Второй шанс для выдуманного мира

Май в Хогвартс пришел незаметно, исподволь, как всегда приходит весна в Шотландии – сначала робким теплом, потом буйной зеленью, а потом и вовсе жарким солнцем, от которого каменные стены замка нагревались так, что к ним приятно было прижаться спиной на перемене. Еще месяц назад мы кутались в шарфы и бегали по коридорам, спасаясь от сквозняков, а теперь окна в классах стояли нараспашку, и с квиддичного поля доносились азартные крики тренирующихся команд. Приближались экзамены. Для нас, первокурсников, они были первыми в жизни – и от этого особенно пугающими. Старшие курсы уже привыкли к ежегодной лихорадке, а мы только начинали понимать, что значит «сессия». Гриффиндорская гостиная в те дни напоминала филиал библиотеки. Повсюду, куда ни глянь, сидели студенты, обложившись учебниками, пергаментами и конспектами. Старшекурсники оккупировали лучшие места у окон, первокурсники жались к камину, хотя его уже не топили. Воздух был пропитан запахом чернил, старого пергамента и легкой паники. Наша компания готовилась к испытаниям по-разному. Лили, разумеется, зубрила. Она сидела в углу дивана, обложившись фолиантами, и записывала конспекты тремя цветами: красным – самое важное, синим – примеры, зеленым – собственные мысли. Ее пергаменты были образцом аккуратности; глядя на них, хотелось немедленно пойти и переписать свои собственные, которые выглядели так, будто по ним пробежалась стая гиппогрифов. – Лили, ты вообще спишь? – спросила Марлен однажды вечером, разглядывая очередную стопку исписанных листов. – Сплю, – ответила Лили, не отрываясь от учебника по Зельеварению. – Четыре часа в сутки. Этого более чем достаточно. – Четыре часа – это не сон, это издевательство над организмом. – Организм потерпит до конца экзаменов. Осталось всего ничего. Марлен переглянулась со мной и выразительно покрутила пальцем у виска. Я лишь плечами пожала: Лили есть Лили, и переубедить ее невозможно. Сама Марлен готовилась рывками – то сидела над книгами три часа подряд, не разгибая спины, то бросала все и шла гонять на метле, потому что «мозгу нужно проветриваться, иначе он закипает». Мэри училась вместе с ней, но в основном для того, чтобы не давать подруге отвлекаться на посторонние вещи. Алиса и Эммелина занимались в паре, тихо переговариваясь в углу и проверяя друг у друга заклинания. Джеймс... Джеймс был Джеймсом. Он садился за учебник с твердым намерением заниматься, но уже через десять минут рисовал на полях тактики квиддичных маневров, а через двадцать – уговаривал Сириуса пойти полетать. – Поттер, экзамен через неделю, – напоминал Римус, не поднимая головы от книги. – Вот именно! Через неделю! Еще уйма времени! – Ты на прошлой неделе говорил то же самое. – И я был абсолютно прав! Посмотри, сколько мы всего выучили с тех пор! – Мы ничего не выучили, потому что ты каждый раз сбегаешь на поле. – Я не сбегаю, я устраиваю перерывы. Перерывы полезны для мозга. Спроси у Алины, она подтвердит. – Не втягивай меня в это, – отозвалась я, не отрываясь от конспекта по Трансфигурации. Сириус, в отличие от Джеймса, к экзаменам относился с любопытством, граничащим с азартом. Ему нравилось проверять себя на прочность, и он относился к испытаниям как к дуэли: есть ты, есть задача, и нужно победить. Он часами практиковался в заклинаниях, оттачивая каждое движение палочкой до автоматизма, а теорию схватывал на лету – ему достаточно было прочитать страницу один раз, чтобы запомнить ее почти дословно. Эта способность вызывала у меня жгучую зависть. – Как ты это делаешь? – спросила я однажды, наблюдая, как он, лениво развалившись в кресле, перелистывает учебник по Истории магии. – Что именно? – Запоминаешь. Ты же даже не читаешь толком. Просто скользишь глазами по строчкам. – Не знаю, – он пожал плечами. – Просто читаю, и оно само откладывается. У нас в семье у всех хорошая память. Фамильная черта Блэков. Одна из немногих, которыми стоит гордиться. – Звучит так, будто ты хвастаешься. – Потому что я хвастаюсь. – Он ухмыльнулся, но ухмылка вышла скорее доброй, чем заносчивой. – Хочешь, помогу с Историей магии? А то у тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь над датами гоблинских восстаний. – Не заплачу. Я уже их выучила. Просто ненавижу. – Кто ж их не ненавидит. Даже Биннс, по-моему, сам от себя устал. Я тихо рассмеялась и вернулась к конспекту. Но от его предложения не отказалась – и позже, когда мы вместе повторяли хронику восстания Урга Нечистого, он действительно помог, пересказав ее как захватывающую историю, а не как монотонную лекцию призрака. Римус занимался системно. Он составил график подготовки – по два предмета в день, с перерывами на еду и короткий отдых, – и неукоснительно ему следовал. Его конспекты были такими же аккуратными, как у Лили, но с меньшим количеством цветов. Зато на полях он чертил схемы и диаграммы, которые помогали ему структурировать знания. Наблюдая за ним, я в очередной раз поразилась его способности сохранять спокойствие даже в самые напряженные моменты. – Ты когда-нибудь паникуешь? – спросила я, присаживаясь рядом. – Постоянно, – ответил он, не отрываясь от книги. – Просто я научился прятать панику глубоко внутри и делать вид, что ее нет. – И как, помогает? – Не очень. Но я стараюсь. Мы обменялись понимающими улыбками и продолжили заниматься. Питер паниковал. Открыто, искренне и совершенно безуспешно пытаясь это скрыть. Он то и дело прибегал из хаффлпаффской гостиной с круглыми от ужаса глазами, заламывал руки и жаловался, что никогда не сдаст Трансфигурацию, потому что у него до сих пор толком не получается превратить мышь в табакерку, а на Зельеварении он обязательно перепутает толченые змеиные зубы с сушеными пиявками, и его котел взорвется, и Слизнорт исключит его из школы. – Питер, – сказала я в один из таких моментов, когда он готов был разрыдаться прямо посреди гостиной, – никто тебя не исключит. Ты справишься. Давай позанимаемся вместе. – Правда? – он поднял на меня заплаканные глаза. – Ты мне поможешь? – Конечно. Доставай учебник. Мы устроились в углу, подальше от шумной компании Джеймса и Сириуса, которые как раз спорили о том, можно ли использовать заклинание левитации, чтобы поднять соперника за шиворот во время квиддичного матча. Я достала свою палочку и начала объяснять Питеру базовое заклинание трансфигурации – медленно, шаг за шагом, показывая каждое движение. – Дело не в силе взмаха, а в точности, – говорила я. – Представь, что ты рисуешь кончиком палочки невидимую линию. Она должна быть плавной, без рывков. Вот так, смотри. Я продемонстрировала движение, и спичка на столе превратилась в аккуратную серебряную иголку. Питер завороженно смотрел на нее. – У тебя так легко выходит, – вздохнул он. – Потому что я тренировалась. Ты тоже сможешь. Давай, попробуй. Он неуверенно взмахнул палочкой, и спичка... стала наполовину иголкой, наполовину – чем-то мохнатым. – Это что, мех? – я наклонилась ближе, разглядывая результат. – Кажется, да. – Питер чуть не плакал. – Я превратил спичку в игольницу? Или в иголку с шерстью? – Знаешь, это довольно оригинально, – заметила я, пытаясь сдержать смех. – Такого даже Макгонагалл, наверное, не видела. – Она меня убьет. – Не убьет. Давай еще раз. К концу занятия Питер смог превратить спичку в иголку, которая, хоть и была кривоватой, но хотя бы не имела признаков животного происхождения. Он смотрел на нее так, будто только что выиграл Кубок Хогвартса. – Получилось! Алина, у меня получилось! – Я же говорила. – Спасибо тебе! – Он порывисто обнял меня, едва не опрокинув чернильницу на мои конспекты. – Ты лучший учитель! – Я не учитель, я просто друг, – я похлопала его по плечу. – Но спасибо. Римус, наблюдавший за нами из своего угла, едва заметно улыбнулся. Джеймс, напротив, зааплодировал – громко, привлекая внимание всей гостиной, – и крикнул: – Браво, Петтигрю! Еще пара занятий, и ты обойдешь самого Снейпа! Питер покраснел от смущения и гордости одновременно. Я показала Джеймсу кулак – мол, не смущай человека, – но он лишь ухмыльнулся и вернулся к своему спору с Сириусом. В такие моменты я особенно остро чувствовала, насколько мы сблизились за этот год. В сентябре мы были просто детьми, которых случайно занесло в одну школу и на один факультет. Теперь мы были командой. Семьей. И до конца семестра оставалось всего ничего. Параллельно с подготовкой к экзаменам мы продолжали нашу «войну» со Слизерином – вернее, ее постановочную часть. Поскольку каникулы приближались, Эйвери нужно было уезжать домой с репутацией активного борца с гриффиндорскими выскочками, и мы оба понимали: словесных перепалок уже недостаточно. Отец Эйвери ждал от сына действий, а не просто громких фраз в коридоре. Поэтому мы перешли к более серьезным «пакостям». Первую устроили на Зельеварении. Все началось с того, что Джеймс – разумеется, по предварительному сговору – «случайно» опрокинул котел Мальсибера. Зелье, которое тот варил, выплеснулось на стол и залило конспекты Эйвери. Эйвери, следуя сценарию, вскочил с перекошенным от ярости лицом и запустил в Джеймса заклинанием, которое превратило его волосы в копну перьев. Выглядело это до жути комично, но Слизнорт, разумеется, был в бешенстве. – Мистер Поттер! Мистер Эйвери! – Его голос перекрыл шум класса. – Немедленно прекратите! Десять баллов с Гриффиндора за порчу имущества и десять баллов со Слизерина за нападение! И оба остаетесь после урока! Джеймс, чья голова теперь напоминала помесь петуха с дикобразом, ухмыльнулся и подмигнул мне. Я спрятала улыбку, делая вид, что всецело поглощена помешиванием своего зелья. После урока, когда класс опустел, мы впятером – я, Джеймс, Сириус, Римус и Питер – собрались в углу у выхода из подземелий. Эйвери, проходя мимо, бросил на нас уничтожающий взгляд и громко, чтобы слышали оставшиеся слизеринцы, процедил: – Еще раз тронете меня или моих – и перья будут не только на твоей голове, Поттер. – Попробуй, Эйвери, – ответил Джеймс с вызовом. Слизеринцы одобрительно загудели. Мальсибер, шедший за Эйвери, хлопнул его по плечу и сказал что-то вроде «правильно, пусть знают свое место». Когда они скрылись за поворотом, Сириус тихо хмыкнул: – Хорошая работа. Мальсибер проглотил. – Эйвери переигрывает, – заметил Римус. – Слишком яростно. Если он будет так же вести себя дома, отец что-то заподозрит. – У него нет выбора, – сказала я. – Отец ждет от него агрессии. Лучше пусть переигрывает здесь, чем потом получает Круциатус за недостаток рвения. При упоминании Круциатуса повисла тишина. Джеймс помрачнел, Сириус сжал челюсти. Я знала, о чем они думают. О моем отце. О том, что я пережила на Рождество. Но я не хотела, чтобы они жалели меня. – Все нормально, – сказала я. – Это просто слово. – Ничего не нормально, – отрезал Сириус. – Но ты права: лучше Эйвери переигрывает, чем страдает. На том и порешили. Вторая «пакость» случилась через два дня, в коридоре у Большого зала. На этот раз инициатором выступила я. Мы с Эйвери заранее договорились, что я подстерегу его после ужина, когда вокруг будет много народу, и устрою показательную ссору. В качестве реквизита я использовала наговоренный свиток – простое заклинание, которое заставляло пергамент громко выкрикивать оскорбления в адрес того, кто его откроет. Эйвери, ничего не подозревая, поднял свиток, который я «обронила» у входа в Большой зал, развернул его – и на весь коридор раздалось: – ЭЙВЕРИ – СЛИЗЕРИНСКИЙ СЛИЗНЯК, У КОТОРОГО МОЗГОВ МЕНЬШЕ, ЧЕМ У ФЛОББЕР-ЧЕРВЯ! Толпа взорвалась хохотом. Даже некоторые слизеринцы, не удержавшись, фыркнули – правда, тут же сделали серьезные лица. Эйвери побагровел – на этот раз от настоящей злости, потому что о содержании свитка я его не предупредила, – и выхватил палочку. – Дрюит! – заорал он. – Это твоих рук дело! – Докажи! – крикнула я в ответ, прячась за спину Джеймса. Он запустил в меня заклинанием – кажется, это был Левикорпус, который мы еще не проходили, но Эйвери явно выучил его самостоятельно. Я едва успела пригнуться, и заклинание попало в проходившего мимо второкурсника с Когтеврана, который взмыл в воздух и повис вниз головой, отчаянно размахивая руками. Поднялся невообразимый шум. Кто-то кричал, кто-то смеялся, когтевранец требовал немедленно опустить его обратно. Макгонагалл появилась, как всегда, в самый разгар – и, как всегда, отвесила штрафные баллы обеим сторонам. – Минус десять с Гриффиндора и столько же со Слизерина! – объявила она ледяным тоном, опуская когтевранца на пол. – Мисс Дрюит, мистер Эйвери, вы оба отработаете наказание у мистера Филча в субботу. Без возражений! – Мэм, я ничего не... – начал было Эйвери. – Без возражений, мистер Эйвери! Он умолк. Когда Макгонагалл ушла, уводя с собой пострадавшего когтевранца, мы с Эйвери обменялись быстрыми взглядами. Он едва заметно кивнул – мол, все по плану. Я ответила таким же кивком. Вечером, когда все разошлись, мы встретились в пустом классе на четвертом этаже, чтобы обсудить результаты. – Ты не предупредила про свиток, – проворчал Эйвери. – Я чуть не задохнулся от ярости. Слизеринский слизняк? Серьезно? Ты не могла придумать что-то менее унизительное? – Именно унизительность и делает это правдоподобным, – возразила я. – Мальсибер поверил. Лучшая ложь та, которая содержит долю правды. – И какая же доля правды в том, что я слизеринский слизняк? – Ты слизеринец. – Остроумно. – Я старалась. Он фыркнул, но уже без злости. – Ладно. Допустим, это сработало. Но в следующий раз предупреждай. Или хотя бы давай мне возможность ответить чем-то равноценным. – Договорились. Кстати, ты где выучил Левикорпус? Мы его не проходили. – В семейной библиотеке, – он пожал плечами. – Отец считает, что наследник рода должен уметь защищаться. В том числе и заклинаниями, которые не входят в школьную программу. – Полезный навык, – заметила я. – Может, научишь? Пригодится. Он посмотрел на меня с интересом, потом усмехнулся. – Ты хочешь, чтобы Пожиратель Смерти учил тебя темной магии? – Во-первых, ты пока не Пожиратель. Во-вторых, Левикорпус – не темная магия, это просто дуэльное заклинание. В-третьих, ты обещал сотрудничать. Вот и сотрудничай. – Ладно, – сказал он после паузы. – Завтра вечером. Здесь же. Только без свидетелей. – Договорились. Я вышла из класса, чувствуя странное удовлетворение. Еще несколько месяцев назад Эйвери был моим врагом. Теперь он соглашался учить меня заклинаниям. Может быть, медленно, но верно, наши усилия приносили плоды. Экзамены налетели внезапно, как летняя гроза, – сколько бы ты ни готовился, все равно оказываешься застигнутым врасплох. Утро первого экзаменационного дня выдалось солнечным и теплым, что казалось почти издевательским: сидеть в душном классе, когда за окном щебечут птицы и озеро блестит на солнце, было настоящей пыткой. Но выбора нам не оставили. Первым предметом шла Трансфигурация. Профессор Макгонагалл встретила нас у дверей класса – прямая как палка, в своей неизменной изумрудной мантии и квадратных очках, в которых отражался солнечный свет. Вид у нее был такой, будто она ожидала от нас худшего и заранее к нему готовилась. – Экзамен состоит из двух частей, – объявила она, когда мы расселись по местам. – Письменная: вам предстоит ответить на вопросы по теории трансфигурации, включая законы Гэмпа, принципы превращения и классификацию трансфигурационных заклинаний. Практическая: вам нужно будет продемонстрировать превращение мыши в табакерку. Оцениваться будет точность, скорость и качество конечного предмета. Приступайте к письменной части. У вас сорок пять минут. По классу пронесся дружный вздох. Сорок пять минут – это было и много, и мало одновременно. Я склонилась над пергаментом и быстро пробежала глазами вопросы. Законы Гэмпа – пожалуйста, выучила еще в сентябре. Принципы превращения – тоже знаю. Классификация заклинаний – тут придется подумать, но в целом ничего неожиданного. Я обмакнула перо в чернила и начала писать. Время летело незаметно. Я так увлеклась, что не заметила, как Макгонагалл объявила об окончании письменной части, и вздрогнула, когда она взмахом палочки собрала свитки. – Теперь практическая часть. По очереди подходите к столу. У каждого будет одна попытка. Мышь и табакерка – перед вами. Пожалуйста, не заставляйте меня ждать. Первым вызвали Джеймса. Он подошел к столу с таким видом, будто шел на квиддичный матч – уверенный, чуть рисуясь, – и взмахнул палочкой. Мышь превратилась в табакерку за три секунды. Правда, у табакерки все еще был хвост, который слабо подергивался, но Макгонагалл, поджав губы, кивнула: – Приемлемо, мистер Поттер. Следующий. Лили справилась безупречно – ее табакерка была ровной, серебряной, с изящным узором на крышке. Макгонагалл одобрительно приподняла бровь: – Отлично, мисс Эванс. Десять баллов Гриффиндору за образцовое выполнение. Римус тоже справился достойно, хотя его табакерка вышла чуть более деревянной, чем требовалось. Сириус превратил мышь в табакерку, которая почему-то была золотой и слегка светилась, за что получил замечание («Мистер Блэк, табакерка не обязана быть драгоценной, достаточно просто функциональной»), но баллы ему все же зачли. Марлен едва не превратила мышь в ежа, но в последний момент исправилась. Мэри создала табакерку с цветочным узором, который не был предусмотрен заданием, но Макгонагалл сочла это «приемлемым творческим подходом». Питер... Питер трясся так, что палочка ходила ходуном в его руке. Я видела, как он нервничает, и мысленно молилась, чтобы у него получилось. Он взмахнул палочкой – и мышь стала... табакеркой. Самой обычной, деревянной, без узоров и блеска. Но она была табакеркой! Никакого меха, никаких лапок! – Удовлетворительно, мистер Петтигрю, – сказала Макгонагалл, и Питер едва не подпрыгнул от радости. Когда очередь дошла до меня, я уже была спокойна. Все, что могла, я выучила; все, что можно было отрепетировать, отрепетировала. Я подошла к столу, сосредоточилась на мыши, которая испуганно замерла под моим взглядом, и произнесла заклинание. Мышь исчезла, а на ее месте появилась серебряная табакерка с аккуратным узором в виде виноградной лозы – я специально тренировалась именно на этом узоре, потому что он требовал высокой точности движений. Макгонагалл взяла табакерку в руки, осмотрела со всех сторон, проверила, открывается ли крышка, и наконец – о чудо! – едва заметно улыбнулась. – Превосходно, мисс Дрюит. Пятнадцать баллов Гриффиндору. Я выдохнула с облегчением. Когда я возвращалась на место, Сириус поймал мой взгляд и одобрительно кивнул. Следующим экзаменом было Зельеварение, и оно прошло в целом предсказуемо. Слизнорт, как обычно жизнерадостный и слегка рассеянный, объявил, что мы будем варить Усмиряющее зелье – довольно сложный состав, требующий точного соблюдения пропорций и времени варки. – Работаете в парах, – добавил он, и по классу пронесся вздох облегчения. Мы с Мэри работали слаженно, без суеты. Она отвечала за измельчение ингредиентов, я – за помешивание и контроль температуры. Наше зелье приобрело ровный голубой оттенок, как и требовалось, и Слизнорт, проходя мимо, одобрительно хмыкнул: – Отлично, мисс Макдональд, мисс Дрюит! Пять баллов. Лили и Марлен тоже справились блестяще. Джеймс и Сириус, работавшие вместе, чуть не устроили фонтан из котла, но в последний момент успели добавить щепотку какой-то травы и спасли положение. Питеру повезло – он работал с одной из хаффлпаффских девочек, которая отлично разбиралась в зельях и практически вытянула их пару. Особняком, как всегда, держался Снейп. Он работал один – Слизнорт разрешил ему самостоятельную сдачу, признавая его выдающиеся способности. Я не могла не наблюдать за ним краем глаза: каждое его движение было точным, быстрым, лишенным колебаний. Он не сверялся с рецептом – он знал его наизусть. Его зелье вышло идеального голубого цвета с легким серебристым отливом, что говорило о высочайшем качестве. Слизнорт буквально сиял: – Блестяще, мистер Снейп, просто блестяще! Двадцать баллов Слизерину! Северус не улыбнулся – он никогда не улыбался на публике, – но я заметила, как он чуть выше поднял голову. На секунду наши взгляды встретились, и я едва заметно кивнула – мол, отличная работа, – прежде чем отвернуться к своему котлу. Крауч-младший, сидевший на ряд позади, тоже получил высший балл от Слизнорта, но я заметила, что его успех был встречен слизеринцами куда прохладнее, чем успех Снейпа. Видимо, Крауча недолюбливали даже свои. На Травологии мы пересаживали мандрагоры – занятие шумное, хаотичное и местами опасное, потому что крик мандрагоры мог оглушить на несколько часов. Профессор Стебль раздала нам защитные наушники и проинструктировала, как правильно обращаться с растениями. Мандрагора, доставшаяся мне, оказалась на редкость крикливой – у меня заложило уши даже сквозь наушники, – но я справилась с пересадкой, не выронив ее и не сломав корень. Питер, работавший рядом, чуть не упал в обморок, когда его мандрагора заверещала особенно громко, но Римус вовремя подхватил его под локоть и помог закончить работу. На Заклинаниях Флитвик сиял от удовольствия, наблюдая, как мы заставляем ананасы танцевать чечетку. Это было, пожалуй, самое веселое испытание из всех. Ананас Джеймса не просто танцевал – он выделывал такие коленца, что Флитвик зааплодировал. Ананас Сириуса кланялся после каждого движения. Ананас Лили двигался с безупречной грацией. Мой, надо признать, весьма образцово выполнял все движения и казалось, даже подпрыгивает от удовольствия. Ананас Питера, напротив, отказался танцевать и мрачно раскачивался на месте, как маятник. – Мистер Петтигрю, ваш ананас, кажется, не в духе, – заметил Флитвик. – Он всегда такой, когда я рядом, – пробормотал Питер, и мы все рассмеялись. Защита от Темных искусств прошла под руководством профессора Вилкост, которая экзаменовала нас на знание простейших защитных заклинаний. Нужно было поставить щит, отразить имитацию проклятия и распознать три вида темных существ по описанию. С теоретической частью я справилась быстро, практическая тоже не вызвала особых проблем – щит вышел ровным, проклятие отразилось в стену. Единственное, что меня смутило: профессор Вилкост как-то странно на меня посмотрела, когда я отвечала на вопрос о Непростительных заклинаниях. Наверное, ей показалось, что я говорю о них слишком... осведомленно. Но она ничего не сказала. История магии была последним экзаменом и, пожалуй, самым мучительным. Письменная работа длилась полтора часа, и вопросы были такими же занудными, как лекции Биннса: даты, имена, хроники восстаний, договоры, конвенции. Я писала, чувствуя, как мозг закипает. Лили, сидевшая через проход, строчила с пугающей скоростью. Джеймс клевал носом. Сириус отвечал с ленивой уверенностью человека, которому все равно. Римус был бледен, но сосредоточен. Питер тихо паниковал над каждым вопросом. Когда Биннс наконец объявил: «Время вышло, положите перья», – по классу пронесся коллективный вздох облегчения. Экзамены закончились. Вечером после Истории магии, когда последние пергаменты были сданы, а чернильницы убраны в сумки, мы собрались у озера – всей компанией, включая Питера, который прибежал от хаффлпаффцев. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золотисто-розовые тона. Гигантский кальмар, как всегда, лениво шевелил щупальцами где-то на глубине. – Свобода! – провозгласил Джеймс, падая на траву и раскидывая руки. – Мы сделали это! Мы пережили первый курс! – Результатов еще нет, – напомнила Лили. – Результаты – это формальность! Главное – мы сдали! – Ты так говоришь, будто боишься, что провалился. – Ничего я не провалился! – он на секунду задумался. – Ну, может, Историю магии. Чуть-чуть. Но Биннс все равно не помнит, кто мы такие. Сириус расхохотался, запустил в Джеймса сорванной травинкой и улегся рядом, закинув руки за голову. Питер сидел чуть поодаль, все еще нервно теребя край мантии, но уже улыбался. Римус достал из сумки плитку шоколада и пустил по кругу. Лили порылась в своей сумке и извлекла оттуда пакетик с маггловскими ирисками, который ей прислали родители, – их мгновенно расхватали. – За нас, – сказал Римус, поднимая воображаемый бокал. – За Мародеров, – добавил Джеймс. – За то, чтобы на втором курсе было еще интереснее, – поддержала я. Мы дружно рассмеялись и затихли, глядя на закат. – Знаете, – вдруг произнес Питер, ни к кому конкретно не обращаясь, – а я в начале года думал, что вы не захотите со мной дружить. Ну, потому что я на Хаффлпаффе и... не такой, как вы. А оказалось... – Оказалось, что ты идиот, – перебил Джеймс. – Мы же с первого дня сказали: ты наш. Какая разница, на каком ты факультете? – Я просто хотел сказать спасибо, – закончил Питер, краснея. – За все. За то, что заступились тогда, за то, что помогаете. За то, что я могу прийти к вам в любой момент, и вы не прогоните. – Питер, – сказала я, – мы никогда тебя не прогоним. Ты наш друг. Он улыбнулся – широко, искренне, и мне вдруг подумалось: вот он, тот самый мальчик, который в каноне предаст своих друзей. Но сейчас он сидит рядом со мной, краснеет от смущения и благодарит за дружбу. И я сделаю все, чтобы он никогда не пошел по тому пути, который привел его к предательству. Но все-таки, что же заставило его предать друзей, с которыми он столько лет находился рядом? Результаты экзаменов объявили за день до отъезда. Большой зал гудел от волнения, когда Дамблдор поднялся со своего места и развернул длинный пергамент с итогами. Годовая таблица факультетов выглядела так: Слизерин – на первом месте, Гриффиндор – на втором, с отставанием всего в тридцать очков. Хаффлпафф – третий, Когтевран замыкал таблицу. Мы чуть-чуть не дотянули до победы, но, учитывая, сколько баллов мы потеряли на наших с Эйвери «сценах», результат был отличным. Индивидуальные оценки раздавали деканы. Макгонагалл вызвала каждого гриффиндорца по очереди и вручила пергамент с результатами. Я пробежала глазами строчки: Трансфигурация – Превосходно. Зельеварение – Превосходно. Заклинания – Превосходно. Защита от Темных искусств – Выше ожидаемого. Травология – Превосходно. История магии – Превосходно (к собственному удивлению). Лили получила «Превосходно» по всем предметам, что было не удивительно. Римус – почти все «Превосходно», кроме Истории магии (там было «Выше ожидаемого»). Сириус и Джеймс разделили примерно одинаковый результат: «Превосходно» по Трансфигурации и Заклинаниям, «Выше ожидаемого» по Защите и Зельеварению, а по Истории магии – «Удовлетворительно». Джеймс утверждал, что это потому, что Биннс заснул на его ответе и не дослушал. Сириус – что ему просто было скучно. Питер, к его величайшему облегчению, сдал все экзамены: ни одного «Слабо», по большинству предметов «Удовлетворительно», а по Трансфигурации – «Выше ожидаемого». Увидев свою оценку, он чуть не расплакался. – Я сдал! Алина, я сдал Трансфигурацию на «Выше ожидаемого»! – Я же говорила, что ты справишься. – Это благодаря тебе! Ты меня натаскала! – Ты сам себя натаскал. Я только чуть-чуть помогла. Все вокруг обнимались, смеялись, обсуждали результаты. В воздухе витал дух облегчения и предвкушения скорых каникул. Слизеринцы во главе с Мальсибером праздновали победу в факультетском зачете, но даже это не могло испортить настроение. Прощальный ужин прошел в теплой, почти семейной атмосфере. Дамблдор произнес короткую речь, в которой поблагодарил студентов за усердие, напомнил о правилах поведения на каникулах и пожелал всем хорошо отдохнуть. Потом начался пир – горы еды, смех, разговоры. Мы сидели все вместе, строили планы на лето. – Приезжайте ко мне! – говорил Джеймс, размахивая куриной ножкой. – У нас большой дом, места всем хватит. Родители будут только рады. – Я бы с радостью, – отозвалась Мэри, – но меня ждут в Ирландии. Бабушка обидится, если я не приеду. – Я тоже домой, – сказала Марлен. – Сестра соскучилась. – А я остаюсь здесь, – грустно заметила Эммелина. – Родители далеко, дорога слишком долгая. Но тут тоже неплохо – замок летом красивый. – Я к маме, – кивнул Питер. – Она пишет, что испекла целую гору пирогов и ждет не дождется. – Я тоже домой, – сказала Лили. – К родителям и сестре. Правда, Петуния меня терпеть не может, но мама с папой скучают. – А ты, Сириус? – спросила я. Он на мгновение замялся – совсем чуть-чуть, но я заметила. – Вообще-то... я еду к Поттерам. За столом повисла пауза. – К Поттерам? – переспросил Джеймс с набитым ртом. – Серьезно? Ты же говорил, что твоя матушка... – Она дала разрешение, – перебил Сириус с кривой усмешкой. – Сам в шоке. Написал им, что один друг пригласил меня на лето, и – о чудо! – они согласились. Наверное, решили, что я буду меньше позорить семью, если проведу каникулы подальше от них. – Это же здорово! – воскликнула я, прежде чем успела подумать. – То есть... ты рад? – Очень, – он улыбнулся, на этот раз искренне. – Все лето у Поттеров – это будет весело. У них и метла отличная, и поле рядом, и миссис Поттер готовит как богиня. – Мама будет счастлива, – кивнул Джеймс. – Она вечно говорит, что я привожу домой слишком мало друзей. А тут сразу ты. Римус на мой вопросительный взгляд лишь пожал плечами. – А я домой. Мама болеет, нужно помочь. Но я буду писать. – Конечно, будешь, – кивнула я. – Мы все будем. В этот момент над нашим столом пролетела сова – школьная, с почтовым конвертом в клюве. Она уронила письмо прямо на колени Сириусу и улетела, не дожидаясь ответа. Он нахмурился, развернул пергамент, пробежал глазами по строчкам – и его лицо окаменело. – Что там? – спросил Джеймс. – Мать, – коротко ответил Сириус. – Пишет, что согласна на мое пребывание у Поттеров при условии, что я... – он запнулся и с отвращением прочитал вслух: – «...буду вести себя подобающе наследнику рода Блэк и не посрамлю фамильную честь недостойным поведением». – Это она так желает тебе хорошего лета? – мрачно уточнила Марлен. – Это она так напоминает, что я все еще Блэк, – Сириус смял пергамент в кулаке. – Даже когда она меня отпускает, она не может не уколоть. – Забей, – сказал Джеймс. – У нас дома никаких «фамильных честей» нет. Мама печет пироги, папа изобретает зелья. Никакой аристократии. Выживешь. – С трудом, но попробую, – усмехнулся Сириус, и напряжение немного спало. Лили, сидевшая рядом со мной, вдруг тронула мой локоть. – Ты как? – спросила она тихо, чтобы не услышали остальные. – Домой... нормально? – Нормально, – ответила я. – Не волнуйся. – Ты можешь мне писать. Я серьезно. В любое время. Хоть каждый день. – Спасибо, Лили. Ты тоже пиши. Она кивнула и вернулась к своему пудингу, но я заметила в ее глазах то же беспокойство, которое видела там с самого моего возвращения после Рождества. Лили была хорошим другом – самым лучшим, – но даже она не знала всего, что случилось в том кабинете. И я не могла ей рассказать. После ужина мы не торопились расходиться. Долго сидели в гостиной, разговаривали, смеялись – словно пытались растянуть этот вечер до бесконечности. Но рано или поздно всему приходит конец. Я поднялась в спальню около полуночи и уже собиралась лечь, когда вдруг поняла, что не хочу. Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Не хочу прощаться. Сама не зная зачем, я накинула мантию и вышла из спальни. Гостиная была пуста – только догорали угли в камине, отбрасывая на стены золотистые блики. Я села в кресло у огня и стала смотреть на тлеющие угли. Через десять минут дверь гостиной скрипнула. – Не спится? – раздался знакомый голос. Я обернулась. Сириус стоял в проходе – все такой же взъерошенный, в мятой рубашке, руки в карманах. Видимо, он тоже не мог уснуть. – Как видишь. Он прошел через гостиную и сел в соседнее кресло. Некоторое время мы молчали, глядя на огонь. – Знаешь, что я понял за этот год? – спросил он вдруг. – Что? – Что семья – это не обязательно кровь. Семья – это те, кто рядом. Кто принимает тебя таким, какой ты есть. – Он помолчал, а потом добавил тише: – Мой отец написал мне письмо. Назвал позором семьи. А Джеймс и его родители... они просто позвали меня к себе. Без условий. Просто потому, что я друг их сына. И это... это дорогого стоит. – Ты заслужил, – сказала я. – Ты хороший человек, Сириус. Чтобы там ни говорили твои родители. – Ты тоже, Алина. Ты очень хороший человек. Мы снова замолчали. Огонь потрескивал в камине. За окном было темно, и только луна серебрила озеро. – Ты боишься возвращаться домой? – спросил он. Я не стала врать. – Да. Боюсь. – Если что – у тебя есть зеркальце. Ты можешь связаться с нами в любой момент. Днем, ночью – неважно. Мы с Джеймсом ответим. – Спасибо. – И помни, – он повернулся ко мне, и в его серых глазах отражался огонь камина, – ты не одна. Даже когда кажется, что весь мир против тебя, ты не одна. У тебя есть мы. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сглотнула. Кивнула. – Ты тоже не один, Сириус. Никогда. Он улыбнулся – своей самой теплой, самой искренней улыбкой. – Я знаю. Поэтому я и не боюсь. На следующее утро мы погрузились в Хогвартс-экспресс. Солнце светило ярко, заливая платформу светом. Все вокруг обнимались, прощались, обещали писать. Я стояла в дверях вагона, глядя на замок, который возвышался над озером. Он был прекрасен в утреннем свете – величественный, древний, полный тайн. – До встречи, Хогвартс, – прошептала я. И поезд тронулся. В купе мы ехали впятером: я, Лили, Мэри, Марлен и Эммелина. Разговоры крутились вокруг планов на лето. Потом девчонки одна за другой начали выходить на своих станциях. Сначала Эммелина, потом Марлен, потом Мэри. Последней осталась Лили. На Кингс-Кросс мы вышли вместе. На платформе ее уже ждали родители – невысокий мужчина с добрым лицом и рыжеволосая женщина, в которой безошибочно угадывалась мать Лили, а также девочка примерно нашего возраста – тощая, с вытянутым лицом и поджатыми губами. Петуния. – Ладно, мне пора, – Лили порывисто обняла меня. – Пиши. – Ты тоже. Она побежала к родителям, а я осталась стоять на платформе с чемоданом в одной руке и клеткой с совой в другой. Порт-ключ перенес меня к воротам поместья Дрюитов. Дом встретил меня тишиной – глухой, мертвой тишиной нетопленого склепа. В холле было холодно, фамильные портреты смотрели с привычным осуждением. – Алина. Вернулась. Мать стояла на лестнице. Ни объятий, ни улыбки. – Здравствуй, матушка. – Отец ждет тебя в кабинете. Я сжала зубы. И пошла навстречу неизбежному.