Второй шанс для выдуманного мира

Кабинет отца встретил меня все тем же запахом – старого пергамента, пыли и чего-то сладковатого, что я так и не смогла опознать за все время жизни в этом доме. Тяжелые шторы были задернуты, и только камин давал свет – багровые отсветы плясали на стенах, заставляя тени дергаться и кривляться. Ничего не изменилось за те полгода, что я отсутствовала. Те же книги на полках, артефакты на каминной полке, тот же массивный дубовый стол, за которым сидел отец. Он поднял голову, когда я вошла, и я снова поразилась тому, насколько мы похожи внешне. Те же серые глаза, темные волосы, острые скулы. Но в его взгляде не было ничего, что я могла бы назвать своим. Только холод и вечное, застарелое разочарование, которое он носил как мантию. – Садись, – произнес он, не поздоровавшись. Я села на жесткий стул напротив него. Матери в кабинете не было – на этот раз он вызвал меня один на один. – Покажи оценки. Я протянула ему пергамент, который предусмотрительно достала из сумки еще в коридоре. Он взял его, развернул и пробежал глазами по строчкам. Его лицо оставалось неподвижным, как маска, но я заметила, как чуть расслабились уголки губ – на долю секунды, не больше. – Превосходно по практически всем предметам, – произнес он, и в его голосе мне почудился слабый оттенок удовлетворения. – И лишь одно выше ожидаемого по Защите. Это приемлемо. Приемлемо. От моего отца это была почти похвала. – Я старалась, – сказала я ровным голосом. – Вижу. – Он отложил пергамент в сторону и сложил руки на столе. – По крайней мере, в учебе ты не позоришь род. Это радует. Я промолчала, ожидая продолжения. Я знала, что оно последует – не могло не последовать. – Однако, – отец подался вперед, и его серые глаза впились в меня, – я осведомлен, что ты продолжаешь общаться с неподобающими личностями. Эванс. Люпин. Блэк, который предал собственную семью. Ты не усвоила урок, который я преподал тебе на Рождество? Внутри у меня все сжалось, но я заставила себя сохранять спокойствие. – Я общаюсь с ними в рамках учебного процесса, отец. Мы учимся на одном факультете. Избегать их было бы невозможно, даже если бы я хотела. – Не лги мне, Алина. – Его голос стал на тон ниже. – Я знаю, что вы сидите за одним столом. Знаю, что вы проводите время вместе. Знаю, что ты называешь их друзьями. – Я не могу контролировать слухи, которые доходят до вас, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но я помню урок, который вы мне преподали. Я не ищу их общества намеренно. Это была ложь, но ложь правдоподобная. Я надеялась, что он ее проглотит. Отец смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом, кажется, принял решение. – Хорошо. На этот раз я тебе поверю. Но запомни: я слежу за тобой. И если ты снова меня разочаруешь... – он не закончил фразу, но в этом молчании было больше угрозы, чем в любых словах. – А теперь к делу. Я напряглась. – Ты растешь, Алина. Скоро тебе исполнится двенадцать, а через несколько лет ты достигнешь возраста, когда девушки из приличных семей начинают задумываться о замужестве. Твой долг перед родом – заключить достойный союз. Я начну поиски подходящей партии в ближайшие пару лет. К тому моменту, как ты закончишь Хогвартс, у тебя будет жених. Это твой шанс принести пользу семье, если уж во всем остальном ты нас разочаровала. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Помолвка? В тринадцать-четырнадцать лет? Он собирался распорядиться моей жизнью так же, как распоряжался всем остальным в этом доме – с холодным, деловым прагматизмом. – Вы уже выбрали кого-то? – спросила я, с трудом удерживая голос от дрожи. – Пока нет. Но я рассматриваю несколько вариантов. Начинают приходить заманчивые предложения. Ты узнаешь, когда придет время. Он сказал это таким тоном, каким говорят о покупке новой мебели. «Ты узнаешь, когда придет время». Как будто речь шла не о моей судьбе, а о замене обеденного стола. – Я поняла, – сказала я. – Иди. И помни: твоя ценность для этой семьи – в твоей полезности. Не заставляй меня сомневаться в ней. Я встала и вышла из кабинета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Только когда дверь закрылась за моей спиной, я позволила себе выдохнуть. Обсуждения помолвки. Он собирался обсуждать мою помолвку. Как будто я была не дочерью, а товаром, который нужно выгодно продать. Я шла по коридору в свою комнату, и в голове крутилась одна мысль: «Этого не будет. Я не позволю». Я не знала, как именно я помешаю этому, но знала твердо: я не стану разменной монетой в политических играх отца. Типси ждала меня в спальне. Она стояла у кровати, теребя край своей наволочки – та была все такой же старой и потрепанной, но хотя бы чистой. Увидев меня, она дернулась вперед, будто хотела броситься обнимать, но сдержалась. Домовые эльфы не должны навязывать хозяевам свою привязанность – это было вбито в нее годами службы. Но ее огромные глаза сияли такой радостью, что мне не нужно было слов. – Мисс Алина, – прошептала она. – Мисс Алина вернулась. – Вернулась, – ответила я, плотно закрывая за собой дверь. Только когда щеколда задвинулась, я позволила себе пересечь комнату и заключить эльфийку в объятия. Она была маленькой, сухонькой, пахла лавандой и старой тканью – самый родной запах в этом огромном холодном доме. – Как ты? – спросила я, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. – Он тебя трогал? – Нет, мисс Алина. – Она покачала головой. – Хозяин не наказывал Типси после того раза. Он... он почти не замечал Типси все это время. Просто давал приказы – убери здесь, приготовь там. И Типси делала. Типси не разговаривала с ним лишний раз. Я выдохнула с облегчением. Значит, пока я не писала ей, пока не давала повода для подозрений, отец не трогал ее. Это было хорошей новостью. Мучительной, но хорошей. – Я скучала по тебе, – сказала я, опускаясь на кровать и увлекая ее за собой. – Очень. – Типси тоже скучала, – прошептала эльфийка, и в ее глазах заблестели слезы. – Типси каждый вечер смотрела на дверь и ждала, когда мисс Алина вернется. Типси знала – мисс Алина вернется. Мисс Алина всегда возвращается. – Всегда, – подтвердила я. – Слушай, Типси. Мы должны быть осторожны. Я не могу переписываться с тобой, пока я в Хогвартсе – отец перехватывает письма. Но здесь, дома, я буду рядом. И если что-то случится, если он хоть пальцем тебя тронет – ты сразу придешь ко мне. Днем, ночью, неважно. Ты меня поняла? – Да, мисс Алина. Типси поняла. – Хорошо. – Я погладила ее по голове. – А теперь расскажи мне, что происходило в доме, пока меня не было. Кто приезжал? О чем говорили? Типси нахмурилась, вспоминая. – Гости были. Несколько раз. Хозяин приглашал важных волшебников, и они закрывались в кабинете. Типси подавала чай и слышала обрывки разговоров. Они говорили о Лорде. О том, что «движение набирает силу». И еще... еще они говорили о Хогвартсе. – О Хогвартсе? – я насторожилась. – Что именно? – Типси не разобрала, мисс Алина. Типси слышала только отдельные слова. «Вербовка», «полезные контакты», «старшие курсы». И еще – фамилии. Сердце забилось быстрее. Значит, отец действительно был связан с Пожирателями. И он обсуждал с ними вербовку студентов. Тех самых студентов, с которыми я сидела за одним столом. Тех самых, кого я пыталась перетянуть на свою сторону. – Ты молодец, что рассказала мне, – произнесла я. – Спасибо. – Типси рада помочь мисс Алине. – А теперь иди отдыхай. Выглядишь уставшей. Она кивнула и исчезла с тихим хлопком, а я осталась сидеть на кровати, переваривая услышанное. Вербовка в Хогвартсе. Это было серьезнее, чем я думала. И это значило, что времени у меня меньше, чем я рассчитывала. Лето тянулось медленно, как густой сироп. Дни были похожи один на другой: утро начиналось с завтрака в тишине, где мать изредка бросала на меня холодные взгляды, в глубине которых мелькало что-то странное, а отец, если и присутствовал, читал «Ежедневный пророк» и не удостаивал меня ни словом. Потом я уходила в свою комнату или в сад, стараясь проводить как можно меньше времени в доме. Иногда я читала книги, взятые из библиотеки. Изредка просто сидела у окна и смотрела на сад. Тренироваться с палочкой было рискованно – Министерство отслеживало использование магии несовершеннолетними, а в доме Дрюитов такое нарушение заметили бы мгновенно. Но я нашла выход: я практиковалась в трансфигурации без заклинаний. Просто представляла, как предмет меняет форму, и пыталась удержать этот образ в голове как можно дольше. Это была не настоящая магия – скорее медитация, – но Римус как-то говорил, что визуализация помогает в трансфигурации. Я верила ему. Пару раз в неделю родители приглашали гостей. Я видела их мельком – темные мантии, серьезные лица, приглушенные голоса. Они запирались в кабинете отца, и оттуда доносился гул разговоров. Меня не звали, и я была этому рада. Меньше всего мне хотелось сидеть в обществе потенциальных Пожирателей и делать вид, что меня это не касается. Среди гостей я однажды заметила знакомое лицо – Люциус Малфой, высокий, светловолосый, с той же надменной усмешкой на губах, что и в Хогвартсе. Он приехал с каким-то мужчиной, которого я не знала, и они сразу прошли в кабинет. Я стояла на лестнице и смотрела, как закрывается дверь, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. Малфой был здесь. В моем доме. Обсуждал что-то с моим отцом. И это не могло быть ничем хорошим. Но была и другая сторона лета – та, что начиналась после заката. Каждую ночь, когда дом затихал, а родители запирались в своих спальнях, я доставала из-под подушки зеркальце-близнец, подаренное Джеймсом на Рождество. Маленькое, круглое, в простой серебряной оправе – оно выглядело совершенно обычно, но стоило мне произнести имя того, с кем я хотела говорить, как стекло затуманивалось и через несколько секунд в нем появлялось лицо собеседника. Обычно первым отвечал Джеймс. Зеркальце, видимо, всегда лежало у него под рукой – я подозревала, что он носил его с собой даже в ванную. – Дрюит! – воскликнул он в первый же вечер, когда я активировала зеркальце. Его лицо было раскрасневшимся, волосы всклокочены, а глаза сияли. – Ты не поверишь, что у нас сегодня было! Мы с Сириусом устроили гонки на метлах и чуть не снесли сарай! – Какой сарай? – уточнила я, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. – Сарай для садового инвентаря! Мама сказала, что мы два идиота и что если мы еще раз пролетим так близко к ее розовым кустам, она заколдует наши метлы и они будут летать только задом наперед. – И вы, конечно, пообещали, что больше не будете? – Мы пообещали, что постараемся. Это разные вещи. Я тихо рассмеялась, и смех этот показался мне почти чужим – настолько я отвыкла смеяться за последние недели. В доме Дрюитов смех был редким гостем, и я не знала, радоваться ему или прятать. – Дай мне зеркало, – раздался голос Сириуса где-то за кадром, а потом его лицо возникло в зеркальце, оттесняя Джеймса. – Привет, Дрюит. – Привет, Блэк, – ответила я. – Ты как? – Его голос стал тише, серьезнее. Джеймс, кажется, отошел, оставив нас вдвоем. – Держусь, – сказала я. – Выглядишь счастливым. – Я и есть счастливый. – Он оглянулся через плечо, будто проверяя, что нас никто не слышит. – Знаешь, я раньше думал, что дом – это место, где ты родился. Где твоя семья. А теперь я понимаю: дом – это место, где тебя любят. И у Поттеров... у них именно так. Мистер Поттер вчера показывал мне свои изобретения. Миссис Поттер печет печенье и не ругает, если я съедаю три штуки до ужина. Джеймс... он как брат. Настоящий брат. Не то что... Он не договорил, но я поняла. Регулус. Его младший брат, который все еще верил в «чистоту крови» и оставался под властью родителей. Сириус редко говорил о нем, но я знала: эта рана болела сильнее, чем он показывал. – Я рада за тебя, – сказала я искренне. – Правда. Ты заслужил. – Ты тоже заслужила, – ответил он. – Жаль, что ты не здесь. – Может, когда-нибудь. – Когда-нибудь обязательно. Мы замолчали, но это было хорошее молчание – теплое, уютное, как плед, в который заворачиваешься холодным вечером. В зеркальце было видно, как позади Сириуса мелькают тени – видимо, Джеймс или его родители ходили по дому, занимаясь своими делами. Там кипела жизнь. А здесь, в моей комнате, было тихо, как в склепе. – Ты точно в порядке? – спросил он, вглядываясь в мое лицо. – Выглядишь бледной. И тени под глазами. – Я плохо сплю, – призналась я. – Здесь... трудно спать спокойно. – Понимаю. – Его голос стал глубже, серьезнее. – Если что-то случится – ты сразу говори. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Договорились? – Договорились. – Я серьезно, Алина. Ты не одна. Я кивнула, не в силах ответить. Ком подступил к горлу, и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы проглотить его. – Ладно, – сказала я, беря себя в руки. – Рассказывай, что у вас там еще случилось. Как там миссис Поттер поживает? Как ее розы? – Розы в опасности, – раздался голос Джеймса, который снова возник в кадре. – Сириус вчера чуть не врезался в них во время мертвой петли. Мама выбежала из дома с палочкой наперевес, я думал, нам конец. – Я не врезался! – возмутился Сириус. – Я виртуозно ушел от столкновения! – Ты виртуозно снес пугало, которое папа поставил для красоты! – Пугало было уродливым. Я оказал услугу ландшафтному дизайну. Я рассмеялась, и на этот раз смех был настоящим – теплым, искренним, идущим откуда-то изнутри. Этот смех был глотком свежего воздуха. Напоминанием о том, что где-то там, за стенами этого холодного дома, существует другая жизнь. И я к ней вернусь. В другие ночи разговоры были короче, но не менее теплыми. Иногда к зеркальцу подходил только Сириус – Джеймс уже спал. Мы говорили о пустяках: о квиддиче (Сириус утверждал, что «Пушки Чадли» в этом сезоне наконец-то выиграют, я сомневалась), о книгах, о том, что будем делать, когда вернемся в Хогвартс. Иногда он рассказывал о своем детстве – не о мрачных моментах, а о смешных: как они с Регулусом однажды стащили с кухни целый пирог и съели его на крыше, как их поймали и наказали, но пирог того стоил. – Ты скучаешь по нему? – спросила я однажды. Сириус долго молчал, прежде чем ответить. – Да. Скучаю. Он мой брат. Он... был моим братом. Теперь он смотрит на меня как на чужого. А я смотрю на него и вижу мальчика, который еще не понимает, во что его втягивают. И не могу ничего сделать. – Может, когда-нибудь поймет. – Может. – Он вздохнул. – Ладно, Дрюит, уже поздно. Тебе нужно спать. – Тебе тоже. – Я сплю по четыре часа в сутки. Мне хватает. – Это неправда. – Правда. Я Блэк. У нас фамильная способность не нуждаться в сне. – Ты выдумываешь. – Ничего я не выдумываю. Спокойной ночи, Алина. – Сладких снов, Сириус. Зеркальце темнело, и комната снова погружалась в тишину. Но теперь эта тишина не была такой давящей. Потому что я знала: где-то там, в доме Поттеров, мои друзья живут, смеются и ждут меня. И это знание согревало лучше любого камина. В середине августа я нашла книгу. Это случилось случайно. Я бродила по семейной библиотеке – огромной, мрачной комнате с высокими стеллажами, где пахло пылью и старым пергаментом, – и искала что-нибудь по трансфигурации. Отец редко заходил сюда, предпочитая книги по темной магии в своем кабинете, так что здесь было относительно безопасно. Книга стояла на верхней полке, в самом темном углу. «Метаморфозы души: полное руководство по анимагии». Я сняла ее с полки, сдула пыль с обложки и открыла на первой странице. Предисловие гласило: «Анимагия – это редчайший дар, доступный лишь тем, кто готов познать свою истинную сущность. Превращение в животное – не просто магический акт, но глубочайшее проникновение в собственное „я". Только тот, кто примет свою внутреннюю природу без страха и сомнений, сможет обрести вторую форму». Я замерла. Анимагия. То, о чем мы с Мародерами говорили как о несбыточной мечте. То, что в каноне Джеймс, Сириус и Питер освоили ради Римуса. Я знала, что в будущем они станут анимагами – олень, собака и крыса. Но я никогда не думала, что сама могу попробовать. Дрожащими руками я перевернула страницу и начала читать. «Процесс превращения занимает от нескольких месяцев до нескольких лет и требует строжайшей дисциплины. На первом этапе адепт должен определить свое внутреннее животное – форму, которая наиболее соответствует его характеру и магической сущности. Это не выбор, а открытие: анимагическая форма не выбирается по желанию, она проявляется из глубин личности». Дальше шли инструкции: как подготовить зелье, которое нужно принимать в течение нескольких недель, как медитировать, как пройдет первое превращение. Я читала запоем, забыв о времени, пока за окном не начало темнеть. Это был шанс. Еще один инструмент, еще одно оружие в моем арсенале. Если я смогу стать анимагом, я получу огромное преимущество: способность проникать туда, куда человек не пройдет, следить за врагами, оставаясь незамеченной. Я спрятала книгу под мантию и унесла в свою комнату. Отец никогда не проверял мои вещи – он считал это ниже своего достоинства. А мать... мать вообще редко заходила ко мне. Так что книга была в безопасности. До конца лета я читала ее каждую ночь. Теорию я уже запомнила почти наизусть. Оставалась практика – но ее можно будет начать только в Хогвартсе, подальше от отцовских глаз. Август подходил к концу. Приближался день отъезда в Хогвартс, и я считала дни, как узник считает дни до освобождения. Письмо со списком учебников для второго курса пришло в середине месяца, и мать, к моему удивлению, предложила съездить в Косой переулок вместе. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы покупать учебники самостоятельно, – сказала она, когда я спустилась к завтраку. – Я пойду по своим делам, ты – по своим. Встретимся у «Флориш и Блоттс» через два часа. Я кивнула, не веря своей удаче. Самостоятельный поход по Косому переулку означал, что я смогу зайти в те лавки, которые меня интересовали, и не отчитываться перед матерью о каждой потраченной монете. Это была крошечная свобода, но я готова была ухватиться за нее обеими руками. Косой переулок встретил нас обычной суетой. Несмотря на мрачные новости в «Пророке», жизнь в магическом Лондоне кипела. Ведьмы и волшебники сновали между лавками, покупали школьные принадлежности, обсуждали последние сплетни. Я заметила нескольких знакомых первокурсников – то есть теперь уже второкурсников, – которые так же, как и я, приехали за учебниками. Мать скрылась в ближайшей лавке, а я направилась за необходимым. Нужно было купить «Стандартную книгу заклинаний, уровень 2», «Путеводитель по магическим существам» и еще пару учебников. Список был не таким длинным, как в прошлом году, и я быстро справилась. Выходя из книжного, я едва не столкнулась с кем-то на пороге. Тяжелая дубовая дверь «Флориш и Блоттс» качнулась, пропуская меня наружу, и в ту же секунду кто-то шагнул внутрь. Мы замерли в нескольких дюймах друг от друга, и стопка книг в его руках опасно покачнулась. – Простите, – начала я машинально, поднимая глаза, и осеклась. – Крауч? Барти Крауч-младший стоял передо мной – такой же бледный и собранный, каким я запомнила его с последнего урока Зельеварения. На нем была темная мантия, застегнутая на все пуговицы, несмотря на теплую августовскую погоду, а волосы были аккуратно причесаны – ни один локон не выбивался из общей картины. Он был один, без родителей, что сразу бросилось мне в глаза: Косой переулок в конце августа кишел семьями, спешащими закупиться перед учебным годом, и одинокий мальчик с книгами выглядел здесь почти неуместно. – Дрюит, – произнес он после короткой заминки. Голос у него был ровный, без эмоций, но я заметила, как он чуть крепче прижал книги к груди, будто они могли служить щитом. – Ты тоже за учебниками? – спросила я, отступая на шаг, чтобы не загораживать проход. Вопрос был глупым – конечно, за учебниками, зачем еще он мог прийти в книжный в конце августа, – но я не придумала ничего лучше. Между нами повисла та особенная неловкость, какая бывает между людьми, которые не друзья, но уже и не чужие. – Да. – Он помолчал, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не наблюдает ли кто за нами. В «Флориш и Блоттс» было многолюдно: какая-то ведьма с целым выводком детей выбирала учебники по уходу за магическими существами, старый волшебник в лиловой мантии листал фолиант по продвинутым чарам, а у кассы выстроилась небольшая очередь. Никому не было до нас дела. – Ты хорошо сдала экзамены? Вопрос прозвучал неожиданно, и я поняла, что это его способ поддержать разговор. Крауч не умел болтать просто так – каждое его слово имело вес, и этот вопрос был не просто вежливостью. Ему действительно было интересно. – Да, неплохо. Превосходно по большинству предметов, выше ожидаемого по Защите. А ты? – Превосходно по всем предметам. – Он произнес это ровно, без хвастовства, просто констатируя факт. – Особенно по Зельеварению и Заклинаниям. Профессор Слизнорт сказал, что я один из лучших на курсе. – Неудивительно. – Я позволила себе улыбнуться, и улыбка вышла искренней. – Я до сих пор помню, как ты справился с модифицированной версией Укрепляющего раствора на том уроке. Шесть дополнительных шагов, кровь дракона, вихревое помешивание... Ты сделал это быстрее, чем я успела дочитать рецепт до конца. Это было... впечатляюще. Правда. Он опустил глаза. Я уже видела это выражение раньше – в тот самый момент на Зельеварении, когда я похвалила его впервые. Растерянность человека, который не знает, что делать с чужой искренностью. Но теперь к этой растерянности примешивалось что-то еще – что-то похожее на осторожное, неуверенное удовольствие. – Ты тоже неплохо справлялась, – произнес он, и голос его прозвучал чуть менее сухо, чем обычно. – Особенно с Трансфигурацией. Профессор Макгонагалл тебя хвалила. И твоя табакерка с виноградной лозой была... достойной. – Ты заметил? – я удивилась. На практическом экзамене по Трансфигурации Крауч сидел в другом ряду и, казалось, был полностью поглощен собственным заданием. – Я всегда замечаю, – ответил он тихо и тут же осекся, будто осознав, что сказал лишнее. Его пальцы, сжимавшие корешки книг, побелели от напряжения. Повисла пауза. Я вдруг отчетливо увидела его таким, каким он был на самом деле: не просто бледный слизеринский мальчик с холодными глазами, а одинокий ребенок, который привык, что его не замечают. Привык быть невидимкой. Он наблюдал за всеми со стороны, запоминал, анализировал – и никогда не ждал, что кто-то заметит его самого. – Ты тоже хорошо сдал, – сказала я, нарушая молчание. – Я видела твою табакерку. Она была безупречной. Даже Макгонагалл, по-моему, была впечатлена, хотя она никогда этого не показывает. – Она сказала «приемлемо», – поправил Крауч, но в его голосе мне послышался слабый оттенок удовлетворения. – У Макгонагалл «приемлемо» – это почти «великолепно». Поверь мне, я за год научилась расшифровывать ее интонации. Он издал звук, который при большом воображении можно было принять за короткий смешок. Или за выдох. Или за что-то среднее между ними. Но это был первый звук, который я услышала от него и который не был сухим и отстраненным. – Как твое лето? – спросила я, решив, что разговор нужно продолжать. Чем дольше мы стояли здесь, тем менее скованным он казался. – Нормально. – Он отвел глаза, уставившись куда-то в витрину книжного. Я заметила, как он чуть крепче прижал книги к груди. – А твое? – Тоже нормально, – соврала я, надеясь, что мой голос прозвучал достаточно убедительно. Не хватало еще посвящать его в подробности жизни в доме Дрюитов. – Слушай, Крауч... Я рада была тебя увидеть. Может, встретимся в Хогвартсе? Позанимаемся вместе зельями или чарами? Ты в прошлый раз показал такой уровень, что мне до сих пор есть чему у тебя поучиться. Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Удивление – да, это было удивление. Но еще и что-то похожее на надежду, глубоко запрятанную, почти забытую, но все еще живую. Надежду на то, что кто-то – хоть кто-нибудь – видит в нем не просто сына своего отца, не просто слизеринца, не просто конкурента в гонке за оценками. – Я... да. Возможно. – Он запнулся, подбирая слова. – Если у меня будет время. И если ты действительно хочешь. – Я хочу, – подтвердила я. – Ты один из лучших на нашем курсе, Крауч. Было бы глупо не воспользоваться возможностью поучиться у тебя. Он моргнул. Кажется, никто и никогда не говорил ему ничего подобного. Его отец, Барти Крауч-старший, известный своим холодным, требовательным нравом, вряд ли рассыпался в похвалах. Скорее, воспринимал успехи сына как должное. «Ты Крауч, ты обязан быть лучшим» – я могла представить, как звучал этот голос. Он был похож на голос моего собственного отца. – Я... спасибо, – произнес он наконец, и это «спасибо» далось ему явно с трудом. Не потому, что он был неблагодарным, а потому, что он не привык благодарить. Не привык, что кто-то делает что-то, за что стоит благодарить. – Не за что. Тогда до встречи в школе. – До встречи, Дрюит. Он кивнул и быстро пошел прочь по Косому переулку, лавируя между прохожими с ловкостью человека, который привык оставаться незамеченным. Его темная мантия мелькнула среди ярких одежд других волшебников и растворилась в толпе. Я смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроен мир. В каноне этот мальчик должен был стать одним из самых преданных слуг Волан-де-Морта. Он должен был пытать Фрэнка и Алису Долгопупс до безумия, выдать собственного отца и умереть от поцелуя дементора – бесславно, страшно, в одиночестве. И никто не вспомнил бы о нем добрым словом. Но сейчас передо мной был не Пожиратель Смерти. Передо мной был одинокий двенадцатилетний мальчик с книгами в руках, который не знал, как реагировать на похвалу, потому что никогда ее не получал. Который ответил «спасибо» так, будто это слово было на иностранном языке и вздрагивал от собственных слов, боясь сказать лишнее. И я понимала его. Потому что сама была такой – выросшей в доме, где любовь заменили дисциплиной, а тепло – долгом перед родом. Я знала, каково это – жить с постоянным ощущением, что ты недостаточно хорош. Знала, каково это – жаждать признания и не получать его. Я сделала еще один шаг к тому, чтобы вытащить Барти Крауча-младшего из тьмы, в которую его толкала собственная семья. Маленький шаг. Всего лишь разговор на пороге книжного магазина. Но для него этот разговор мог значить гораздо больше, чем я могла представить. По крайней мере, я на это надеюсь. Я поправила сумку с учебниками на плече и направилась дальше по Косому переулку, к лавке «Волшебный зверинец», где мне нужно было купить корм для совы. На душе было странное чувство – смесь надежды и тяжести. Надежды – потому что я видела: даже те, кто в каноне стали чудовищами, когда-то были просто детьми. Детьми, которых можно было спасти. Тяжести – потому что я знала: спасти всех не получится. Как бы я ни старалась, кто-то все равно выберет тьму. Но пока я могла сделать хотя бы что-то – я делала. И этот разговор с Краучем был одним из таких шагов. Я шла по булыжной мостовой Косого переулка, и летнее солнце припекало мне макушку, а впереди уже виднелась вывеска с золотыми буквами: «Волшебный зверинец». До встречи с матерью оставалось еще полчаса. У меня было время. Последняя неделя перед отъездом прошла быстро. Я собирала вещи, перепроверяла список учебников, укладывала в чемодан книгу по анимагии, завернутую в старую мантию. Типси помогала мне, и я видела, как она старается не показывать грусти. Она знала, что я уезжаю снова, и на этот раз – до самого Рождества. – Типси будет ждать, – сказала она накануне отъезда, стоя у дверей моей комнаты. – Типси всегда ждет. – Я знаю, – ответила я, приседая перед ней. – И я вернусь. И однажды... однажды я заберу тебя отсюда. Обещаю. Она всхлипнула и прижалась лбом к моему плечу. Я обняла ее в ответ, чувствуя, как внутри закипает решимость. Я сделаю это. Чего бы мне это ни стоило. Утром первого сентября я стояла перед воротами поместья с чемоданом и клеткой с совой. Мать не вышла прощаться, отец тоже. Только Типси стояла на пороге, маленькая и одинокая, и махала мне вслед. Порт-ключ перенес меня на Кингс-Кросс. Я прошла сквозь барьер между платформами девять и десять и оказалась на платформе. Алый паровоз уже стоял, окутанный облаками пара, и вокруг сновали студенты и их семьи. – АЛИНА! Я обернулась и увидела Джеймса, который бежал ко мне, размахивая чемоданом. За ним, более сдержанно, но с той же радостной улыбкой, шел Сириус. Оба выглядели загорелыми, отдохнувшими и счастливыми. – Вы не представляете, как я по вам скучала, – выдохнула я, когда Джеймс заключил меня в медвежьи объятия. – Еще как представляем, – ответил он. – Ты готова ко второму курсу? – Более чем. Сириус подошел ближе, и я заметила, что он изменился за лето. Не внешне – хотя он, кажется, стал чуть выше и шире в плечах, – а внутренне. В его глазах больше не было той настороженности, которая присутствовала раньше. Он выглядел... свободным. По-настоящему свободным – как человек, который впервые за двенадцать лет вырвался из клетки и понял, что мир гораздо больше, чем ему говорили. – Привет, Дрюит, – сказал он, и в его голосе прозвучала та же теплота, что и в ночных разговорах через зеркальце. – Привет, Блэк, – ответила я, улыбаясь. Он улыбнулся в ответ – широко, открыто, – а потом вдруг, без предупреждения, подскочил ко мне, подхватил за талию и закружил прямо на платформе, хохоча в голос. Я взвизгнула от неожиданности, вцепилась в его плечи, чемодан выпал из моей руки и с грохотом приземлился на перрон, сова в клетке возмущенно заухала. – Блэк! Отпусти меня! Мы на людях! – закричала я, но смех прорывался сквозь слова, и протест вышел не очень убедительным. – Плевать на людей! – крикнул он, продолжая кружить. Джеймс, стоявший рядом, заржал так, что на нас начали оборачиваться прохожие. Какая-то пожилая ведьма с тележкой неодобрительно покачала головой, но Сириусу было все равно. Он сделал еще один оборот, прежде чем наконец поставить меня на землю – точнее, попытаться поставить, потому что у меня закружилась голова, и я чуть не упала, вцепившись в его мантию. – Ты... ты ненормальный, – выдохнула я, пытаясь отдышаться и поправить съехавшую набок мантию. – Абсолютно ненормальный. – А ты сомневалась? – он ухмыльнулся, все еще тяжело дыша после кружения. Его глаза сияли, и я вдруг отчетливо поняла: вот он, настоящий Сириус Блэк. Не тот, который прятался за усмешками и колкостями на первом курсе, а тот, который все лето провел в доме, где его любили. И эта любовь разбудила в нем что-то, что раньше спало глубоко внутри. – Ладно, – хлопнул в ладоши Джеймс, все еще посмеиваясь. – Поехали! Хогвартс ждет! Сириус, хватай ее чемодан, раз уж ты его уронил. – Есть, капитан! – Сириус шутливо отдал честь, подхватил мой чемодан с перрона и галантно предложил мне руку. – Позвольте проводить вас до купе, мисс Дрюит. – Ты невозможен, – покачала я головой, но руку приняла. – Я знаю. Именно за это ты меня и ценишь. И мы поднялись в поезд, смеясь и перебрасываясь шутками. Второй курс начался – и он обещал быть совершенно не похожим на первый.