Второй шанс для выдуманного мира

Рассказать Мародерам все оказалось куда труднее, чем я думала. Нет, я знала, что будет нелегко. Знала с того самого момента, как Эйвери вышел из библиотеки, а я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь и прокручивая в голове все, что только что произошло. Я представляла себе этот разговор десятки раз за прошедшие два дня – и каждый раз он заканчивался по-разному. То Джеймс кричал и выбегал из комнаты. То Сириус смотрел на меня с таким презрением, что у меня кровь стыла в жилах. То Римус качал головой и говорил: «Я не могу это поддержать». То Питер испуганно жалел меня и от этого было только хуже. Я тянула. Два дня подряд находила предлоги: то уроки, то домашнее задание, то усталость. Но тянуть больше было нельзя. Сегодня был вечер пятницы – единственный день, когда у всех не было срочных дел и мы могли собраться в спальне мальчиков без риска, что нас прервут. Спальня встретила меня знакомым запахом – смесью старого дерева, мяты и квиддичных перчаток, которые Джеймс так и не удосужился убрать в шкаф. Камин здесь не горел – комната отапливалась магией, – но на тумбочке у кровати Римуса мерцала зачарованная свеча, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. Джеймс сидел на своей кровати, скрестив ноги, и вертел в руках снитч – как всегда, когда нервничал. Сириус развалился на соседней кровати, закинув руки за голову, и делал вид, что совершенно спокоен. Римус пристроился на подоконнике с книгой, но я заметила, что он не перелистывает страницы – просто держит ее открытой. Питер сидел на краешке кровати Римуса и комкал в пальцах край мантии. Четверо мальчишек, которым едва исполнилось по двенадцать, смотрели на меня с тревогой и ожиданием. Они уже знали, что разговор будет серьезным – я предупредила их об этом за ужином. Знали, но не представляли, насколько сильно мои слова изменят все. Я села на свободную кровать – ту, что стояла у двери, – и глубоко вздохнула. – Я должна вам кое в чем признаться, – сказала я, глядя на свои колени. – О том, что случилось пару дней назад. В библиотеке. Я не сказала вам сразу, потому что... потому что боялась вашей реакции. И я понимаю, что это было неправильно. Я должна была прийти к вам в тот же вечер. Но мне нужно было время, чтобы все обдумать. И теперь я расскажу. Только прошу – выслушайте до конца. Хорошо? – Мы слушаем, – сказал Джеймс. Его голос прозвучал ровно, но я заметила, как он перестал вертеть снитч и сжал его в кулаке. – Говори. Я подняла голову и встретилась глазами с каждым из них по очереди. Сириус смотрел настороженно, но без враждебности. Римус отложил книгу и чуть подался вперед. Питер замер, перестав комкать мантию. – Я разговаривала с Эйвери, – сказала я. – Не просто разговаривала. Я предложила ему сделку. Союз. Я сказала, что мы можем работать вместе – его отец, он... он требует от него такого же, что и мой от меня. Он боится. Он не хочет быть тем, кем его заставляют быть. И я подумала... – Ты подумала что? – перебил Сириус. Его голос прозвучал холоднее, чем обычно. – Я подумала, что мы можем его перетянуть, – закончила я. – Что он может работать на нас. Притворяться, что выполняет приказы отца, враждовать с нами показательно, чтобы не вызывать подозрений. А на деле – помогать нам. Я предложила ему постановочную войну. Он согласился. Я решила это без вас, не спросив никого, и если вы скажете, что я... – Ты совсем с ума сошла?! Джеймс вскочил на ноги. Снитч выпал у него из руки и покатился под кровать, но он даже не заметил. Его лицо покраснело, глаза горели. – Эйвери?! Тот самый Эйвери, который избивал Питера?! Который называл Лили грязнокровкой?! Ты предлагаешь нам работать с НИМ?! – Я знаю, как это звучит, – сказала я. – Но выслушай... – Да что тут слушать! – он всплеснул руками и зашагал по комнате. – Ты пошла к нему одна, без нас, без защиты, после того, что с тобой сделали на каникулах, после Круциатуса, после всего – и ты решила, что это хорошая идея? Алина, ты вообще думала головой?! – Эйвери – сын Пожирателя Смерти! – добавил Сириус, и вот теперь его голос звучал по-настоящему зло. – Ты хоть понимаешь, что он мог сделать с тобой? Ты была одна. В библиотеке. Никто не знал, где ты. Если бы он решил, что ты угроза – тебя бы нашли через три дня в каком-нибудь темном углу! – Но он не напал! – я вскочила со своего места. – Он пришел с поднятыми руками и сказал, что ему нужен разговор! Он боится своего отца так же, как я своего! Я видела его лицо, Сириус! Он не врал. Он... – Или это была ловушка! – Сириус тоже поднялся. Его серые глаза метали молнии. – Ты не знаешь его. Ты не знаешь, на что он способен. Ты веришь всем подряд, потому что у тебя слишком доброе сердце, но доброта не спасет тебя, когда он воткнет нож в спину! – А может, это ты судишь всех по себе?! – выкрикнула я. – Может, ты видишь в каждом слизеринце свою семью и думаешь, что они все такие же, как твоя мать?! Повисла тишина – звонкая, как натянутая струна. Я тут же пожалела о своих словах. Сириус замер. Его лицо окаменело. – Прости, – прошептала я. – Я не это хотела сказать. Прости. Он ничего не ответил. Просто отвернулся к окну, и я увидела, как напряглись его плечи. Джеймс перестал ходить по комнате и встал рядом с ним – плечом к плечу. Римус слез с подоконника и подошел ближе. Питер сидел, забившись в угол кровати, и переводил испуганный взгляд с одного на другого. – Послушайте, – сказал Римус, и его спокойный, рассудительный голос разрезал тишину. – Давайте остынем. Все мы. Алина, ты... ты правда считаешь, что он может нам помочь? – Да, – сказала я, сглатывая ком в горле. – Он знает, что происходит в Слизерине. Он слышит разговоры, которые не слышим мы. Его отец – Пожиратель Смерти. Через него мы можем узнать то, что поможет нам в будущем. И... – я запнулась, – я думаю, он не безнадежен. Ему плохо. Он в ловушке. Как и я. – Тебе тоже плохо, – тихо сказал Римус. – Но ты не избиваешь людей, которые слабее тебя. – Я знаю. И я ему этого не простила. Но я хотя бы попыталась понять. Снова повисла пауза. Джеймс потер лицо ладонью, сбивая очки набок. – Ладно, – сказал он после долгого молчания. – Ладно. Допустим. Допустим, он говорит правду, и он действительно хочет вырваться из-под отцовского контроля. Но ты не имела права решать это одна. Мы – команда. Мародеры. Мы принимаем решения вместе. Если бы ты попросила нас пойти с тобой – мы бы пошли. Если бы ты попросила совета – мы бы дали. А ты просто взяла и все сделала сама. – Я знаю, – мой голос дрогнул. – Я знаю. Я боялась, что вы отговорите меня. Что вы не поймете. Что... – Что ты веришь нам недостаточно, чтобы довериться? – перебил Сириус, поворачиваясь ко мне. В его голосе больше не было злости – только усталость. – Мы прошли с тобой через столько всего. Мы знаем друг друга. Я думал, мы... Он не договорил. Я смотрела на них – на разъяренного Джеймса, на обиженного Сириуса, на встревоженного Римуса, на напуганного Питера, – и вдруг поняла, что могу их потерять. Прямо сейчас. Из-за собственной глупости. Из-за того, что решила все сделать одна. Слезы хлынули раньше, чем я успела их остановить. Я опустила голову, пряча лицо в ладонях, но плечи предательски задрожали. В спальне стало тихо – так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль зачарованной свечи. Я не рыдала – это были беззвучные, горькие слезы, которые текли и текли, и я ничего не могла с ними сделать. – Алина? – голос Джеймса прозвучал испуганно. – Эй, ты чего? Ты... ты плачешь? Я не ответила – просто мотала головой, не отнимая рук от лица. Мне было стыдно. Стыдно за то, что я подвела их. Стыдно за то, что не доверилась. Стыдно за эти слезы, которые выдавали мою слабость с головой. – Она подумала, что мы ее бросим, – услышала я голос Римуса. – Алина, ты правда подумала, что мы разорвем с тобой дружбу из-за этого? Я кивнула, все еще не поднимая головы. – О, Мерлин, – выдохнул Джеймс. Я услышала шаги – быстрые, решительные, – а потом чьи-то руки обхватили мои плечи и крепко-крепко прижали к себе. От него пахло мятой и метлой. – Ты совсем дура, Дрюит. Самая умная дура, которую я знаю. – Это ты так утешаешь? – всхлипнула я ему в плечо. – Это я так говорю правду, – ответил он, и я почувствовала, как он гладит меня по голове – неуклюже, но искренне. – Мы не бросим тебя. Никогда. Ты что, не поняла еще? Ты – наша. Ты часть команды. Без тебя Мародеры – это просто три идиота с картой. – Четыре, – пискнул Питер от кровати. – Четыре идиота. – Четыре идиота с картой, – поправился Джеймс. – Слышишь? Даже Питер это понимает. – Иди сюда, – раздался голос Сириуса. Я подняла заплаканные глаза и увидела, что он стоит рядом – руки в карманах, но лицо больше не каменное. – Ну же. Я не кусаюсь. – Врешь, – шмыгнула я носом. – Еще как кусаешься. – Только когда меня доводят, – он усмехнулся уголком губ, а потом присел на корточки передо мной и взял мои руки в свои. – Послушай меня, Алина. Да, я разозлился. Да, я считаю, что ты поступила глупо. Но я никогда – слышишь, никогда – не отвернусь от тебя из-за этого. Мы столько всего пережили вместе, что какой-то Эйвери нас не разлучит. Поняла? Я кивнула, не в силах ответить. – И не смей больше плакать, думая, что мы тебя бросим, – добавил Джеймс, все еще обнимая меня за плечи. – Если ты еще раз такое подумаешь – я расскажу Макгонагалл, что это ты подбросила навозную бомбу в кабинет Филча на Хэллоуин. – Это была не я! Это был ты! – Она не докажет. Я рассмеялась сквозь слезы – смех вышел мокрым и немного истеричным, – а потом Сириус вдруг подался вперед и тоже обнял меня. Теперь они оба – Джеймс с одной стороны, Сириус с другой – сжимали меня в кольце рук, и где-то на периферии я услышала, как Римус тихо говорит: «Ну вот, так-то лучше». – Вы совсем с ума сошли, – пробормотала я куда-то в район плеча Сириуса. – Два здоровых лба. Задушите. – Не задушим, – ответил Сириус. – Мы же Мародеры. У нас все под контролем. – У вас никогда ничего не под контролем. – Именно поэтому у нас все под контролем. – Логика уровня «я сломал палочку, но зато теперь у меня две маленькие палочки», – фыркнул Римус. – Заткнись, Люпин, ты все испортил, – беззлобно бросил Джеймс, и я почувствовала, как он улыбается. Они держали меня так несколько секунд – может, дольше, я не считала, – а потом разжали объятия. Сириус отстранился первым и протянул мне платок из кармана мантии. Я взяла, вытерла лицо, высморкалась. Стало чуть легче. – Значит, вот что, – сказал Джеймс, возвращаясь в свое привычное состояние командира. – Ты рассказала нам про Эйвери. Мы все еще в ярости, что ты пошла туда одна. И за это ты будешь наказана. – Чем? – насторожилась я. – Ты теперь фиг от нас отвяжешься. Вообще. Мы будем ходить за тобой хвостом. В библиотеку, в Большой зал, на уроки, в туалет... – В туалет не надо! – В туалет, может, и не надо, но до двери проводим, – кивнул Сириус. – Это не наказание, это конвой! – Конвой, – согласился Римус. – Звучит внушительно. Мне нравится. Питер, наконец-то осмелевший, подал голос: – А можно я тоже буду в конвое? – Конечно можно, Пит, – хлопнул его по плечу Джеймс. – Ты у нас главный специалист по незаметному сопровождению. – Я не умею незаметно... – Вот и научишься! Питер неуверенно улыбнулся, и это была первая его улыбка за весь вечер. Я почувствовала, как отпускает холод, сжимавший сердце. Они не бросили меня. Не отвернулись. Они все еще здесь. – Ладно, – сказала я. – Теперь, когда вы закончили меня пугать, давайте вернемся к Эйвери. Нам нужно обсудить детали. – Сначала – ты, – возразил Сириус. – Что он тебе сказал? Дословно. Мы должны понимать, с кем имеем дело. Я кивнула и пересказала разговор в деталях. Рассказала о том, как Эйвери подошел с поднятыми руками, как сел на безопасном расстоянии, как говорил – хрипло, с паузами, будто каждое слово давалось ему с трудом. Передала его слова об отце, о страхе, о том, что он не хочет продолжать, но не видит выхода. И, конечно, о том, что я предложила: постановочную войну, в которой он будет выглядеть верным сыном Пожирателя, а на деле – работать на нас. – Значит, он хочет, чтобы мы ставили сцены, – подытожил Джеймс, когда я закончила. – Драки при свидетелях, громкие оскорбления, пакости на уроках. Чтобы его отец видел, что он «борется» с нами. – Именно. Это даст нам прикрытие и для наших настоящих действий. Пока слизеринцы думают, что идет обычная факультетская грызня, мы можем делать то, что нам нужно: искать защитные заклинания, собирать информацию, готовиться к... – я запнулась, – к тому, что будет. – К тому, что будет, – повторил Римус. – Ты имеешь в виду войну? – Да. Она идет уже сейчас. Просто не все это видят. В комнате снова стало тихо. Потом Сириус усмехнулся – невесело, с горьким пониманием человека, который вырос в семье, стоящей на другой стороне. – Знаешь, Дрюит, иногда ты говоришь такие вещи, что я забываю, что нам по двенадцать. – Мне почти двенадцать. – Почти двенадцать, – поправился он. – Но думаешь ты как человек, который прожил две жизни. Я промолчала. Если бы он только знал. – Ладно, – сказал Джеймс. – Обсудим Эйвери завтра. Сейчас уже поздно, и я хочу есть. Кто со мной на кухню? – Ты всегда хочешь есть, – заметил Римус. – Это потому что я расту! – Ты растешь вширь, Поттер. – Вширь тоже рост! На кухню мы отправились впятером. Эльфы встретили нас с восторгом, усадили за маленький столик в углу и принесли целую гору бутербродов, тыквенного сока и пирожных. Джеймс умял три штуки подряд, прежде чем Сириус отобрал у него тарелку. Римус, как всегда, пил чай и следил, чтобы никто не подавился. Питер аккуратно откусывал от эклера, боясь накрошить на мантию. Я смотрела на них и думала о том, как сильно ошиблась. Не в плане с Эйвери – план действительно был рискованным. А в том, что посмела усомниться в них. В людях, которые приняли меня в свой круг, когда я была потерянной и чужой. Которые не отвернулись, когда узнали про моего отца. Которые готовы были идти в Запретную секцию, учить боевые заклинания на два года старше их уровня и даже планировать операцию по спасению домовой эльфийки, лишь бы помочь мне. – О чем задумалась? – спросил Сириус, протягивая мне стакан сока. – О том, что я вас не заслуживаю. – О, Мерлин, опять, – он закатил глаза. – Дрюит, если ты еще раз скажешь что-то в этом роде, я расскажу Джеймсу, где ты прячешь его снитч. – Ты не знаешь, где я прячу его снитч. – Не знаю. Но он поверит. Джеймс, услышав слово «снитч», тут же отвлекся от бутерброда: – Что со снитчем? – Ничего! – хором ответили мы. В спальню я вернулась поздно. Девочки уже спали – Лили свернулась калачиком, прижимая к груди книгу, которую, видимо, читала перед сном; Мэри разметалась по всей кровати, сбросив одеяло на пол; Марлен что-то бормотала во сне. Я тихо разделась, нырнула под одеяло и закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Следующие несколько дней прошли в привычной суете: учеба, тренировки, работа над Картой. Но теперь в наших планах появилась новая деталь: мы с Эйвери начали репетировать «вражду». Первая сцена была простой: на глазах у всей гостиной (то есть, в коридоре, где всегда много народу) он громко назвал меня «гриффиндорской подстилкой», а я запустила в него заклинанием, которое разорвало его сумку и рассыпало пергаменты по полу. Свидетели были в восторге. Мальсибер, проходивший мимо, одобрительно хлопнул Эйвери по плечу. Это работало. И от осознания этого было странно: я стояла в коридоре, глядя на разбросанные пергаменты, и думала о том, что только что публично унизила человека, с которым два дня назад обсуждала общую боль. И этот человек сейчас уходил, бросая через плечо заранее оговоренное проклятие, а внутри – если верить его словам – чувствовал облегчение от того, что хоть что-то в его жизни пошло по его плану, а не по плану отца. Мародеры наблюдали за происходящим из разных точек коридора – Джеймс у колонны, Сириус у окна, Римус в тени лестницы. Когда Эйвери скрылся за поворотом, Сириус подошел ко мне и тихо спросил: – Как ты? – Нормально, – сказала я. – Просто странно. Он только что оскорбил меня, а я знаю, что это неправда. – Это игра, – напомнил Сириус. – И ты сама ее придумала. – Знаю. Но от этого не легче. – Легче будет, когда мы вытащим его из этой грязи. И когда ты перестанешь винить себя за все. Он ушел, прежде чем я успела ответить. А я осталась стоять в коридоре и думать, что Сириус Блэк иногда видит меня насквозь. И это одновременно пугало и успокаивало. Через пару дней после этого разговора, когда страсти немного улеглись и жизнь вошла в привычную колею, мы снова сидели в спальне мальчиков. Это стало чем-то вроде традиции: почти каждый вечер, сделав домашнее задание и дождавшись, пока все разойдутся, мы собирались впятером (Питер прибегал из хаффлпаффской гостиной) и обсуждали все подряд. Иногда это были планы – как улучшить Карту, где достать редкие книги по щитовым чарам, что ответить Эйвери в следующей «сцене». Иногда – просто разговоры ни о чем. Джеймс рассказывал о новой тактике в квиддиче, которую придумал и которую собирался опробовать, как только начнутся отборочные. Сириус вспоминал смешные случаи из своего детства, которые не были страшными. Римуса мы пытали по поводу его тайных знаний магических линий замка, а он отбивался книгой и бормотал что-то про «нельзя же все сразу». Питер слушал, задавал вопросы, иногда вставлял замечания, которые оказывались неожиданно точными, и мы все удивлялись. В тот вечер Джеймс лежал на своей кровати, задрав ноги на спинку, и рассуждал о том, что в следующем году мы непременно должны попробовать себя в отборочных: он – ловцом, Сириус – загонщиком, я – охотником. – Алина отлично летает, – говорил он, жестикулируя воображаемым квоффлом. – Мы с ней уже репетировали передачи. А ты, Блэк, будешь бить по бладжерам. У тебя злости на троих хватит. – Спасибо за комплимент, – хмыкнул Сириус, лениво развалившись на соседней кровати. – Но я вообще-то меткий. Злость тут ни при чем. – Злость ни при чем, – передразнил Джеймс. – Ты на прошлой неделе запулил снежком в Мальсибера с двадцати футов и попал точно в лоб. – Там ветер был попутный. – Ветра не было! – Значит, я очень меткий. Мы рассмеялись. Римус, сидевший на подоконнике с книгой, поднял голову и заметил: – Если вы все пойдете в команду, кто будет делать домашние задания? – Ты, – хором ответили мы. – Я так и знал. – Ты у нас главный по мозгам, – сказал Джеймс. – А мы – главные по красоте и таланту. – Красота и талант не сдают экзамены, – заметил Римус. – Зато они сдают нервы Макгонагалл. Это тоже вид экзамена. Мы рассмеялись, а потом Джеймс вдруг повернулся ко мне, прищурился и выдал – с той самой бесцеремонной прямотой, которая была его визитной карточкой: – Вот, кстати, о красоте. Вы только посмотрите на Алину. Ну просто куколка. А когда вырастет... Он осекся. Резко, на полуслове, будто только что осознал, что говорит это вслух, а не думает про себя. В спальне повисла странная, звенящая тишина. Я непонимающе моргнула и перевела взгляд с Джеймса на остальных. Сириус замер с таким выражением лица, будто ему только что сообщили, что квиддич отменяется навсегда. Римус отложил книгу и смотрел на Джеймса с легким прищуром, в котором читалось что-то среднее между удивлением и пониманием. Питер переводил взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче, не понимающий, куда улетел мяч. – Что? – спросила я, потому что пауза затянулась. – Да нет, ничего, – Джеймс поспешно отвел глаза и начал поправлять очки, хотя они сидели идеально ровно. – Просто... – Ты договорил, Поттер, – медленно произнес Сириус, и в его голосе появилась та самая опасная нотка, которая обычно предшествовала либо гениальной шутке, либо крупным неприятностям. – «А когда вырастет...» – что? – Ну... – Джеймс замялся. – Я просто хотел сказать, что она и так симпатичная, а когда вырастет, станет совсем красавицей. Это же объективный факт. – Объективный факт, – повторил Римус и как-то странно посмотрел на Джеймса. – Ты у нас теперь эксперт по объективным фактам, Поттер? – Я эксперт по всему, Люпин, ты забыл? Я все еще не понимала, к чему они клонят, но чувствовала, что разговор уходит куда-то не туда. – Подождите, – сказала я, садясь прямее. – Что значит «когда вырастет»? Что со мной будет, когда я вырасту? Вы о чем вообще? Трое из них – Джеймс, Сириус и Римус – переглянулись между собой с таким видом, будто только что заключили негласный пакт. Питер на кровати тихо хмыкнул – кажется, он понял раньше меня. – Да так, – протянул Сириус, откидываясь на спинку кровати и закидывая руки за голову. – Просто подумали, что когда ты вырастешь, нам придется отгонять от тебя всяких нежелательных персон. – Каких еще персон? – я нахмурилась. – Ну, знаешь, – Джеймс оживился и начал загибать пальцы. – Всякие типы, которые будут пытаться пригласить тебя в Хогсмид. Подозрительные личности с соседних факультетов. Слизеринцы, которые вдруг решат, что ты им нравишься. Всякое такое. – Слизеринцы? – я чуть не поперхнулась воздухом. – Какие слизеринцы? Вы о чем? – О будущем, Дрюит, – ответил Сириус с таким серьезным лицом, что я чуть не поверила. – Мы должны думать о будущем. – О будущем, в котором от меня отгоняют слизеринцев? – И не только слизеринцев, – добавил Римус. – Когтевранцы тоже могут быть опасны. Слышал я об одном парне с Когтеврана, который коллекционирует красивые вещи. А ты у нас красивая. – Вы сговорились, да? – я обвела их подозрительным взглядом. – Это такой новый способ надо мной шутить? – Никаких шуток! – заявил Джеймс. – Мы – твоя личная гвардия. Ты теперь от нас никуда не денешься. Будешь идти по коридору, а мы – сзади, в ряд, как почетный эскорт. – Как конвой, – поправила я. – Конвой – это для наказания. А когда ты вырастешь и станешь красавицей, это будет эскорт. – Разница в чем? – В торжественности, – не моргнув глазом ответил Сириус. Я рассмеялась, качая головой, а Питер вдруг выдал с абсолютно серьезным видом: – А можно я буду главным по проверке потенциальных женихов? В спальне повисла секундная тишина, а потом мы грохнули так, что Римус приложил палец к губам и зашикал: – Тихо вы! Фрэнк и Алиса на обходе, если услышат – нам всем конец! – Никаких женихов! – отрезал Джеймс, отсмеявшись. – До седьмого курса – никаких женихов. Потом – посмотрим. – Я вообще-то еще здесь, – напомнила я. – И мне вообще-то двенадцать. Какие женихи? Вы о чем? – О будущем, – повторил Сириус, но в его глазах прыгали смешинки. – Мы же уже сказали. Я запустила в него подушкой. Он поймал ее на лету, даже не шелохнувшись, и засунул себе за голову. – Эту подушку я конфискую. Как плату за моральный ущерб. – За какой моральный ущерб?! – За то, что ты в будущем заставишь нас работать охранниками. Надо компенсировать заранее. Я хотела возмутиться, но вместо этого снова рассмеялась – и все смеялись вместе со мной. Даже Римус, который обычно сохранял серьезность в любой ситуации, улыбался, пряча улыбку за книгой. Позже, когда вечер подошел к концу и мы разошлись по спальням, я лежала в кровати и думала об этом разговоре. Они говорили о будущем так, будто оно уже наступило. Будто мы всегда будем вместе. Будто я действительно вырасту, и они действительно будут рядом – отгонять нежелательных персон, проверять женихов и воровать мои подушки. Это было так по-детски. Так нелепо. Так тепло. В такие вечера было легко забыть о том, что происходило за стенами замка. О том, что где-то там, за горами и лесами, набирал силу Волан-де-Морт. О том, что родители некоторых наших однокурсников уже носили Черную метку. О том, что мои собственные шрамы – не просто воспоминание, а обещание: это повторится. Если не со мной, то с кем-то еще. Но здесь, в этой спальне, среди разбросанных квиддичных перчаток и зачарованных свечей, мы были просто детьми. Детьми, которые смеялись над глупыми шутками и строили планы на будущее. И это было бесценно. На следующий день Слизнорт объявил, что сегодня они будут варить Укрепляющий раствор – зелье посложнее, чем то, что мы делали в первом семестре. Но для тех, кто справится быстро, у него есть «особое задание» – модифицированная версия, с дополнительным ингредиентом, которая требует более тонкой настройки температуры. – Работаем в парах, – объявил он. – Я сам распределю вас сегодня. Чтобы вы учились взаимодействовать с разными людьми. По классу пробежал ропот. Джеймс и Сириус с надеждой переглянулись – но Слизнорт, разумеется, их рассадил. – Мистер Поттер – с мисс Макдональд. Мистер Блэк – с мистером Эйвери. Мисс Эванс – с мисс Маккиннон. Мистер Люпин – с мистером Петтигрю. И... – он пробежал глазами по списку, – мисс Дрюит – с мистером Краучем. Я обернулась. Крауч-младший сидел на ряд позади, с краю, как обычно. Я вспомнила все, что знала о нем из канона: блестящий ученик, двенадцать СОВ, будущий Пожиратель, человек, который в одиночку обманул Кубок Огня. Сейчас он был просто бледным мальчиком с аккуратной стрижкой и холодными глазами, который никогда не заговаривал первым. – Можно к тебе? – спросила я, подходя к его столу. – Садись, – ответил он сухо. Мы расставили ингредиенты. Я взялась за измельчение корня асфоделя – нужно было нарезать его тонкими, почти прозрачными ломтиками, чтобы он равномерно растворился. Крауч, не сказав ни слова, взял на себя остальное – приготовил серебряный нож, разложил сушеные травы в том порядке, в котором их нужно было добавлять, проверил температуру воды в котле (ровно семьдесят градусов, сказал он тихо, будто себе под нос). У него были удивительно твердые руки – ни дрожи, ни лишних движений. Каждое действие было выверено и точно. – Ты хорошо режешь, – заметила я, глядя, как ломтики асфоделя ложатся ровной стопкой. – Спасибо. Он не поднял глаз. Я продолжила работать, и некоторое время мы молчали. Зелье получалось у нас быстрее, чем у большинства в классе: через пятнадцать минут оно уже было ровного золотистого цвета, как и требовалось по рецепту. Слизнорт, проходя мимо, одобрительно хмыкнул: – Отлично, мистер Крауч, мисс Дрюит! Десять баллов каждому. А теперь, если хотите, попробуйте модифицированную версию – я оставил рецепт на доске. Это зелье повышенной сложности, уровня четвертого курса, так что не расстраивайтесь, если не получится. Это просто для тех, кто хочет проверить свои силы. Я посмотрела на доску. Рецепт действительно выглядел пугающе: сначала нужно было охладить зелье до двадцати градусов, затем ввести экстракт лунной травы, одновременно помешивая строго по часовой стрелке с интервалом ровно в две секунды между движениями. После этого следовало нагреть состав до восьмидесяти пяти градусов, добавить толченый безоар на кончике ножа, трижды помешать против часовой стрелки, выдержать паузу в сорок секунд, добавить каплю эссенции полыни и – самое сложное – на последнем этапе влить кровь дракона, но не просто так, а тонкой струйкой, одновременно вращая палочкой над поверхностью зелья, чтобы создать вихревой эффект. Если хоть на секунду остановиться или сбиться с ритма – зелье свернется в бесполезную черную жижу. – Попробуем? – спросила я без особой надежды. То, что было написано на доске, больше походило на испытание для старшекурсников, чем на задание для первого курса. – Да, – ответил Крауч и начал работать. Я не успела ничего сделать. Он охладил зелье до нужной температуры с такой точностью, будто внутри у него был встроенный термометр – просто провел рукой над котлом и кивнул. Добавил экстракт лунной травы и начал помешивать: взмах – пауза в две секунды – взмах – пауза в две секунды. Ритм был безупречным, как метроном. Затем он так же плавно поднял температуру, всыпал безоар ровно на кончике ножа – ни крупинкой больше, ни крупинкой меньше, – трижды помешал против часовой стрелки. Выждал сорок секунд, глядя на песочные часы. Добавил эссенцию полыни. А потом началось самое сложное. Крауч взял крошечный флакон с кровью дракона – густой, темно-бордовой, переливающейся в свете факелов, – и начал вливать ее тонкой струйкой. Одновременно его правая рука с палочкой описывала круги над поверхностью зелья, создавая маленький вихрь. Жидкость в котле закрутилась в спираль, и кровь дракона втянулась в центр этой воронки, растворяясь без остатка. Зелье изменило цвет – из золотистого оно стало нежно-розовым, переливаясь в свете факелов, как жидкий перламутр. От него поднимался легкий, едва уловимый пар, пахнущий почему-то цветущим вереском. Я смотрела на котел, потом на Крауча, потом снова на котел. У меня просто не было слов. – Как ты это сделал? – вырвалось у меня наконец, и голос прозвучал громче, чем я планировала. – Серьезно, Крауч, это же уровень ЖАБА, а не первого курса! Там было шесть шагов, и каждый сложнее предыдущего, а ты... ты просто взял и сделал. Даже не задумался. Даже не сверился с доской ни разу! Он поднял голову. На секунду в его темных глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала, – растерянность. Будто ему только что сказали что-то, чего он никогда раньше не слышал. – Я просто прочитал рецепт, – сказал он, но голос прозвучал чуть менее сухо, чем обычно. – Там все написано. – Там написано для тех, кто хочет проверить свои силы, – возразила я. – Слизнорт сказал, что это уровень четвертого курса. А ты сделал это с первого раза. Без подготовки. Без подсказок. Ты вообще понимаешь, насколько это круто? Я за тобой просто наблюдала и все равно не успевала уследить за тем, что ты делаешь. Он молчал. Отвел глаза. Но я заметила, что уголок его губ чуть дернулся вверх – на долю секунды, не больше. А еще заметила кое-что другое: у него очень бледная кожа, почти прозрачная на висках, и под левым глазом, там, где скула, небольшой синяк. Желтоватый – значит, ему дня три-четыре, не меньше. Я не стала спрашивать – слишком хорошо понимала, что это, скорее всего, не школьная драка. – Ты всегда так быстро схватываешь? – спросила я вместо этого, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Обычно да, – ответил он. – Это не сложно. Просто большинство людей невнимательны. – Крауч, там было шесть шагов, и на последнем нужно было одновременно лить кровь дракона и вращать палочкой, не сбиваясь с ритма. Это не «невнимательность большинства людей». Это талант. Он снова замолчал, но теперь в его молчании было что-то иное – не отстраненность, а скорее неуверенность в том, как реагировать на похвалу. Будто он никогда раньше ее не получал и теперь не знал, что с ней делать. Слизнорт вернулся к нашему столу и при виде розового зелья буквально засиял: – Мерлин великий, вы сделали это! Мистер Крауч, мисс Дрюит, это выше всяких похвал! Еще десять баллов каждому! Блестяще, просто блестяще! Крауч молча кивнул. Но когда мы собирали вещи и класс начал пустеть, он вдруг сказал – тихо, так, чтобы слышала только я: – Ты не обязана была это говорить. Про талант. – Я знаю, – ответила я. – Я сказала, потому что это правда. Он ничего не ответил. Просто замер на секунду, глядя на меня, будто пытался понять, есть ли в моих словах скрытый смысл. А потом взял сумку и вышел из класса – все такой же бесшумный и незаметный. Но больше не отводил взгляда в пол. Я смотрела ему вслед и думала о том, что, кажется, только что произошло что-то важное. Что-то, что может изменить очень многое. Вечером того же дня я сидела в гостиной, пытаясь дописать эссе по Трансфигурации, когда в гостиную влетела Лили. Ее рыжие волосы растрепались, глаза покраснели, мантия была застегнута криво, а руки дрожали так же сильно, как у меня в первые дни после каникул. Я сразу отложила перо. – Лили? Что случилось? Она подошла к дивану, на котором я сидела, и почти рухнула рядом, закрыв лицо ладонями. Плечи ее вздрагивали. Я молча придвинулась ближе и положила руку ей на спину. – Мы поссорились, – выдавила она сквозь слезы. – С Северусом. Совсем. Я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Я знала, что этот момент наступит – в каноне он наступил на пятом курсе, после слова «грязнокровка», но здесь все шло иначе, с самого начала. И все же я надеялась, что у них будет больше времени. – Расскажи мне, – тихо попросила я. И Лили рассказала. Они встретились после уроков – случайно, в коридоре у подземелий. Северус шел с Мальсибером и Эйвери. Лили хотела поговорить с ним наедине, но он не остановился – сделал вид, что не заметил ее. Тогда она догнала его после ужина, нашла в пустом классе рядом со слизеринской гостиной. И сказала то, что копилось с сентября: что ей больно видеть, как он становится чужим. Что она помнит, как они сидели у реки и он рассказывал ей о Хогвартсе. Что она хочет вернуть своего друга, но не знает как. – А он? – спросила я. – Он сказал... – Лили всхлипнула, вытирая слезы рукавом. – Он сказал, что я не понимаю. Что я не знаю, каково это – быть на Слизерине. Что если бы он не общался с Мальсибером и остальными, его бы затоптали. Что я со своим Гриффиндором ничего не знаю о выживании. А потом... потом он сказал, что я «лезу не в свое дело» и что мне лучше держаться от него подальше. Что так будет безопаснее для нас обоих. И ушел. Она замолчала, глотая слезы. Я сидела рядом, не зная, что сказать. Потому что я понимала обоих. Понимала Лили, которая теряла друга и не могла ничего изменить. Понимала Северуса, который пытался защитить ее единственным доступным ему способом – оттолкнуть и сделать вид, что ему все равно. Но понимание не делало ситуацию менее поганой. – Где он сейчас? – спросила я. – Не знаю, – Лили шмыгнула носом. – Наверное, в том же классе. Или ушел в подземелья. Алина, я не знаю, что делать. Я не хочу терять его. Он мой самый первый друг в этом мире. Он... – Я поговорю с ним. Лили подняла на меня заплаканные глаза. – Ты? Но вы же не... – Не друзья, – закончила я. – Знаю. Но, может, именно поэтому он меня послушает. Я не его друг, мне нечего терять. – Он может нагрубить тебе. Он умеет быть жестоким, когда его загоняют в угол. – Я пережила Круциатус, Лили. Грубость я как-нибудь выдержу. Она слабо улыбнулась сквозь слезы и сжала мою руку. – Спасибо. Ты... ты не обязана. – Знаю. Я хочу. Я нашла его в том самом пустом классе, о котором говорила Лили – в подземельях, в нескольких поворотах от слизеринской гостиной. Снейп сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрел в темное окно. В комнате было холодно, пахло сыростью и старым камнем. Он не обернулся, когда я вошла, но я заметила, как напряглись его плечи. – Эванс тебя послала? – спросил он глухо. – Нет. Я сама пришла. – Зачем? – Затем, что моя подруга сидит в гостиной и плачет, а человек, из-за которого она плачет, прячется в подземелье и делает вид, что ему все равно. Хотя ему не все равно. Он резко повернулся. В полумраке его лицо казалось еще бледнее и острее обычного. – Ты ничего не знаешь о том, что мне все равно, а что нет, Дрюит. – Знаю, – сказала я спокойно, присаживаясь на край парты напротив него. – Знаю, что ты оттолкнул Лили не потому, что она тебе надоела, а потому, что вчера Мальсибер при всем коридоре заявил, что «грязнокровки, которые лезут в магический мир, должны знать свое место». И ты стоял рядом. И ничего не сказал. А когда Лили попыталась поговорить с тобой об этом, ты сделал вид, что не заметил ее. Снейп дернулся, как от удара. – Ты следила за мной? – Нет. Лили рассказала. Она пыталась тебя догнать, звала по имени, а ты ускорил шаг и свернул в подземелья. Она бежала за тобой до самого входа в слизеринскую гостиную, но ты не обернулся. Ни разу. А потом ты сказал ей, что она «лезет не в свое дело» и что тебе лучше держаться от нее подальше. Это правда или она что-то напутала? Он не ответил, но желваки на его скулах заходили ходуном. – Значит, правда, – заключила я. – Хорошо. Тогда ответь мне: ты правда считаешь, что Мальсибер был прав? Что Лили – грязнокровка, которая должна знать свое место? – Нет! – Это слово вырвалось у него раньше, чем он успел себя остановить. Голос сорвался почти на крик. – Нет, я так не считаю! Лили... она... она умнее их всех, вместе взятых! Она талантливее, добрее, она... Он замолчал, тяжело дыша, будто сам испугался того, что только что сказал. – Тогда почему ты позволил ему говорить это? – спросила я, не повышая голоса. – Почему ты стоял и молчал, зная, что она слышит каждое слово? – Потому что если бы я открыл рот, они бы набросились на нее! – выкрикнул Снейп. Он соскочил с подоконника и зашагал по классу, сжимая и разжимая кулаки. – Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне нравится слушать, как они поливают грязью единственного человека, который хоть раз в жизни отнесся ко мне по-человечески? Но если бы я вступился за Лили, Мальсибер и его компания поняли бы, что она для меня что-то значит. И тогда они начали бы целенаправленно ее травить. Не просто бросать слова в спину, а по-настоящему. Они бы подстерегли ее после уроков. Испортили бы ее зелья на Слизнорте. Наложили бы какое-нибудь проклятие, от которого мадам Помфри не сразу найдет противоядие. Я знаю их, Дрюит, я живу с ними. И я знаю, на что они способны. Он остановился и резко развернулся ко мне. Его темные глаза горели. – А что мне оставалось? Что ты мне предлагаешь? Смотреть, как ее травят? Или попытаться защитить ее единственным доступным мне способом – сделать вид, что она для меня никто? – Но она не никто, – сказала я тихо. – Да! – Он почти выплюнул это слово. – Да, она не никто! Она – единственный человек, который... – Он осекся и отвернулся к окну. – Который что? Снейп глубоко вздохнул. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо и ровно: – Когда мы были детьми, я жил в ужасном месте. Отец-маггл... он не был хорошим человеком. Орал. Бил. Однажды разбил о стену бутылку огневиски и сказал, что следующим будет моя голова. Я поверил. Я прятался в кустах у реки и не хотел возвращаться домой. А Лили... она нашла меня там. Села рядом и ничего не спрашивала. Просто сидела и молчала. А потом сказала: «Я буду твоим другом, что бы ни случилось». – Он судорожно вздохнул. – Что бы ни случилось. И я поверил. Впервые в жизни я поверил, что кто-то может быть рядом, несмотря ни на что. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, что он так старательно прятал за холодом и колкостями, – отчаяние. – Она для меня как... – он запнулся, подбирая слово. – Как родственная душа. Нет, не так. В маггловском мире говорят «как сестра». У меня никогда не было сестры, но... если бы была, я хотел бы, чтобы это была Лили. Она – единственная, кто видел меня настоящего. До того, как я попал на Слизерин. До того, как все это... – он обвел рукой темный класс, будто тот символизировал всю его жизнь, – поглотило меня. Я молчала. Он продолжил – тише, с трудом: – И теперь я делаю все, чтобы защитить ее. Даже если для этого приходится рвать нашу дружбу. Даже если она меня возненавидит. Потому что лучше пусть она считает меня предателем, чем лежит в Больничном крыле с проклятием, которое я не смог предотвратить. Ты понимаешь это, Дрюит? Понимаешь?! – Понимаю, – сказала я. – И я не осуждаю тебя за это. Он замолчал, будто ожидал от меня совсем другого ответа. – Но ты не сказал ей правду, – продолжила я. – Ты не объяснил, почему делаешь то, что делаешь. Ты просто оттолкнул ее и оставил гадать. А теперь она сидит в гостиной и плачет, уверенная в том, что ее лучший друг выбрал сторону тех, кто ее ненавидит. Ты хотел защитить ее – но что ты защитил? Ее тело? Да, возможно. А ее сердце? Нет. Ты разбил его. – Я не мог сказать ей правду, – прошептал Снейп. – Если бы она узнала, что я жертвую нашей дружбой ради нее, она бы ни за что не согласилась. Она бы начала спорить, доказывать, что можно как-то иначе. И рано или поздно ее бы засекли. Мальсибер чует слабость за милю. И тогда все было бы зря. – Ты не дал ей выбора, – сказала я. – Ты решил за нее. А она имеет право знать. Имеет право решать, рисковать ей или нет. Он опустил голову и долго молчал. Я ждала. – Если они узнают, что мы продолжаем общаться, – сказал он наконец, и голос его прозвучал хрипло, – они начнут ее гнобить. Мальсибер уже говорил про нее всякое. Пока что они считают, что я с ними заодно, и оставляют ее в покое. Но если я дам слабину... – Значит, дружите тайно, – предложила я. – И нет, я не говорю, что вы должны ходить за ручку по Большому залу. Я говорю о чем-то более хитром. У вас должен быть способ общаться, который никто не отследит. Ни совы, ни записки через третьи руки – это слишком рискованно. Записку могут перехватить, сову – отследить. – И что ты предлагаешь? – он прищурился, но в голосе прозвучала заинтересованность. – У вас был какой-нибудь тайник в детстве? Место, о котором знали только вы двое? Снейп задумался. – Было. У реки, за старой ивой, есть дупло в корнях. Мы прятали там всякую ерунду, когда были детьми. Камешки, стеклышки... записки. – Вот и используйте его, – сказала я. – Никто не ходит к реке в это время года, там слишком холодно и сыро. Слизеринцы точно не пойдут – им там нечего делать. А если кто и заметит Лили у реки, она всегда может сказать, что просто гуляет. Она любит природу, это все знают. Пиши записки, оставляй в дупле. Она будет забирать их и оставлять ответ. Никаких сов, никаких посредников. Только вы и место, о котором больше никто не знает. Снейп смотрел на меня несколько секунд, и в его взгляде читалось что-то среднее между удивлением и... надеждой? Он явно не ожидал, что я предложу что-то настолько продуманное. – Это может сработать, – признал он. – Конечно, сработает. Но есть одно условие: ты должен рассказать ей правду. Не просто «прости, я был неправ». Всю правду. Почему ты это сделал. Чего боишься. Что она для тебя значит. И про Мальсибера, и про слежку, и про то, что ее могут начать травить, если узнают, что вы дружите. Пусть она решает сама, готова ли она на такой риск. Ты не имеешь права решать за нее. – Ты говоришь как человек, который знает, что такое риск, – заметил он, и это не было вопросом. – Знаю, – сказала я. – Мой отец пытал меня Круциатусом. Снейп вздрогнул. Я видела, как изменилось его лицо – не просто удивление, а что-то более глубокое. Осознание. – Круциатус? – переспросил он. – Непростительное? – Да. На Рождество. В его кабинете. На глазах у единственного существа, которое меня любило. А до этого он избил ее магической плетью – за то, что она переписывалась со мной. Я провела каникулы в лихорадке, не в силах встать с кровати. Я до сих пор иногда просыпаюсь от того, что мне кажется, будто я снова там – на полу, с пеной на губах, а надо мной стоит отец. В классе стало очень тихо. Снейп не отводил от меня глаз. – Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил он наконец. – Чтобы ты понял: я знаю, о чем говорю. Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое, когда родной человек становится чудовищем. И я знаю, что одиночество убивает вернее любого Круциатуса. Ты сейчас толкаешь Лили в это одиночество. Не Мальсибер, не слизеринцы – ты. Потому что ты решил, что так будет лучше. Но лучше не будет. Будет только больно. И ей, и тебе. Он опустил голову. Его плечи дрогнули – всего на секунду, но я заметила. – Ты правда думаешь, что можно сохранить дружбу, когда вокруг столько врагов? – спросил он глухо. – Я не думаю. Я знаю. Потому что я тоже рискую. Каждый день. И мои друзья рискуют. Но мы все еще вместе. Потому что альтернатива – сдаться. А я не хочу сдаваться. Он поднял голову и посмотрел на меня. Долго, внимательно, будто видел впервые. – Зачем тебе это? – спросил он. – Зачем тебе мирить меня с Лили? Ты меня не знаешь. Ты мне не друг. И вряд ли им станешь. – Потому что Лили – моя подруга. И потому что ты талантлив, Снейп. Ты можешь стать великим зельеваром. Ты можешь изменить этот мир к лучшему. Но если ты сейчас закроешься в своей скорлупе и решишь, что весь мир против тебя, ты потеряешь все. И Лили. И себя. Он ничего не ответил, но что-то в его лице изменилось. Я встала, одернула мантию и направилась к двери. – Снейп, – окликнула я, обернувшись у порога. – Можно еще один вопрос? – Ну? – Почему ты так не любишь Поттера и Блэка? Я понимаю, что они не подарок, но с первого дня ты смотришь на них так, будто они лично тебя оскорбили. Он фыркнул – горько и зло. – Поттер – самоуверенный болван, который думает, что весь мир крутится вокруг него, – процедил он. – Он с первого дня в поезде говорил о Гриффиндоре так, будто остальные факультеты – мусор. «Кто на Слизерин – тот темный маг», сказал он. Я слышал. А Блэк... Блэк – предатель собственной семьи. У него было все: имя, положение, чистая кровь. А он плюнул на это и пришел на Гриффиндор, чтобы играть в героя. Знаешь, каково смотреть на того, кто выбросил то, о чем ты даже мечтать не можешь? Моя мать была чистокровной, но вышла за маггла. Меня всю жизнь унижали за это. А Блэк – чистокровный до мозга костей, наследник рода – добровольно отказался от всего! – Он отказался не от всего, – тихо сказала я. – От него отказались. Его мать прислала ему письмо, где назвала позором семьи. Отец сказал, что он им больше не сын. Снейп моргнул. – Этого я не знал, – признался он. – Вы с ним похожи больше, чем ты думаешь, – сказала я. – Вы оба ненавидите свои семьи. Только он выбрал Гриффиндор, а ты выбрал Слизерин. Но это не делает вас врагами. Это просто... разные пути. – Я не собираюсь с ним дружить, – отрезал Снейп. – Я и не прошу. Просто... может быть, не стоит судить его за то, чего ты о нем не знаешь. Осталось узнать, за что же мародеры его невзлюбили, и можно ли это как-то исправить. Я вышла из класса, оставив его одного в темноте. Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, помог ли этот разговор. Не знала, помирятся ли они с Лили. Но что-то внутри меня говорило: я сделала правильный шаг. На следующий день Лили подошла ко мне за завтраком. Глаза у нее все еще были припухшие, но она улыбалась – робко, неуверенно, будто боялась поверить в то, что собиралась сказать. – Северус написал мне, – произнесла она тихо, наклонившись к моему уху, чтобы не услышали остальные. Мэри и Марлен как раз спорили о чем-то через стол, и их голоса служили отличным прикрытием. – Записку. Коряво, на клочке пергамента, чернила размазаны. Он не извинился – ты же его знаешь, он не умеет, – но он объяснил. Все объяснил. – Даже про Мальсибера? – спросила я так же тихо. – Да. – Лили сжала кружку с тыквенным соком обеими руками. – Рассказал, что они говорили, что угрожали сделать со мной, если узнают, что мы друзья. И почему он сделал вид, что не заметил меня в коридоре. И про дупло у реки рассказал – помнишь, мы в детстве прятали там всякую ерунду? Он предложил использовать его как тайник для писем. Сказал, что это ты придумала. – Я просто подсказала идею, – улыбнулась я. – Ты не просто подсказала идею, Алина. – Лили повернулась ко мне, и ее зеленые глаза блестели. – Ты пошла к нему. Одна. В подземелья. И ты заставила его выслушать. Он написал мне, что ты «невыносимо настойчива и лезешь туда, куда не просят, но иногда это приносит пользу». Для него это почти признание в любви, честное слово. Я тихо рассмеялась, представив Снейпа, выводящего эти слова на пергаменте. – И что ты решила? – спросила я. – Я согласна, – ответила Лили. – Встречаться тайно, писать в дупло, быть осторожными. Я знаю, это не идеально. Я знаю, что он все еще общается с теми, кто меня ненавидит. Но он мой друг, Алина. Он – моя семья. Мы сидели у реки, когда мне было восемь, а ему девять, и он рассказывал мне о магии. Он был первым, кто сказал мне, что я не странная, а особенная. Я не могу просто взять и вычеркнуть его из жизни. – Я понимаю, – сказала я. – И это правильно. – Спасибо, – Лили сжала мою ладонь. – За то, что пошла к нему. За то, что не дала мне сдаться. За то, что придумала про дупло. – Я только предложила идею. Остальное он сделал сам. – Он сделал это, потому что ты его заставила. – Она чуть сжала мои пальцы. – Ты удивительный человек, Алина Дрюит. Ты ходишь по минному полю между Гриффиндором и Слизерином и умудряешься не подрываться. Ты миришь людей, которые уже почти стали врагами. Ты веришь в тех, в кого никто не верит. И ты делаешь это не ради благодарности, а просто потому, что... потому что это правильно. Я не нашлась, что ответить, и просто сжала ее руку в ответ. Где-то внутри разливалось тепло – негромкое, спокойное. Может быть, гордость. Может быть, облегчение. А может быть – надежда, что даже в самые темные времена можно сохранить то, что дорого. Пусть тайно, пусть наполовину, пусть через дупло в старой иве у реки, куда никто не ходит в это время года. Я смотрела на Лили, которая улыбалась, несмотря на припухшие глаза, и думала о том, сколько еще таких разговоров мне предстоит. Снейп, Эйвери, Крауч – все они были разными, но всех их объединяло одно: страх. Перед родителями, перед будущим, перед самими собой. И если я могла помочь хотя бы одному из них справиться с этим страхом – это уже стоило всего. Сегодня я сделала три шага. А впереди еще целая жизнь..