глухой, мертвой тишиной нетопленого склепа. Снег скрипел под ногами, пока я шла по аллее к парадному входу. Слуги не вышли. Свет горел только в кабинете отца. Дверь была не заперта. В холле было холодно. Фамильные портреты смотрели на меня с привычным осуждением. Я не обратила на них внимания. – Алина. Мать стояла на лестнице – прямая, в темно-синей мантии, с идеально уложенными волосами. Лицо ее было холодным и пустым, как маска. – Матушка. – Ты опоздала. Переоденься в подобающую мантию и спускайся в кабинет отца. Он ждет. – Что-то случилось? – Отец хочет с тобой поговорить. Не заставляй его ждать. Она развернулась и ушла. Ни слова о том, как прошел семестр. Ни слова о том, скучала ли она. Я поднялась в свою комнату. Здесь ничего не изменилось – кровать, шкаф, книги. Но Типси не вышла встречать. Обычно она ждала меня здесь, бросалась обнимать, засыпала вопросами. Сегодня ее не было. И от этого стало по-настоящему страшно. Я переоделась в зеленую мантию и спустилась в кабинет. В кабинете отца было темно и душно. Окна задернуты, только камин давал свет – багровые отблески плясали на стенах. Отец сидел за столом, мать стояла у окна. – Садись, – сказал он. Я села. Отец смотрел на меня долго, не мигая. Потом заговорил – тихо, спокойно, и от этого спокойствия внутри у меня все заледенело. – Ты разочаровала меня, Алина. Я промолчала. – Гриффиндор, – продолжил он. – Факультет грязнокровок и предателей крови. Факультет, который недостоин нашей семьи. Ты завела дружбу с магглорожденной Эванс, с полукровкой Люпином, с Блэком, который предал свой род. Ты ни разу не написала нам отчета о своих успехах. Ты вела себя как... как обычный ребенок, а не как наследница рода Дрюит. – Я писала, – сказала я. – Каждые две недели. – Ты писала пустые формальности. «У меня все хорошо, уроки интересные, друзья хорошие». Это не отчет. Это отписка. Он взял со стола пачку писем – моих писем, которые я отправляла через школьную сову, – и швырнул их в камин. Они вспыхнули и сгорели в несколько секунд. – А еще, – продолжал он, – я узнал, что ты переписываешься с домовым эльфом. Мое сердце упало. – Да, – подтвердила я. – Типси – мой друг. Она заботилась обо мне, когда вам было не до меня. – Она – вещь, – процедил отец. – Собственность. Инструмент. А ты унизила наш род, поставив ее выше крови. Ты просила хогвартс-эльфов передавать ей письма. Ты скучаешь по ней. У меня перехватило дыхание. Я вспомнила это письмо. Я думала, это останется между нами. – Ты хоть понимаешь, что ты наделала? – спросил отец. – Если кто-то узнает, что дочь Дрюитов дружит с эльфами, с магглорожденными, с предателями крови – нас перестанут уважать. Понимаешь? – Мне все равно, – сказала я. – Я не буду извиняться за то, что ценю тех, кто меня любит. Тишина. Затем он встал. – Хорошо. Он кивнул матери, и она дернула за шнурок колокольчика. Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошла Типси. Я не узнала бы ее, если бы не глаза. Те же огромные, всегда теплые глаза, которые смотрели на меня с тревогой и любовью. Но во всем остальном она изменилась. Она похудела. Ее наволочка – единственная одежда, которую ей дозволяли, – была порвана на плече и испачкана чем-то темным. На тонких руках синели кровоподтеки. Она дрожала – мелко, безостановочно, как от холода, хотя в кабинете было жарко от камина. Увидев меня, она дернулась вперед, но тут же замерла, опустив голову. – Мисс Алина... – Типси! Я попыталась вскочить, но отец взмахнул палочкой, и невидимые путы прижали меня к стулу. Я не могла пошевелить и пальцем. Могла только сидеть и смотреть. – Ты переписывалась с этой тварью, – произнес отец, обходя стол и приближаясь к Типси. – Ты делилась с ней своими мыслями. Ты просила ее «беречь себя». Ты писала, что скучаешь. Ты – дочь древнего рода – скучаешь по эльфу. – Она заботилась обо мне, когда я болела! – выкрикнула я. – Когда у меня была лихорадка и вы даже не зашли проверить, жива ли я! Она сидела со мной ночами, она... – Молчать! Он взмахнул палочкой, и заклинание заткнуло мне рот. Я не могла издать ни звука. Отец подошел к Типси. Она дрожала все сильнее, не поднимая головы. – Ты поощряла непослушание моей дочери, – сказал он ей. – Ты принимала письма тайком от меня. Ты давала ей советы, как скрывать переписку. Ты забыла свое место. И за это ты будешь наказана. Я замычала, пытаясь вырваться из пут. Бесполезно. В руке отца материализовалась магическая плеть – длинная, светящаяся голубоватым светом, потрескивающая, словно молния. Типси, увидев ее, тихо всхлипнула и закрыла глаза. Первый удар. Хлесткий, резкий звук разнесся по кабинету. Типси вскрикнула – тонко, жалобно – и пошатнулась. Второй удар. Она упала на колени, закрывая голову руками. – Не надо! – закричала я, но заклинание глушило мой голос, и с губ срывалось только невнятное, отчаянное мычание. Слезы текли по щекам, застилали глаза, мешали дышать. Я дергалась в путах, но те держали крепко. – Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! Третий удар. Четвертый. Пятый. Я считала их – не потому, что хотела, а потому, что больше ничего не могла делать. Просто считать. Раз, два, три. Типси уже не кричала – только скулила, свернувшись на полу клубком. Ее наволочка пропиталась кровью. – Прекрати! – закричала я, и в этот раз заклинание почему-то ослабло. Может, отец сам снял его, чтобы слышать мой голос. – Прекрати, пожалуйста! Я сделаю все, что хочешь! Я перестану с ней переписываться! Я перестану дружить с кем угодно! Только не трогай ее! Пожалуйста, папа! Пожалуйста! Отец остановился. Повернулся ко мне. На его лице было странное выражение – смесь брезгливости и интереса. – Папа? – переспросил он. – Ты назвала меня «папа»? Ты не называла меня так с трех лет. Что ж... видимо, ты действительно привязана к этой твари. – Да, – прошептала я. – Привязана. И если вам нужно кого-то наказать – накажите меня. Возьму все наказание на себя. Только отпустите ее. Молю. Он хмыкнул. – Что ж, хорошо. Ты хочешь взять наказание на себя? Да будет так. Он взмахнул палочкой, и я почувствовала, как чары, удерживавшие меня на стуле, исчезли. Я упала вперед, ударившись коленями о каменный пол, но тут же попыталась подняться – и не смогла. Новое заклинание пригвоздило меня к месту. Я стояла на коленях, согнувшись, не в силах пошевелиться. Отец подошел ближе. Я стояла на коленях, не в силах подняться, и смотрела на него снизу вверх. Его серые глаза – такие же, как у меня, – были пусты. Ни злости в них не было, ни колебания, ни искры чего-то человеческого. Только спокойное, деловое удовлетворение человека, который наконец навел порядок. – Ты просила наказать тебя, – сказал он почти задумчиво. – Ты готова нести ответственность. Это похвально. Жаль, что твоя храбрость направлена не в то русло. Из тебя вышел бы отличный слизеринец. Он поднял палочку. – Круцио. Сначала – ничего. Короткий миг тишины, за который я успела вдохнуть. А затем тело перестало быть моим. Это не было похоже на удар или ожог – знакомые вещи, которые мозг умеет опознать и классифицировать. Здесь не было ничего знакомого. Боль не приходила из какого-то одного места – она включилась везде одновременно, как если бы каждая клетка моего тела вдруг вспомнила, что умеет страдать, и закричала в голос. Мышцы скрутило судорогой, кости загудели, будто по ним били молотом, а нервы вспыхнули, как сухая солома от одной искры. Я даже не поняла, что падаю, – просто в какой-то момент пола под коленями не стало, и я рухнула на бок, выгнувшись дугой. Собственный крик я услышала не сразу. Сначала он был где-то снаружи – далекий, надрывный, нечеловеческий вой, – и только спустя несколько бесконечных секунд до меня дошло, что этот звук рождается в моем горле. Что это я так кричу. Я, одиннадцатилетняя девочка, лежу на каменном полу в кабинете собственного отца и вою, как раненое животное. Слезы текли по щекам, но я не чувствовала их. Губы разбились о зубы, и рот наполнился соленым железным привкусом, но я не замечала. Время исчезло – осталась только эта секунда, растянутая до размеров вечности. Я не помнила, кто я, не помнила, где я, не помнила, что когда-то не было больно. Мне казалось, я всегда лежала здесь, на этих камнях, и всегда кричала. Где-то далеко, на самом краю сознания, звучал еще один голос – тонкий, срывающийся, полный ужаса. Типси. Она звала меня, плакала, захлебывалась собственными рыданиями. Я не могла ей ответить. Я даже не могла посмотреть в ее сторону. Все, что у меня осталось, уходило на то, чтобы дышать – вдох, выдох, вдох, – и каждый вдох разрывал грудную клетку изнутри. А потом все закончилось. Круциатус отпустил разом, будто лопнула натянутая струна. Я обмякла на полу, мелко дрожа, прижимаясь щекой к холодному камню. Холод был первым, что я почувствовала, – и это было почти приятно. Почти как спасение. Тело больше не горело – оно превратилось в пустую оболочку, легкую и чужую. Я попробовала пошевелить пальцами. Пальцы дрогнули, но не послушались. Я попробовала что-то сказать. Из горла вырвался только сиплый, сдавленный хрип. Типси уже была рядом. Откуда у нее взялись силы – не знаю. Она, избитая, дрожащая, едва стоящая на ногах, подползла ко мне, приподняла мою голову и положила к себе на колени. Ее ладошки, маленькие и шершавые, гладили мои волосы. – Мисс Алина, мисс Алина... – шептала она, захлебываясь слезами. – Простите Типси, это Типси во всем виновата, Типси не должна была... – Не... – выдохнула я. Язык казался чужим, губы не слушались. – Не ты. Больше я ничего не могла сказать. Да и не нужно было. Она поняла. Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги – тяжелые, отцовские, и легкие, материнские, – удалились. Они ушли. Просто ушли, оставив нас на полу: избитую эльфийку и их дочь, которая все еще не могла пошевелиться. Типси плакала надо мной – беззвучно, крупными каплями, которые падали мне на лоб и стекали по виску, как теплый дождь. Я лежала, уткнувшись лицом в ее колени, и чувствовала только одно: ее руки. Ее дрожащие, израненные руки, которые все равно гладили меня по голове, потому что она не умела иначе. – Все прошло, – прошептала я непослушными губами. – Слышишь, Типси? Все прошло. Мы живы. Она всхлипнула и прижалась лбом к моему плечу. – Мисс Алина... – Мы живы, – повторила я. – А значит, мы справились. Я не знала, правда ли это. Но сказать это было важно. Для нее. И для меня. – Запомни этот день, Алина. Судя по звукам, отец вернулся. Видимо, забыл что-то сказать. – Это был урок. Ты – Дрюит. И ты будешь вести себя как Дрюит. Или в следующий раз, – он сделал паузу, – твоя эльфийка не выживет. Шаги. Скрип двери. Голос матери – кажется, она что-то сказала про то, что «не стоило так сильно». Отец что-то ответил. Я не разобрала слов. Да мне было и все равно. Я лежала на холодном полу, прижимаясь щекой к коленям Типси, и беззвучно плакала. Оставшиеся дни каникул прошли как в тумане. Типси, превозмогая боль в избитом теле – каждое движение отдавалось в ее спине, там, где плеть рассекла кожу до мяса, – подняла меня с пола. Как она, ростом едва достающая мне до пояса, сумела дотащить меня до спальни по лестнице, я не знаю до сих пор. Помню только ее голос – сбивчивый, задыхающийся: «Мисс Алина, пожалуйста, еще немного, еще чуть-чуть, вот так, обопритесь на Типси...» Она уложила меня в кровать. Укрыла одеялом – тем самым, старым, с вышитыми по краю маргаритками, под которым я спала с детства. Камин она разожгла сама – магия домовых эльфов не требует палочки, но каждое заклинание давалось ей с трудом, и я видела, как она морщится, прижимая руку к груди. Потом она принесла чай – горячий, сладкий, – и попыталась напоить меня с ложки. У меня не было сил даже приподнять голову. Я лежала в лихорадке. Мадам Помфри, окажись она рядом, сразу определила бы последствия Круциатуса: мышечные спазмы, частичный паралич конечностей, скачки температуры, тремор. Но мадам Помфри была в Хогвартсе, а здесь, в доме Дрюитов, не было никого, кто умел лечить последствия Непростительных заклинаний. И никого, кто захотел бы. Меня то накрывало жаром, так что одеяло становилось невыносимо тяжелым, и я сбрасывала его, дрожа всем телом, – то пробирал озноб до самых костей, и тогда я сворачивалась в клубок, стуча зубами, и никакие одеяла не могли согреть. Перед глазами плыли круги, языки пламени из камина двоились и троились. Каждое движение – даже просто перевернуться на другой бок – отдавалось болью в позвоночнике. Дышать было трудно: казалось, грудную клетку стянули железным обручем, и с каждым вдохом обруч затягивается все туже. Я то проваливалась в тяжелый, мутный сон без сновидений – черный, как омут, – то выныривала обратно, в холодную темноту комнаты, и не сразу понимала, где нахожусь и почему мне так плохо. Типси не отходила от меня все это время. Я не знаю, спала ли она вообще. Каждый раз, когда я открывала глаза – днем ли, ночью ли, – она была рядом. Сидела на стуле у кровати, так близко, как только могла, и смотрела на меня своими огромными, полными тревоги глазами. Когда меня начинало трясти, она подтыкала одеяло. Когда я металась в жару, она клала мне на лоб прохладный компресс – тряпочку, смоченную в ледяной воде, – и шептала что-то успокаивающее. Когда я пыталась пить, она поддерживала мою голову, чтобы я не захлебнулась. Когда меня рвало от боли – а это случалось несколько раз, – она убирала все, не говоря ни слова упрека, и снова поила меня водой. Я видела, что ей самой плохо. Она двигалась медленно, как сломанная кукла – каждое наклонение давалось ей с трудом. Временами она замирала на полпути, прижимала руку к пояснице и стояла так несколько секунд, закрыв глаза, собираясь с силами. Спина под наволочкой была исполосована – я заметила край багрового рубца, когда она однажды повернулась ко мне боком, и меня замутило от одного вида этого. Ей бы самой лежать, пить зелья, восстанавливаться. Но она не жаловалась. Домовые эльфы не умеют жаловаться – их этому не учили. Они умеют только служить. Однажды ночью – кажется, на третий день, но я не была уверена, потому что время потеряло всякий смысл, – я проснулась от того, что Типси плакала. Тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в край моего одеяла. Плечи ее вздрагивали. Она думала, что я сплю. – Типси, – прошептала я, и голос прозвучал как чужой: сиплый, слабый, едва слышный. Она вздрогнула и подняла голову. Глаза у нее были красные, распухшие. – Мисс Алина! Простите, Типси не хотела вас будить, Типси... – Иди сюда. Она не поняла. Я с трудом подвинулась – каждое движение простреливало болью в боку, – и похлопала по одеялу рядом с собой. – Ложись. Тебе тоже нужно поспать. Хотя бы час. – Но мисс Алина... эльфы не спят в хозяйских кроватях... это неправильно... – Типси. – Я нашла в себе силы взять ее за руку – маленькую, сухую, всю в ссадинах и мозолях от работы. – Ты единственная, кто любит меня. Ты моя семья. А в семье все спят, где хотят. Ложись. Она заколебалась, глядя на меня огромными, полными слез глазами. Потом, очень осторожно, забралась на кровать и легла с краешку, боясь прикоснуться ко мне, боясь побеспокоить, боясь быть лишней. – Типси. – Да, мисс Алина? – Я тебя не брошу. Никогда. Слышишь? Она всхлипнула – громко, сдавленно, как ребенок, которого наконец-то обняли после того, как долго-долго не обнимал никто, – и прижалась лицом к моему плечу. Ее слезы просочились сквозь ткань рубашки, горячие и мокрые. Я гладила ее по голове, чувствуя, как дрожат ее плечи, и думала о том, что когда-нибудь мой отец ответит за каждую ее слезу. Когда-нибудь он заплатит за каждую секунду этого кошмара. Когда-нибудь. Сейчас я не могла ничего. Я была просто одиннадцатилетней девочкой, которая два дня назад впервые испытала на себе Круциатус и до сих пор не могла поднять руку без того, чтобы мышцы не свело судорогой. Но когда-нибудь я вырасту. И тогда... Тогда он пожалеет. На четвертый день я смогла сесть в кровати без посторонней помощи. Мир все еще плыл перед глазами, руки дрожали, а в висках стучало, но это был прогресс. Типси принесла бульон – легкий, куриный, – и я съела почти полтарелки, хотя каждый глоток давался с трудом. Она смотрела на меня с такой гордостью, будто я только что выиграла кубок Хогвартса. На пятый день я встала. Сделала три шага до окна, держась за стену, и посмотрела на заснеженный сад. Потом еще три шага обратно и рухнула в кровать, вымотанная до предела. На шестой день я написала письмо Сириусу. Всего два слова: «Я жива». Пальцы не слушались, строчки плясали, перо дважды выпадало из рук. Я не стала писать о том, что случилось. Не стала объяснять. Это было слишком – для письма, для пергамента, для него. Я расскажу потом. При встрече. Если смогу. Типси отнесла письмо к сове. Та взмахнула крыльями и улетела в снежную ночь – к Хогвартсу, к друзьям, к единственному месту, где меня ждали. Рождество пришло и ушло, не оставив следа. В доме Дрюитов не было елки – мать сочла ее «излишней маггловской традицией». Не было подарков – я получила их еще в школе, до отъезда. От Лили – маленький флакончик духов с запахом ландыша и записку: «С Рождеством! Надеюсь, у тебя все хорошо». Я спрятала флакончик под подушку. Джеймс подарил зеркало-близнец, благодаря которому можно болтать на расстоянии. Питер – маггловский шоколад, до безумия вкусный. Римус – книгу по чарам, довольно интересную. А Сириус – кулон, оказавшийся сломанным маховиком времени, вместе с запиской: «У Блэков полно фамильных драгоценностей, но все они проклятые. А эта – просто красивая. И царапина... ну, мы тоже все в царапинах». Я перечитывала эти записки каждый день. Они были единственным, что напоминало: где-то есть другая жизнь. Рождественский ужин прошел в гробовой тишине. Отец сидел во главе стола, мать – напротив. Я ковыряла еду в тарелке, не в силах проглотить ни куска. Никто не говорил. Никто не спрашивал, как я себя чувствую. Никто не делал вид, что этого разговора в кабинете не было. Мы просто сидели и молчали, и это молчание было страшнее любого крика. Я считала дни. Один. Два. Три. До возвращения в Хогвартс оставалось все меньше. До встречи с друзьями. До того момента, когда я снова окажусь в замке, за столом Гриффиндора, среди смеха и тепла. Еще я думала. Будь у меня сознание настоящего ребенка, я бы не выдержала. Просто сломалась либо же умерла от болевого шока. Несмотря на отсутствие воспоминаний о прошлой жизни, я была взрослее. Не умом — оболочкой. Как будто меня кто-то загрузил в детское тело, но настройки «терпимость» и «анализ» оставил старые. И это было преимуществом. А пока... Пока нужно было просто вернуться.