Второй шанс для выдуманного мира

Поезд прибыл в Хогсмид поздним вечером. За окнами вагона мелькали фонари станции, размытые пеленой снега, который валил не переставая. Студенты, уставшие после долгой дороги, потянулись к выходам, кутаясь в шарфы и мантии. Я задержалась в купе, дожидаясь, пока основная толпа схлынет. Спешить мне было некуда и незачем – чем меньше глаз, тем лучше. Последние дни каникул прошли так же, как и первые: в тишине, в холоде, в редких переглядываниях с матерью за общим столом. Отец больше не заговаривал со мной. Я не знала, радоваться этому или бояться. Типси старалась не попадаться ему на глаза и, кажется, преуспела – по крайней мере, когда я уезжала, она была жива и даже чуть менее бледна, чем в первые дни. Эльфийская регенерация делала свое дело: раны на ее спине затянулись, синяки побледнели, движения стали легче. Она проводила меня до дверей, сжимая мои руки в своих маленьких ладонях, и прошептала: «Типси будет ждать мисс Алину». Я лишь слабо улыбнулась ей в ответ и кивнула. Больше обмениваться письмами мы не будем. Не потому, что не хотели, – а потому, что одно-единственное перехваченное письмо могло стоить ей жизни. Отец ясно дал понять, что второго предупреждения не будет. Со мной все обстояло иначе. Магия домовых эльфов на меня не действовала. Я восстанавливалась медленно, трудно, с откатами: вроде бы становилось легче, а потом – резкая боль в спине, отнимавшая дыхание, или приступ дрожи, который не проходил часами. Руки все еще подрагивали – не так сильно, как в первые дни, но достаточно, чтобы я пару раз пролила чай. Под глазами залегли тени, которые не скрывала даже самая яркая магия. Я похудела – мантия висела на плечах свободнее, чем раньше. Но ходила я сама, говорила связно и даже могла улыбаться, если требовалось. Этого было достаточно. Я накинула капюшон, взяла чемодан и вышла на платформу. Морозный воздух обжег легкие. Вокруг смеялись, обнимались, перекрикивались; кто-то уже карабкался в экипажи, запряженные фестралами, кто-то тащил друга к каретам, обещая «немедленно все рассказать». Я стояла на краю платформы, пропуская чужие радости мимо ушей, и думала, как бы понезаметнее добраться до замка. – Алина! Голос Джеймса я узнала сразу – даже не по звуку, а по интонации, в которой смешивались радость, облегчение и какая-то особенная, поттеровская бесцеремонность. Он пробился ко мне сквозь толпу, расталкивая старшекурсников плечами, и замер в двух шагах. Улыбка сползла с его лица мгновенно. Так быстро, будто ее стерли ластиком. – Мерлин великий, – выдохнул он. – Что с тобой случилось? Он смотрел на меня во все глаза, и в этих глазах, обычно озорных и смешливых, плескался самый настоящий ужас. Я видела, как он подмечает детали: тени под глазами, слишком свободную мантию, подрагивающие пальцы, которые я поспешно сжала в кулак. Джеймс Поттер, который никогда не лез за словом в карман, сейчас просто стоял и молчал, и от этого молчания мне стало не по себе. – Все нормально, – сказала я. – Просто... – Нет. – Он шагнул ближе. – Не «просто». Алина, ты выглядишь так, будто тебя месяц не кормили и пинали почем зря. Кто это сделал? Это твой отец? Я же знаю, что ты не хотела ехать домой. Если он хоть пальцем тебя тронул, я... – Джеймс. Я положила руку ему на плечо – осторожно, потому что любое резкое движение все еще отдавалось где-то внутри тупой ноющей болью. Он замер. – Я расскажу. Только не здесь. – Ладно, – сказал он после паузы. – Ладно. Но ты идешь со мной. И чемодан давай. Нет, даже не спорь. Давай сюда. Он выхватил чемодан у меня из рук прежде, чем я успела возразить, и зашагал к экипажам, то и дело оглядываясь – будто боялся, что я исчезну, стоит ему отвернуться. В экипаже он молчал. Только смотрел на меня – пристально, хмуро, – и я чувствовала, как под этим взглядом моя решимость «держаться нормально» начинает трещать по швам. В гостиную я вошла последней. Джеймс всю дорогу от экипажей шел на полшага впереди, будто прокладывал мне путь сквозь невидимые препятствия. Он все еще молчал – только один раз обернулся, когда я споткнулась о край ковра, и тут же подхватил меня под локоть. Я не стала вырываться. Прикосновение было теплым, осторожным – совсем не похожим на обычные поттеровские хлопки по плечу. Портрет Полной Дамы приоткрыл глаза, увидел нас и без обычных комментариев пропустил внутрь. Видимо, у меня на лице было написано что-то такое, что даже портреты не решались шутить. В гостиной горел камин. Здесь было тепло, пахло деревом и чем-то сладким – наверное, печеньем, которое Мэри таскала с кухни. И здесь были они. Все. Лили, Мэри, Марлен, Алиса, Эммелина. Сириус, Римус, Питер. Они сидели у камина, но не так, как обычно – не развалившись в креслах с учебниками на коленях. Они ждали. Я поняла это по тому, как тихо стало, когда я вошла. По тому, как Лили поднялась с дивана и сделала шаг навстречу, а потом замерла. – Мерлин великий, Алина, – выдохнула Мэри. Никто не смеялся. Никто не спрашивал, как прошли каникулы, не хвастался подарками, не жаловался на домашнее задание. Они просто смотрели. На мои тени под глазами, на осунувшееся лицо, на дрожащие руки, которые я забыла спрятать в карманы. Лили подошла первой. Взяла мои руки в свои – молча, без единого вопроса, – и просто держала их, пока я не перестала дрожать. Или пока дрожь не стала чуть менее заметной. От ее ладоней шло тепло, и это было первое тепло за все каникулы, которое не было связано с Типси. – Что случилось? – спросила она тихо. Не требовательно – участливо. Так, будто ответ был не важен. Важно было только то, что я здесь. – Наказание, – сказала я коротко. – Отца. Повисла тишина. Потом Марлен вскочила с кресла с перекошенным от ярости лицом и разразилась отборной бранью. Я не стала ее останавливать. Когда Мэри ахнула и зажала рот ладонью, а Алиса побледнела, я просто стояла и принимала их гнев, их страх, их невысказанное «почему ты не написала?». – Я серьезно, – продолжила Марлен, понижая голос, но не убавляя ярости. – Кто он такой, чтобы... Ты же его дочь! Как можно... – Можно, – тихо сказал подошедший Сириус. Он не спрашивал, что случилось. Он смотрел на меня – и, кажется, все понимал без слов. Его лицо было бледным, а глаза – темными от гнева, который он едва сдерживал. – У нас дома тоже можно все. Если ты «позоришь род». Он не обнял меня, не стал задавать вопросов. Просто встал рядом – так, что его плечо почти касалось моего и я могла слегка облокотиться, – и от этого молчаливого присутствия стало немного легче. Римус, стоявший за его спиной, молча протянул мне плитку шоколада. Я взяла. Руки дрожали, и он это заметил, но ничего не сказал – только чуть нахмурился. Питер, выглядывавший из-за плеча Римуса, переводил взгляд с меня на Джеймса и обратно. На его лице застыло беспомощное выражение. – Это из-за нас? – спросил он вдруг, и голос у него сорвался. – Из-за того, что ты с нами дружишь? Со мной? Потому что я... потому что моя мама маггла? – Нет, – сказала я твердо. – Это не из-за тебя. И не из-за вас. Это из-за того, что мой отец – чудовище. Вы ни при чем. Питер неуверенно кивнул, но я видела – он не поверил до конца. Лили все еще держала меня за руки. Ее зеленые глаза блестели – от гнева или от подступающих слез, я не поняла. Может, от того и другого сразу. – Нужно рассказать Макгонагалл, – сказала она. – Или Дамблдору. Они могут... – Нет, – перебила я. – Лили, если я расскажу, они вызовут отца. Будет разбирательство. А пока оно будет идти, Типси... моя эльфийка... он убьет ее. Он сказал это прямо. Я не могу рисковать. Лили закусила губу. Я видела – она хочет возразить, но не находит слов. – Типси? – переспросила Мэри. – Это та эльфийка, о которой ты рассказывала? Которая заботилась о тебе? – Да, – сказала я. – Отец узнал, что мы переписывались. Он избил ее плетью у меня на глазах. А потом... – я запнулась, подбирая слова. – Он сказал, что если я еще раз опозорю семью, он ее убьет. Поэтому я не могу писать ей. Не могу просить о помощи. Не могу ничего. В гостиной стало так тихо, что я услышала, как потрескивают дрова в камине. – Он бил тебя? – спросил Сириус. Голос у него был ровный, но я видела, как он сжал кулаки. Я не ответила. Этого было достаточно. – Тогда надо сделать так, чтобы он больше никогда до тебя не добрался, – сказал Джеймс. Он наконец заговорил, и в его голосе звенела та же ярость, что и у Марлен. – И до твоей Типси тоже. – И как ты это предлагаешь? – спросила Марлен. – Мы же не можем просто пойти и... хотела бы я сказать «надрать ему задницу», но он взрослый волшебник, а мы – кучка первокурсников. – Мы можем научиться, – вдруг произнес Римус. Все повернулись к нему. Он, как обычно, выглядел спокойным, но в глазах горел тот самый огонек, который появлялся у него, когда он находил решение сложной задачи. – Я не говорю, что мы завтра же пойдем и вызовем его на дуэль. Но если мы начнем изучать защитные заклинания – настоящие, не те, что дают на уроках, – мы хотя бы сможем защитить себя. И Алину. И друг друга. А еще... – он помолчал, – можно поискать способ помочь Типси. Как сделать так, чтобы она больше не принадлежала семье Дрюит. – То есть украсть ее? – спросил Джеймс, и в его голосе прозвучал азарт. – Не украсть, – поправил Римус. – Освободить. Если домовой эльф получает одежду, он становится свободным. Это все знают. – Алина не может просто взять и дать ей одежду, – возразила Лили. – Если отец узнает, он убьет Типси раньше, чем она успеет выйти за дверь. – Значит, это должен сделать кто-то другой, – сказал Сириус. – Кто-то, кто не связан с домом Дрюитов. – Ты хочешь пробраться в поместье моих родителей? – я уставилась на него. – Сириус, это безумие. Там защитные чары, портреты-шпионы, эльфы, которые докладывают отцу о каждом шаге... – Я не говорю, что мы сделаем это завтра, – перебил он. – Но подумать стоит. А пока – учиться. Как сказал Римус: настоящие защитные заклинания. И искать информацию. – В библиотеке нет книг по боевой магии, – заметила Лили. – Только базовые защитные чары, которые мы и так проходим. – В обычной библиотеке – нет, – согласился Римус. – Но есть Запретная секция. Повисла пауза. Потом Джеймс широко улыбнулся – впервые за весь вечер. – Люпин, ты только что предложил нам нарушить школьные правила. Ты! Кто ты и что ты сделал с нашим Римусом? – Я серьезно, – не поддался на провокацию Римус. – Мы сможем достать книги, – уверенно произнес Сириус. – И выучить то, что не проходят в школе. Мне нравится эта идея. – Мне тоже, – кивнула Марлен. – И мне, – поддержала Мэри. – Если эти уроды думают, что могут безнаказанно мучить наших друзей, пусть готовятся к сюрпризу. Я обвела взглядом их лица – решительные, злые, горящие тем самым гриффиндорским огнем, который не гаснет даже перед лицом опасности, – и почувствовала, как к горлу подступает ком. Совсем не такой, как в кабинете отца. Теплый. – Вы... – начала я и запнулась. – Вы не обязаны... – Заткнись, Дрюит, – ласково сказал Сириус, положив ладонь на мою голову. – Конечно, обязаны. Мы – Мародеры. Помнишь? В этот вечер мы впервые за долгое время смеялись. Негромко, осторожно – но смеялись. И от этого смеха шрамы, оставленные отцовским Круциатусом, болели чуть меньше. Следующие несколько дней прошли в лихорадочной активности. Едва улеглась суета нового семестра, как мы приступили к делу. Римус составил список книг, которые могли содержать полезную информацию – в основном по дуэльной магии, щитовым чарам и защите от Темных искусств. Лили взяла на себя роль координатора: она лучше всех умела планировать и следить, чтобы никто не забыл про домашние задания. Мэри и Марлен работали в паре, прочесывая открытую часть библиотеки в поисках того, что могло пригодиться. Питер помогал, чем мог, – носил книги, делал выписки и вообще старался быть полезным, хотя я видела, что мысль о моем отце до сих пор гложет его. А по ночам мы – Джеймс, Сириус, Римус и я – снова накидывали Мантию-невидимку и шли в Запретную секцию. Это было совсем не похоже на наши осенние вылазки – веселые, полные смеха и предвкушения приключений. Теперь мы двигались молча, сосредоточенно, и каждый шорох заставлял нас замирать на месте. Филч стал будто еще бдительнее после каникул, а миссис Норрис, казалось, вообще не спала. Но мы были осторожны – осторожнее, чем когда-либо. Книги, которые мы находили, были старыми, пыльными и иногда опасными. Некоторые из них кусались, когда их открывали; другие были зачарованы так, что буквы расплывались перед глазами, не давая прочитать. Но мы справлялись. Римус, сидя при свете зачарованной свечи в нашей спальне, расшифровывал особо сложные тексты. Джеймс тренировался в защитных заклинаниях до хрипоты, повторяя движения палочкой снова и снова. Сириус читал все подряд, что касалось дуэлей, и запоминал заклинания с пугающей скоростью. Я тоже училась. Но главное – я училась принимать помощь. Это оказалось труднее, чем любые заклинания. Однажды вечером, когда все разошлись, Сириус нашел меня в гостиной. Я сидела у камина, завернувшись в плед, и смотрела на огонь. Пальцы все еще подрагивали, когда я держала чашку, и чай иногда проливался на блюдце, но я почти привыкла. – Подвинься, – сказал он, опускаясь на ковер рядом со мной. Не спросил, можно ли. Просто сел. Некоторое время мы молчали. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены золотистые блики. – Знаешь, – произнес он наконец, – когда мне было семь, отец впервые запер меня в чулане. На целый день. Без еды, без воды. Мать сказала, что я «заслужил» – потому что посмел ответить ей. Я просидел там до ночи, а когда меня выпустили, сделал вид, что мне все равно. Я даже улыбался. А внутри было... пусто. Я молчала. Он продолжал: – Я к чему это. Ты не обязана делать вид, что все в порядке. Не передо мной. Если захочешь поговорить – я здесь. Если не захочешь – просто посижу рядом. Я умею молчать. Я отставила чашку и повернулась к нему. – Спасибо, – сказала я. – За кулон. Я получила его на Рождество. Он... красивый. Сириус чуть заметно улыбнулся. – Я же сказал: у Блэков полно фамильных драгоценностей. Но эта не проклятая. Почти. Царапина не в счет. – Мы тоже все в царапинах, – процитировала я его записку. – Точно. Мы снова замолчали. Потом он сказал: – Твой отец когда-нибудь ответит за то, что сделал. Я не знаю, как и когда. Но это случится. А до тех пор – ты не одна. У тебя есть мы. Я кивнула, не в силах ничего ответить. Ком подступил к горлу, и я не стала с ним бороться. Просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как тепло от камина – и от его присутствия – постепенно прогоняет холод, поселившийся внутри с того самого дня в кабинете. Дни шли. Учеба, библиотека, тренировки, снова учеба. Жизнь понемногу входила в колею. Мы становились сильнее – каждый по отдельности и все вместе. Карта Мародеров пополнялась новыми пометками. Слизеринцы – Эйвери и Мальсибер – пока не лезли, и это давало нам время подготовиться к тому, что неизбежно должно было случиться. В один из таких дней я сидела в библиотеке одна. Римус ушел к мадам Пинс уточнять что-то про справочник по чарам, Джеймс и Сириус отправились на квиддичное поле – размяться, пока разрешала погода. Девочки занимались домашним заданием в гостиной. Я листала книгу по щитовым заклинаниям, когда услышала шаги. Подняла голову. Эйвери. Моя рука дернулась к палочке, лежавшей на столе. Сердце забилось быстрее – нет, не от страха, от готовности. Я не знала, что ему нужно, но если он думает застать меня врасплох, то сильно ошибается. Он заметил мое движение и остановился. Медленно, очень медленно поднял руки – раскрытые ладони вперед. – Я не драться пришел, – сказал он. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал или, наоборот, долго кричал и сорвал горло. – Мне нужен разговор. Только разговор. Я не опустила руку. – О чем? Эйвери оглянулся – проверяя, нет ли кого поблизости, – и присел на край стула напротив меня. Не вплотную, на безопасном расстоянии. – О том, что случилось с тобой, – сказал он. – Я кое-что слышал. И видел. Ты вернулась... другой. – Тебе-то что? – Мне – ничего. – Он помолчал. – Просто я знаю, каково это. Я прищурилась, не понимая. – У меня тоже есть отец, – сказал Эйвери. – Ты, наверное, уже знаешь. Вы тогда, в коридоре, слышали наш разговор... ну, может, не весь. Но догадались. Он из тех же, что и твой. Чистота крови, фамильная гордость, «не позорь род». Когда я не оправдываю его ожиданий, он... – Он запнулся, отвел глаза. – В общем, я понимаю. И я не хочу, чтобы все продолжалось так же. Я молчала. Он тяжело вздохнул и продолжил: – Я устал, Дрюит. Устал бояться его. Устал делать то, что он велит. Я не говорю, что мы теперь друзья. Я не говорю, что все, что было, забыто. Я просто... – он замялся, подбирая слово. – Просто хочу поговорить. С тем, кто понимает. Я смотрела на него несколько секунд. Рука все еще лежала на палочке, но пальцы чуть расслабились. – И что ты хочешь услышать? – спросила я тихо. – Что я тоже боюсь? Что я тоже ненавижу? Что я хочу сбежать и никогда не возвращаться? Все это правда. Только легче мне не стало. Эйвери усмехнулся – без обычной надменности, скорее с горечью. – А мне должно стать легче от того, что ты это скажешь? Не знаю. Может, просто меньше одиноко. Я отодвинула книгу и сложила руки на столе. – Ты избивал Питера. Ты называл его полукровкой и желал ему всяких гадостей. А теперь ты пришел ко мне с «пониманием»? С чего мне тебе верить? Он опустил взгляд на свои руки. – С того, что у меня не было выбора. Если бы я не делал того, что от меня ждут, дома меня ждал бы... – он не договорил. – Ты знаешь, что бывает с теми, кто не слушается. Я знала. И он знал, что я знаю. Это было все, что нас связывало – общая темнота за спиной. – Ладно, – сказала я после паузы. – Допустим, я тебя слушаю. Что дальше? Эйвери поднял голову. Глаза у него были красноватые – не то не спал, не то сдерживал слезы. – Дальше я не знаю. Я просто хотел... сказать. Что есть кто-то еще. Кто не считает, что это нормально. – Он помолчал. – В Слизерине все живут по другим правилам. Там слабость – это повод для удара. Там никто не спрашивает, больно ли тебе. Там просто... выживают. И ты делаешь то же самое. Или уходишь. Но мне уходить некуда. – Мне тоже, – сказала я тихо. – Но я хотя бы знаю, что через семь лет меня там не будет. А ты? Он не ответил. Просто сидел и смотрел в стол. – Не знаю, – сказал наконец. – Может, останусь. Может, стану одним из них. Может, сбегу. Пока я просто... пытаюсь продержаться. Я вздохнула. – Слушай, Эйвери. Я тебе не доверяю. Ты избивал моего друга. Ты желал зла моим однокурсникам. Это не забывается за один разговор. – Я и не прошу забывать, – перебил он. – Но, – продолжила я, – если ты действительно хочешь что-то изменить... начни с малого. Не трогай Петтигрю. Не подлизывайся к Мальсиберу, когда тот несет чушь про грязнокровок. Просто... остановись. Хотя бы иногда. И посмотри, что будет. Эйвери поднял на меня глаза. – А если меня накажут? – А ты привык, – сказала я. И тут же себя мысленно одернула – слишком жестоко. Но он не обиделся. – Да, – сказал он. – Привык. – И это прозвучало хуже любого крика. Он встал. – Спасибо, что выслушала. – Я ничего не обещала. – Я знаю. Я просто... – он запнулся. – Ладно. Бывай. Он развернулся и пошел к выходу из библиотеки. Я смотрела ему вслед. Он двигался так, будто нес на плечах что-то тяжелое – невидимое, но очень реальное. – Эйвери, – окликнула я. Он замер. Помедлил. Потом медленно повернулся. – Подойди, – сказала я тихо. – Только осторожно. Чтобы никто не увидел. Он оглянулся по сторонам, проверил, нет ли кого за стеллажами, и сделал несколько шагов обратно. Я подвинулась, освобождая место рядом – так, чтобы нас закрывала книжная полка. – Садись, – шепнула я. – И слушай. Он сел. Я наклонилась почти к самому его уху. – Ты не можешь просто взять и перестать быть тем, кем тебя сделали. Они не поймут. Они начнут копать, давить, бить. Ты это знаешь. – Знаю, – кивнул он. – Значит, не надо переставать. Надо сделать вид. Эйвери нахмурился. – В каком смысле? – Мы устроим постановку, – сказала я. – Ты будешь делать все, что говорит отец. Будешь встречаться с нужными людьми. Будешь слушать. Запоминать. Возможно, даже участвовать в том, от чего тебя тошнит. Но только на словах. Мы заранее продумаем каждый твой шаг, каждую фразу. Так, чтобы ты выглядел убедительно. А если нужно будет показательно кого-то унизить... Между нами будет вестись война, показательная, чтобы твой отец знал, что ты не сидишь на месте. Эйвери медленно кивнул. – То есть я буду делать вид, что выполняю его приказы. А на деле... – А на деле ты будешь работать на нас, – закончила я. – И твой отец будет видеть, что ты активен, что ты «борешься» с гриффиндорцами. Только вся эта борьба будет понарошку. Мы поставим несколько сцен. Пару драк. Несколько громких оскорблений при свидетелях. Чтобы у него не возникло сомнений. – И кто будет моей главной мишенью? – спросил Эйвери. – Ты? – Не только я, – сказала я. – Целью будут те, кто согласится сам. Из нашей компании. Я спрошу у ребят – кто готов подыграть, кто нет. Заставлять никого не буду. Если кто-то откажется – значит, его не трогаем. Придумаем другой сценарий. Эйвери усмехнулся. – То есть твои друзья сами решат, хотят ли быть жертвами? – А ты бы хотел, чтобы кто-то решал за тебя? – ответила я вопросом на вопрос. – И не только жертвами. Ходы будут с обоих сторон. Он помолчал, потом покачал головой. – Ты все продумала. – Не все, – признала я. – Но достаточно, чтобы начать. Остальное додумаем вместе. С моими. – С твоими, – повторил он с каким-то странным выражением. – Ладно. Посмотрим, что из этого выйдет. Но что они скажут? Я задумалась. Хороший вопрос. Джеймс, скорее всего, взбесится. Не потому, что план плохой – а потому, что я не сказала ему первой. Он такой. Ему нужно быть в центре, знать все, контролировать. Особенно когда речь идет о его людях. Сириус... Сириус сложнее. Он ненавидит все, что связано с его семьей. А Эйвери – это почти зеркало. Та же порода. Те же разговоры за ужином. Только Сириус сбежал. А этот – нет. И Сириус может не простить. Может решить, что любой, кто остался в той грязи, – сам виноват. Римус будет слушать. Задаст вопросы. Найдет слабые места в плане. И, наверное, поддержит – но после того, как перепроверит каждый шаг. Римус не умеет верить на слово. И это правильно. – Не знаю, – честно ответила я. – Скажут разное. Но я их знаю. Они злые, иногда невыносимые. Но они не глупые. И они понимают, что такое война. Даже если пока не называют это так. Эйвери хмыкнул. – Ты слишком в них веришь. – А ты ни в кого не веришь, – парировала я. – Поэтому ты здесь. И поэтому тебе страшно. Он не ответил. Просто кивнул и вышел. А я осталась сидеть и слушать, как стучит мое сердце. Потому что сказать ребятам – это будет сложнее, чем договориться с Эйвери. С ним у меня было преимущество: он боялся того же, чего и я. А с ними... с ними придется признаться, что я приняла решение одна. За всех. И надеяться, что они поймут. Если нет – я останусь одна в этом. А это страшнее любого отца.