Второй шанс для выдуманного мира

Второй курс начался совсем не так, как первый. В прошлом сентябре я была перепуганной девочкой, которая боялась распределения, боялась факультета, боялась, что ее план по спасению мира провалится, не успев начаться. Теперь я знала пароль от гриффиндорской гостиной (на этот раз – «Фортуна Майор»), знала, за какой стол садиться, знала, у кого можно списать домашнее задание по Истории магии, а у кого лучше не пробовать. Страх никуда не делся, но стал привычным, как старая мозоль – вроде бы и мешает, но уже не замечаешь. Поезд привез нас в Хогвартс затемно. За окнами вагона мелькали фонари станции Хогсмид, размытые пеленой мелкого сентябрьского дождя. Студенты, уставшие после долгой дороги, потянулись к выходам, кутаясь в мантии. Я задержалась в купе, дожидаясь, пока схлынет основной поток. Спешить было некуда – и незачем. За прошедший год многое изменилось. Или, вернее, изменились мы. Джеймс, Сириус, Римус, Питер и я – мы больше не были просто компанией друзей, которых свел случай и общий факультет. Мы стали чем-то большим. Мы стали Мародерами – не просто названием для будущей карты, а настоящей командой, где каждый знал свою роль и готов был прикрыть спину другого. Джеймс – лидер, заводила, генератор безумных идей. Сириус – его правая рука, острый на язык, верный до последнего вздоха. Римус – мозг, совесть, тихий голос разума, который мы часто игнорировали, но всегда ценили. Питер – верный друг, который, может, и не блистал талантами, но никогда не отказывался помочь. И я – стратег, планировщик, человек, который знал будущее и пытался изменить его, не сломавшись под грузом этого знания. Мы прошли через многое за первый год. Через шалости, которые переросли в маленькую войну со Слизерином. Ночные вылазки в Запретную секцию. Создание Карты. Союз с Эйвери – наш первый настоящий шаг в большой игре, которая шла за стенами Хогвартса. Мое возвращение после Рождества – избитую, сломленную, но не сдавшуюся. Слезы, которые я пролила в спальне мальчиков, когда думала, что потеряла их доверие. Через их объятия и обещание «конвоя до самого выпуска». Теперь мы были сильнее. Но я знала: впереди ждут испытания посерьезнее. Мы высыпали из экипажей у ворот замка. Фестралы – невидимые для тех, кто не видел смерти, – всхрапывали и били копытами о землю, разгоняя холодный осенний воздух. Я видела их. Видела с самого первого дня в Хогвартсе – потому что смерть я уже видела. В книгах. В будущем, которое увидела слишком отчетливо. – Дрюит, ты идешь или заснула? – окликнул меня Сириус, оборачиваясь у входа. – Иду, – отозвалась я, встряхивая головой, и зашагала к дверям. Большой зал встретил нас теплом и светом. Тысячи свечей парили под потолком, который сегодня был точной копией грозового неба – тяжелые тучи, всполохи молний, хотя снаружи моросил лишь мелкий дождь. Зачарованный потолок всегда был одной из тех вещей, которые заставляли меня замирать с открытым ртом. Даже сейчас, на втором курсе. Мы заняли свои места за гриффиндорским столом. Лили, Мэри, Марлен, Алиса и Эммелина уже сидели там, оживленно переговариваясь. Мэри размахивала руками, описывая какой-то особенно смешной случай из своего лета, Марлен ее передразнивала, Лили смеялась. При виде нас они замахали руками, приглашая присоединиться. – Алина! – закричала Мэри, когда я подошла. – Как лето? Ты почти не писала! – Было много дел, – уклончиво ответила я, усаживаясь рядом. – Рассказывайте, как вы. И они рассказали. Мэри провела лето в Ирландии, у бабушки, и, по ее словам, чуть не утонула в болоте, когда пыталась поймать дикого лепрекона (мы так и не поняли, шутит она или нет). Марлен ездила с сестрой в Лондон и умудрилась попасть в маггловский кинотеатр, где показывали какой-то фильм про шпионов, который ей страшно понравился. Алиса гостила у бабушки в Корнуолле и все лето читала книги по гербологии. Эммелина тихо заметила, что провела лето дома и что это было «скучно, но спокойно». Лили, сидевшая рядом со мной, наклонилась и тихо спросила: – Ты как? Я волновалась. После того, что случилось на Рождество... – Все нормально, – ответила я. – Правда. Отец больше не трогал. – А Типси? – Тоже. – Я помолчала, вспоминая прощание с эльфийкой. – Она держится. Лили кивнула и сжала мою руку под столом. – Я рада. Если что – ты знаешь, я всегда рядом. – Знаю. Спасибо. Тем временем двери Большого зала распахнулись, и профессор Макгонагалл ввела вереницу первокурсников. Они шли гуськом, испуганно озираясь по сторонам, и я вспомнила себя год назад: те же дрожащие колени, то же сердце где-то в горле, тот же страх перед неизвестностью. Казалось, это было сто лет назад. Распределяющая Шляпа, лежавшая на табурете, дернулась, по ее полям прошла складка, похожая на рот, и она запела. Голос у нее был скрипучий, но мелодичный, и звучал он на весь зал, отражаясь от стен. Шляпа пела о единстве, о том, что факультеты должны держаться вместе перед лицом опасности – и я заметила, как при этих словах Дамблдор чуть наклонил голову, а Макгонагалл поджала губы. А потом началось распределение. – Аберкромби, Юстас – ГРИФФИНДОР! – Блэк, Регулус... Имя прозвучало как удар колокола. Сириус, сидевший рядом со мной, замер. Его лицо окаменело, а пальцы, сжимавшие вилку, побелели от напряжения. Я проследила за его взглядом и увидела мальчика, выходящего из толпы первокурсников. Регулус Блэк был похож на брата – и в то же время разительно от него отличался. Те же темные волосы, унаследованные от матери, та же аристократическая бледность, те же острые скулы. Но если в серых глазах Сириуса всегда плясали бесенята, то глаза Регулуса были спокойными, серьезными, почти взрослыми. Он шел к табурету ровной, размеренной походкой, не оглядываясь по сторонам. Спина прямая, подбородок вздернут – вылитый чистокровный аристократ, каким его хотели видеть родители. Шляпа опустилась на его голову. Прошло несколько секунд. – СЛИЗЕРИН! Регулус снял Шляпу и направился к столу Слизерина. Туда, где его уже ждали: Нарцисса, сиявшая гордой улыбкой и компания старшекурсников, которые встретили нового Блэка приветственными возгласами. Регулус сел среди них, и на его лице появилось выражение спокойного удовлетворения. Он ни разу не оглянулся на брата. Ни единого раза. Сириус выпустил воздух сквозь зубы – длинно, медленно, будто спускал проколотый шар. – Так и знал, – пробормотал он. В голосе не слышалось злости. Только усталая, глубоко запрятанная боль. – Может, еще не все потеряно, – тихо сказала я. – Он же только поступил. – Ты не знаешь мою семью, Алина. – Он криво усмехнулся, но усмешка вышла горькой, как полынная настойка. – Ему уже вложили в голову все, что нужно. «Чистота крови», «фамильная гордость», «ты – член древнего рода». Он с детства слышал это от матери, от отца, от тетушек и дядюшек. Он вырос в этом. Для него я – не брат. Я – предатель, который опозорил семью. – Ты не предатель. Ты просто выбрал другой путь. – Для них это одно и то же. Я не нашлась, что ответить. Потому что, возможно, он был прав. Пир продолжался, но Сириус больше не притрагивался к еде. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Джеймс, заметив его состояние, попытался отвлечь друга разговором о квиддиче – мол, в этом году «Пушки Чадли» набрали новый состав, и у них есть все шансы. Сириус отвечал односложно, не проявляя обычного энтузиазма. Римус молча придвинул к нему тарелку с пирогом – жест, который говорил больше любых слов. После ужина, когда мы поднимались в гриффиндорскую башню, я поравнялась с Сириусом на лестнице. – Если захочешь поговорить – я здесь, – сказала я негромко. Он бросил на меня короткий взгляд. – Знаю. Спасибо. Больше мы в тот вечер к этой теме не возвращались. Последующие месяцы пролетели быстро. Второй курс отличался от первого: больше предметов, сложнее заклинания, выше требования. К обычным урокам добавились новые темы, и даже те из нас, кто привык полагаться на талант, а не на усидчивость, были вынуждены проводить вечера за учебниками. Лили, разумеется, была в своей стихии – она сияла, получая одно «Превосходно» за другим, и даже взялась помогать Мэри с Трансфигурацией. Джеймс ворчал, что «второй курс – это каторга», но исправно делал домашние задания, потому что иначе Макгонагалл грозила ему отработкой. Сириус несколько раз пытался поговорить с Регулусом. Первая попытка случилась в конце сентября. Он подстерег брата после ужина, когда тот выходил из Большого зала в одиночестве – редкий момент, потому что обычно Регулус ходил в окружении других слизеринцев. Я случайно стала свидетелем этой сцены: возвращалась из библиотеки и увидела их в боковом коридоре. Сириус стоял, прислонившись к стене, и что-то тихо говорил. Регулус слушал, скрестив руки на груди, и его лицо оставалось неподвижным, как маска. Разговор длился не больше двух минут. Потом Регулус что-то коротко ответил – я не расслышала слов, но тон был ледяным, – развернулся и ушел, а Сириус остался стоять, глядя ему вслед. Я сделала вид, что не заметила их, и прошла мимо. Но вечером, когда мы сидели у камина в гостиной, он сам заговорил об этом. – Я спросил, как у него дела. Как учеба. Как он осваивается, – сказал Сириус, глядя на огонь. – Он ответил, что все хорошо. А потом добавил: «Не притворяйся, что тебе есть до меня дело». – Может, ему просто нужно время, – предположила я. – Ему не время нужно. Ему нужно, чтобы я вернулся в семью. Признал, что ошибался. Поцеловал край материнской мантии и сказал, что Гриффиндор был ошибкой. – Он горько усмехнулся. – Но я не могу этого сделать. Даже ради него. – Ты не должен. – Знаю. Но от этого не легче. Вторая попытка была в конце октября. На этот раз Сириус подошел к Регулусу в библиотеке – месте, где, как он надеялся, брат не сможет просто развернуться и уйти. Регулус действительно остался, но разговор, по словам Сириуса, вышел еще хуже. – Он сказал, что я «сам сделал свой выбор», – рассказывал Сириус тем же вечером. – Что это я отказался от семьи, а не семья от меня. Что я предал их, когда надел гриффиндорский галстук. Что я недостоин носить фамилию Блэк. – Ты знаешь, что это неправда. – Знаю. Но слышать такое от собственного брата... – Он запнулся. – Ему одиннадцать, Алина. Одиннадцать! А он уже повторяет слова моей матери, как попугай. «Чистота крови», «фамильная гордость», «ты опозорил род». Я смотрел на него и думал: где тот мальчик, с которым мы прятались в шкафу от материнского гнева? Где тот Регулус, который плакал, когда отец запирал меня в чулане? Куда он делся? – Он все еще там, – сказала я. – Где-то глубоко внутри. Просто он боится. – Чего? – Того же, чего боялся ты. Отца. Матери. Того, что его отвергнут, если он не будет соответствовать их ожиданиям. Сириус долго молчал, глядя на огонь. Потом тихо произнес: – Я не перестану пытаться. Он мой брат. Единственный брат. Даже если он меня ненавидит. Третья попытка состоялась в ноябре и закончилась еще хуже. Регулус просто прошел мимо, не останавливаясь, не глядя, будто Сириус был пустым местом. После этого Сириус не заговаривал о брате несколько дней. Но я знала: он не сдался. Просто взял паузу. Шалости в этом году вышли на новый уровень. Мы больше не ограничивались мелким вредительством вроде подпорченных зелий и заколдованных манекенов. Теперь мы действовали системно, как настоящая команда, и каждый розыгрыш был спланирован до мелочей. В середине октября мы устроили грандиозное представление в Большом зале. Джеймсу пришла в голову идея зачаровать потолок – не просто изменить погоду, а заставить его показывать сцены из квиддичных матчей. Мы готовились к этому две недели: Римус нашел нужное заклинание в одной из книг, стащенных из Запретной секции, Сириус модифицировал его, добавив иллюзорные эффекты, а мы с Джеймсом и Питером репетировали, чтобы синхронизировать движения палочек. В назначенный день, когда весь зал собрался на ужин, мы привели план в действие. Заклинание сработало идеально: потолок, который обычно показывал небо, вдруг превратился в огромный экран, по которому носились крошечные фигурки игроков. Они забивали голы, гонялись за снитчем, делали мертвые петли. Одна из фигурок – подозрительно похожая на Джеймса – выделывала такие трюки, что зал ахнул. Профессор Макгонагалл вскочила со своего места в притворной строгости, но я успела заметить как на ее губах мелькнула улыбка. – Мистер Поттер! Мистер Блэк! Немедленно прекратите это безобразие! – Это не мы, профессор! – хором ответили они, хотя у обоих из карманов торчали палочки, а на лицах сияли до ужаса невинные улыбки. – Минус двадцать баллов с Гриффиндора, – отчеканила Макгонагалл. – И если я еще раз увижу что-то подобное, вы будете чистить котлы у Филча до конца семестра. – Мы поняли, профессор, – ответил Джеймс с таким серьезным видом, что я чуть не поперхнулась тыквенным соком. Как только Макгонагалл отошла, Джеймс начал жаловаться, почему заподозрили только их, а Сириус наклонился ко мне и прошептал: – Двадцать баллов – не такая уж большая цена за искусство. – Вы неисправимы, – покачала я головой, но улыбки скрыть не смогла. В другой раз мы заколдовали доспехи в коридоре так, что они начали цитировать строчки из «Истории Хогвартса» всякий раз, когда мимо проходил кто-то из слизеринцев. Чары были настроены на зеленый цвет галстука, так что гриффиндорцев, когтевранцев и хаффлпаффцев доспехи игнорировали, а вот слизеринцам доставалось по полной. Особенно пострадал Мальсибер. Он трижды пытался пройти мимо одних и тех же доспехов, и каждый раз стальной голос провозглашал: «Годрик Гриффиндор учил нас, что истинная храбрость заключается не в отсутствии страха, а в умении преодолевать его!» На четвертый раз Мальсибер выхватил палочку и попытался заколдовать доспехи обратно, но те лишь процитировали еще громче: «Салазар Слизерин, напротив, полагал, что магия должна служить лишь избранным, – заблуждение, которое привело к расколу между основателями!» Мальсибер побагровел и скрылся в подземельях, а мы, наблюдавшие за происходящим из-за угла, давились смехом. Но шалости были лишь верхушкой айсберга. По ночам, когда замок затихал, мы продолжали исследовать Запретную секцию. Теперь у нас была система, отлаженная до автоматизма: Римус составлял список книг, которые могли содержать полезную информацию, Джеймс и Сириус отвлекали Филча (обычно с помощью какого-нибудь шума в противоположном конце замка), а мы с Римусом проникали в секцию и искали нужные фолианты. Питер стоял на стреме у входа в библиотеку и подавал сигнал в случае опасности – три коротких стука по стене означали «Филч идет, уходите». За эти месяцы мы нашли многое. Книги по дуэльной магии, справочники по щитовым чарам, трактаты о защите разума. Однажды Римус наткнулся на старый, потрепанный том под названием «Ментальные искусства: окклюменция и леглименция для начинающих». Книга была написана каким-то магом семнадцатого века, но содержала дельные советы по защите сознания от вторжения. Мы стащили ее и спрятали в спальне мальчиков, чтобы изучать позже. Карта тоже росла. Теперь на ней были отмечены почти все известные нам коридоры, включая те, что вели в подземелья и на астрономическую башню. Мы обнаружили три новых потайных хода: один за гобеленом с единорогом на пятом этаже (он вел в заброшенный класс, которым никто не пользовался уже лет пятьдесят), второй – в стене у теплиц (он выводил прямо к хижине Хагрида), третий – в нише за доспехами на четвертом этаже (он спускался в подземелья, но обвалился на середине пути, и мы не рискнули идти дальше). Римус аккуратно наносил все это на пергамент, используя цветные чернила: черные – для обычных коридоров, зеленые – для потайных ходов, красные – для опасных мест. – Было бы здорово зачаровать ее так, чтобы она показывала, кто где находится, – заметила я однажды, разглядывая карту. – Как тогда, в прошлом году, мы обсуждали. – Я помню, – кивнул Римус. – Но для этого нужны очень сложные чары. Я пока не нашел ничего подходящего. – Найдем, – уверенно сказал Джеймс. – К седьмому курсу она будет идеальной. – Если нас не исключат раньше, – добавил Римус. – Не исключат. Мы слишком умные для этого. – Ты слишком самоуверенный для этого. – Одно другому не мешает. Тренировки тоже не прекращались. Мы собирались в пустом классе на четвертом этаже – том самом, который Римус пометил на карте как «неиспользуемый», – и отрабатывали заклинания. К концу ноября я уже довольно уверенно ставила Протего – серебристый щит возникал передо мной за долю секунды и держался почти минуту, прежде чем погаснуть. Я научилась отражать простые атакующие заклинания вроде Флипендо и Риктусемпры, а пару раз даже смогла отбить Экспеллиармус, которым в меня запустил Сириус (правда, он специально бил не в полную силу). Сириус, как всегда, схватывал все на лету. К декабрю он уже осваивал заклинания второго-третьего уровней и мог поставить такой мощный Протего, что Джеймс, атаковавший его со всей дури, отлетал к стене. Джеймс полагался на скорость и реакцию – он был самым быстрым из нас и умел уклоняться от заклинаний, почти не двигаясь с места. Римус брал точностью и хладнокровием: его заклинания были слабее, чем у Сириуса, но он никогда не промахивался. Питер, чьи успехи в магии пока оставляли желать лучшего, в основном наблюдал и учился. Но иногда и сам пробовал применять простые щитовые чары, и у него начинало получаться – медленно, с трудом, но верно. Мы все его подбадривали, особенно Джеймс, который после каждой удачной попытки хлопал его по плечу и кричал: «Молодец, Пит! Еще немного, и обгонишь Снейпа!» Питер краснел и улыбался, хотя я видела: он не верит в себя до конца. Снейп, кстати, на наших тренировках не присутствовал. Мы не звали его – да он бы и не пошел. Но я знала, что он тренируется сам, в одиночку, где-то в подземельях. Я пару раз видела его поздно вечером, когда возвращалась из библиотеки: он выходил из пустого класса с палочкой в руке и таким сосредоточенным лицом, что я не решалась его окликнуть. Его дружба с Лили продолжалась – тайная, через дупло у реки, как мы и договорились в прошлом году. Лили говорила, что они обмениваются записками раз в пару недель, и что Северус «все еще хороший, просто запутавшийся». Я надеялась, что она права. – Мы становимся сильнее, – сказала я однажды вечером, когда мы сидели в гостиной после очередной тренировки. Все тело ныло от усталости, но это была приятная усталость – такая, какая бывает после хорошо сделанной работы. – Помните, в прошлом году мы только начинали? – Помню, – кивнул Римус. – Тогда ты едва могла удержать простой щит, а теперь ставишь Протего за секунду. – Это потому, что у меня хорошие учителя, – улыбнулась я. – И потому, что ты упрямая, – добавил Сириус. – Это комплимент, если что. – Знаю. Я его заслужила. Он фыркнул и запустил в меня подушкой. Я поймала ее на лету и швырнула обратно, целясь ему в голову. Сириус увернулся, и подушка попала в Джеймса, который как раз входил в гостиную с кружкой какао. Какао разлилось, Джеймс заорал, и началась битва подушками, в которую быстро втянулись все присутствующие. Наш староста попытался нас утихомирить, но ему в лицо прилетела подушка откуда-то сбоку (кажется, от Марлен), и он махнул рукой, сдавшись. Мы были детьми. Обычными детьми, которые смеялись, дрались подушками и пили какао. И в такие моменты я почти забывала о том, что происходило за стенами замка. Почти. Постановочная война с Эйвери продолжалась, хотя и с меньшей интенсивностью. Мы встречались в том же пустом классе на четвертом этаже раз в пару недель, чтобы обсудить текущие дела и спланировать очередную «стычку». Эйвери выглядел уставшим, и я не могла его в этом винить: учеба на втором курсе давалась тяжелее, чем на первом, плюс давление со стороны отца никуда не делось. – Он требует, чтобы я активнее проявлял себя, – рассказывал Эйвери, сидя на подоконнике. За окном кружил снег, и его редкие хлопья таяли на стекле. – Считает, что я недостаточно агрессивен. Что я должен не просто ругаться в коридорах, а причинять реальный вред. Что-то, о чем можно будет доложить Лорду и показать, что я следую приказам, какие бы они небыли. – Например? – спросила я. – Например, подложить что-нибудь в еду. Или заколдовать метлу перед полетами так, чтобы она сбросила седока. Или наложить проклятие, от которого мадам Помфри не сразу найдет противоядие. – Он поморщился. – Я не хочу этого делать. Но если я откажусь, он начнет подозревать. А если он начнет подозревать... сам знаешь, чем это заканчивается. Я знала. Слишком хорошо знала. – Значит, нужно придумать что-то, что будет выглядеть как реальная угроза, но на деле окажется безвредным, – предложил Римус, который сидел за партой и что-то чертил на пергаменте. – Мы можем инсценировать несчастный случай. На Травологии, например, или на Зельеварении. Что-то, что можно списать на неопытность и случайность, но что будет выглядеть достаточно серьезно для твоего отца. – Это может сработать, – медленно произнес Эйвери. – Но нужно быть осторожными. Мальсибер в последнее время странно на меня смотрит. – Странно – это как? – насторожился Джеймс. – Ну, знаешь. Слишком пристально. Иногда мне кажется, что он следит за мной. На прошлой неделе он спросил, почему я больше не задираю Петтигрю. Я сказал, что мне надоело, что это скучно. Он вроде бы удовлетворился ответом, но... – Эйвери замялся. – Мне кажется, он что-то подозревает. – Пусть подозревает, – вмешался Сириус. – Если он обвинит тебя без доказательств, ты всегда можешь сказать, что это он сам работает на нас. Переведешь стрелки. Это собьет его с толку. – Ты предлагаешь мне обвинить Мальсибера в предательстве? – Я предлагаю тебе быть готовым к тому, что он обвинит тебя. А лучшая защита – это нападение. Эйвери задумался. Потом кивнул. – Ладно. Я подумаю над этим. Но пока – никаких резких движений. Если отец узнает, что я веду двойную игру... Он не договорил. Да и не нужно было. Все в этой комнате знали, что бывает с теми, кто не слушается Пожирателей Смерти. Декабрь в Хогвартсе был волшебным. Замок укутался снегом, белые шапки легли на остроконечные крыши башен, а озеро затянуло тонким льдом. В Большом зале появились двенадцать огромных елок, украшенных живыми феями и серебряными сосульками, которые никогда не таяли. В коридорах пахло корицей и хвоей, а из кухни доносились ароматы имбирного печенья и глинтвейна, который эльфы готовили для старшекурсников. Приближалось Рождество. В этом году я решила остаться в Хогвартсе на каникулы. После прошлогоднего «наказания» одна мысль о возвращении домой вызывала у меня дрожь, и хотя отец прислал короткое, сухое письмо с требованием явиться, я ответила – так же коротко и сухо, – что у меня много учебных дел и я остаюсь в замке. Дамблдор, с которым я поделилась этой проблемой, попросив совета, одобрил мое решение и пообещал уладить формальности. Кажется, он написал моему отцу что-то такое, после чего тот больше не настаивал. Джеймс, разумеется, ехал домой – его мать прислала очередное длинное письмо с перечислением всех блюд, которые приготовит на Рождество, и он зачитывал его вслух, вызывая дружный смех. Питер тоже ехал к маме. Лили, Мэри и Марлен возвращались к родителям. Сириус снова собирался к Поттерам – миссис Поттер лично написала ему приглашение, и он, прочитав его, улыбнулся той самой теплой улыбкой, которая появлялась у него теперь все чаще. – Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? – спросил он меня накануне отъезда. – Миссис Поттер будет только рада. Она вообще обожает гостей. Говорит, что в доме должно быть шумно, иначе это не дом. – Уверена, – ответила я. – Мне нужно... побыть одной. Подумать. В следующий раз вы от меня не отделаетесь. Сириус посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, но спорить не стал. – Ладно. Но если передумаешь – ты знаешь, где нас найти. – Знаю. Он кивнул и пошел догонять Джеймса, который уже стоял у выхода с чемоданом и орал на весь коридор, чтобы Блэк шевелился быстрее, а то поезд уйдет без них. Я смотрела им вслед и думала о том, как сильно изменился Сириус за этот год. В прошлом сентябре это был мальчик с вечной настороженностью в глазах, который прятал боль за колкостями и делал вид, что ему все равно. Теперь он улыбался чаще, смеялся громче, и в его движениях появилась та свобода, которой не было раньше. Дом Поттеров сделал с ним то, что не смогла сделать родная семья, – дал ему почувствовать себя нужным. Я была рада за него. Искренне рада. Римус тоже остался в Хогвартсе на каникулы, и мы проводили много времени вместе – читали книги из Запретной секции, тренировались в пустом классе, иногда просто сидели у камина и разговаривали. Он был хорошим собеседником: спокойным, вдумчивым, умеющим слушать. И хотя я не могла рассказать ему всего – про будущее, про книги, про истинную причину моего страха, – его присутствие помогало. Это случилось в один из последних дней декабря. Каникулы еще не закончились, и замок был почти пуст. Большинство студентов разъехалось по домам, и в гулких коридорах царила непривычная тишина, нарушаемая только завыванием ветра за окнами и редким скрипом доспехов. Я как раз возвращалась из библиотеки – несла под мышкой толстый том по истории магических существ, который планировала изучить на досуге, – когда меня перехватила профессор Макгонагалл. – Мисс Дрюит, – произнесла она своим обычным строгим тоном, но в ее глазах мне почудилось что-то еще – любопытство? тревога? – Директор Дамблдор желает видеть вас в своем кабинете сегодня после обеда. В три часа. Сердце пропустило удар. – Директор? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А... зачем? – Он не счел нужным посвящать меня в детали. – Макгонагалл чуть поджала губы, что выдавало ее неодобрение такой скрытности. – Но просил передать, что это не связано с какими-либо нарушениями правил. По крайней мере, он так сказал. Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Я почувствовала, как внутри все сжалось в тугой ледяной ком. Дамблдор знал. Должен был знать. За год с лишним наших ночных вылазок он не мог не заметить – особенно теперь, когда Карта Мародеров насчитывала десятки пометок, а наш список «позаимствованных» из Запретной секции книг перевалил за дюжину. Но почему он вызвал меня именно сейчас? И почему одну, без остальных? – Хорошо, профессор. Я приду. – Вот и славно. – Она кивнула и удалилась, а я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как ладони становятся влажными. Книга, которую я держала, вдруг показалась мне невыносимо тяжелой. Остаток дня прошел как в тумане. Я пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Пыталась обедать, но кусок в горло не лез. Римус, с которым мы сидели за столом в полупустом Большом зале, заметил мое состояние и спросил, все ли в порядке. Я ответила, что да, просто задумалась, и он, кажется, не поверил, но настаивать не стал. Без десяти три я стояла перед горгульей, охранявшей вход в кабинет директора. Каменное изваяние застыло в своей обычной позе – крылья сложены, голова чуть наклонена, будто в ожидании. – Лимонные дольки, – произнесла я пароль, который передала мне Макгонагалл. Горгулья ожила и отъехала в сторону, открывая винтовую лестницу. Ступени медленно закручивались вверх, уходя в полумрак. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и начала подниматься. Кабинет Дамблдора оказался именно таким, каким я его представляла по книгам: просторная круглая комната, залитая мягким светом, который струился из невидимых источников. Стеллажи с книгами уходили под самый потолок, а между ними стояли приборы, чье назначение я не могла даже вообразить: серебристые сферы, вращающиеся сами по себе; песочные часы, в которых песок тек вверх; маленькая модель солнечной системы, где планеты двигались по орбитам, тихо позвякивая. Серебристые искры кружились под потолком, и я знала, что это – магические частицы, невидимые глазу, но ставшие видимыми благодаря каким-то чарам. Портреты предыдущих директоров дремали в своих рамах: кто-то похрапывал, кто-то притворялся спящим, но я заметила, как несколько пар глаз приоткрылись при моем появлении. Фоукс, феникс Дамблдора, восседал на жердочке у окна – великолепная ало-золотая птица с длинным хвостом, переливающимся в свете, как жидкое пламя. Он повернул голову и посмотрел на меня черными блестящими глазами, в которых читалось нечто похожее на понимание. Сам Дамблдор сидел за столом в центре комнаты и улыбался так, будто ждал меня с нетерпением. – Мисс Дрюит! – воскликнул он, и его голос, звучный и теплый, наполнил комнату. – Как я рад вас видеть. Проходите, проходите. Садитесь вот сюда, в это кресло – оно самое удобное, я проверял. Чаю? – Спасибо, профессор, – пробормотала я, опускаясь в кресло напротив него. Кресло действительно оказалось на редкость комфортным – мягкое, с высокой спинкой, обитой темно-бордовым бархатом. Мои напряженные плечи чуть расслабились. – Лимонную дольку? – Он подвинул ко мне вазочку со сладостями. Я машинально взяла одну – просто чтобы занять руки. Дамблдор тем временем налил мне чай из фарфорового чайника, украшенного узором из танцующих звезд, и придвинул чашку. Его голубые глаза за очками-полумесяцами смотрели на меня с добродушным любопытством, но за этим добродушием скрывалось что-то гораздо более глубокое. Проницательность? Оценка? Или, может быть, понимание? – Ну-с, – произнес он, откидываясь в кресле и складывая руки на животе. – Как проходит ваш второй год обучения, мисс Дрюит? Надеюсь, лучше первого? – Все хорошо, профессор, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Учеба нравится. Друзья замечательные. Никаких проблем. – Вот и славно, вот и славно. – Он отхлебнул чай из своей чашки – такой же фарфоровой, но с узором из фениксов. – А как ваши родители? Как прошло лето? Вопрос был невинным. Совершенно невинным. Но я почувствовала, как внутри все сжалось. – Лето прошло... нормально. Родители в порядке. Дамблдор посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде больше не было веселья – только та самая проницательность, которая, по слухам, позволяла ему видеть людей насквозь. Это был взгляд человека, который знал больше, чем говорил. – Вы уверены, мисс Дрюит? Потому что, знаете ли, у меня есть основания полагать, что ваше лето прошло далеко не «нормально». Как и прошлое Рождество. Я замерла. Чашка в моих руках дрогнула, и чай едва не пролился на блюдце. Фоукс на своей жердочке тихо курлыкнул, будто выражая поддержку. – Профессор... – Не пугайтесь, – мягко сказал Дамблдор, поднимая руку в успокаивающем жесте. – Я не собираюсь вас допрашивать. Вы не в опасности, и вам не грозит наказание. Но я знаю больше, чем вам кажется. Он сделал паузу, и я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее – тяжелыми, гулких ударами, отдающимися в висках. – Например, я знаю, что вы и ваши друзья регулярно посещаете Запретную секцию библиотеки после отбоя, – произнес он, и его голос звучал все так же мягко, но каждое слово било точно в цель. – Знаю, что вы практикуете боевые заклинания в пустом классе на четвертом этаже. Знаю, что вы ведете тайные переговоры с некоторыми студентами Слизерина. И знаю, что вы ищете способ освободить домового эльфа, принадлежащего вашей семье. У меня перехватило дыхание. Весь воздух словно вышел из комнаты, оставив после себя звенящую пустоту. Каждое его слово падало как камень в воду, разбивая вдребезги мою уверенность в том, что мы действуем незаметно. Отпираться было бессмысленно. Отрицать – глупо. Все наши тщательно спланированные вылазки, все предосторожности, все усилия сохранить тайну – все это было как на ладони перед директором Хогвартса. – Откуда вы... – начала я и запнулась, чувствуя, как голос предает меня. – У меня есть свои способы. – Он улыбнулся, но улыбка была не веселой, а скорее грустной, окрашенной какой-то давней, привычной печалью. – Я директор Хогвартса, мисс Дрюит. Я прожил в этих стенах больше лет, чем вам сейчас, и за это время я научился замечать то, что другие предпочли бы скрыть. Портреты докладывают мне о ночных передвижениях. Домовые эльфы – создания куда более наблюдательные, чем принято считать. А некоторые книги в Запретной секции... скажем так, они имеют свойство сообщать мне, когда их берут без разрешения. Он сделал еще один глоток чая. – И одна из моих обязанностей – знать, что происходит в стенах этого замка. Особенно когда речь идет о студентах, которые подвергают себя опасности. Я опустила голову. Комната вокруг меня словно сжалась, стала меньше, и только тиканье какого-то прибора – серебристой сферы на полке – нарушало тишину, отсчитывая мгновения, которые тянулись бесконечно. – Чего вы так боитесь, Алина? – спросил он, и его голос изменился. Из добродушно-любопытного он стал тихим, вкрадчивым, почти интимным – голосом не директора, а человека, который искренне хочет понять. – К чему вы готовитесь? Против кого вы тренируетесь? Почему дети, которым едва исполнилось двенадцать, изучают боевые заклинания по ночам, вместо того чтобы спать и видеть счастливые сны? Этот вопрос сломал все. Все барьеры, которые я выстраивала месяцами, – рухнули в одно мгновение. Плотина, сдерживавшая озеро страха, вины, отчаяния и бесконечного, изматывающего одиночества, треснула, и слова хлынули потоком – бессвязные, торопливые, перемежаемые слезами. Я даже не заметила, как начала плакать. – Я знаю, что будет дальше, – говорила я, захлебываясь. Слезы текли по щекам, капали на мантию, на полированное дерево подлокотников. Я не пыталась их вытирать. – Я знаю о Волан-де-Морте, знаю о Пожирателях, знаю, кто умрет и когда. Я знаю про Джеймса и Лили – они погибнут, когда их сыну будет год, их предаст Питер, а Сириуса обвинят в этом и отправят в Азкабан на двенадцать лет. Про Римуса – он оборотень, и он всю жизнь будет прятаться, терять работу за работой, терять друзей одного за другим. Я знаю про войну, которая продлится одиннадцать лет и унесет тысячи жизней – магглов, волшебников, детей. Я знаю про крестражи, профессор, про семь крестражей, в которые Волан-де-Морт заключил части своей души, и про то, что его можно будет убить, только уничтожив их все. Я знаю про дневник, который лежит в доме Малфоев и ждет своего часа, про чашу в банке Лестрейнджей, про медальон в пещере, куда Регулус Блэк отправится через несколько лет и откуда не вернется. Я знаю про змею, которая всегда рядом с Волан-де-Мортом, про диадему, спрятанную в Выручай-комнате прямо здесь, в Хогвартсе, про кольцо Марволо, которое сведет Дамблдора в могилу... Я все знаю... Я перевела дыхание, начав заикаться от рыданий, но слова продолжали литься, и остановить их было невозможно. – Я читала книги, профессор. Еще до того, как попала сюда. До того, как стала Алиной Дрюит. Я была другим человеком – там, в другом мире, где все это было вымыслом, историей, сказкой. Я читала семь книг о Гарри Поттере и знаю все, что должно произойти. Но когда я очнулась в этом теле, я не помнила своей прошлой жизни – только эти книги. Только это знание. И я думала, что смогу все исправить. Думала, что если я знаю будущее, я смогу его изменить. Но я не могу! Я пыталась – Мерлин свидетель, я пыталась! Я подружилась с Мародерами, я заключила союз с Эйвери, я помирила Лили и Снейпа, я пытаюсь достучаться до Крауча, я тренируюсь каждую ночь, я ищу способ спасти Типси, но этого все равно недостаточно! Я не могу остановить войну, не могу спасти всех, кто должен умереть, не могу защитить тех, кого люблю! Я всего лишь ребенок, а вокруг меня – тьма, и она сгущается с каждым днем, и я не знаю, что мне делать! Я не заметила, как соскользнула с кресла на пол. Ковер был мягким, но я не чувствовала его. Не заметила, как разбилась чашка – горячий чай потек по каменным плитам под ковром, и фарфоровые осколки разлетелись в стороны. Не заметила, что Фоукс перелетел с жердочки на спинку моего кресла и теперь смотрел на меня своими понимающими черными глазами. Я сидела на полу, сжавшись в комок, обхватив колени руками, и рыдала – горько, навзрыд, как не плакала даже в тот день, когда отец пытал Типси, даже когда Круциатус разрывал мое тело на части в кабинете. Потому что тогда я могла хотя бы кричать. А сейчас – только плакать. И от этого было еще хуже. Дамблдор молчал. Он дал мне выплакаться – не перебивая, не утешая, не пытаясь вставить дежурные фразы вроде «все будет хорошо». Он просто сидел в своем кресле, подавшись чуть вперед, и смотрел на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела у него. Это было не любопытство, не жалость, не снисходительная мудрость старшего. Это было... сострадание. Глубокое, искреннее сострадание человека, который знает, что такое нести на своих плечах груз, слишком тяжелый для одного. Когда рыдания стихли – вернее, когда у меня просто не осталось сил плакать, – он протянул мне платок. Простой белый платок с вышитой в уголке буквой «Д». Я взяла его дрожащими пальцами и вытерла лицо. Потом высморкалась. Попыталась унять дрожь, которая все еще сотрясала мое тело. – Простите, – прошептала я. Голос был хриплым, сорванным, чужим. – Я не должна была... – Вы должны были, – перебил он мягко, но твердо. – Вы держали это в себе слишком долго, Алина. Слишком долго для ребенка. Слишком долго для любого человека, независимо от возраста. Да и чай был с интересной добавкой, развязывающей язык. Он встал – не резко, а плавно, как встает человек, принявший важное решение, – и начал ходить по кабинету. Взад-вперед, заложив руки за спину. Его длинная серебряная борода подрагивала при каждом шаге. Мантия – темно-синяя, расшитая звездами, – развевалась, хотя ветра в комнате не было. Я смотрела на него сквозь остатки слез. Он не выглядел как добрый дедушка, который знает все на свете и ничему не удивляется. Он выглядел как старый генерал, только что получивший донесение о том, что враг у ворот. Как человек, который думал, что у него есть время, – и вдруг понял, что времени нет. Слова про добавку не вызвали во мне никаких эмоций, уже все сказано и поздно о чем то сожалеть. – Вы говорите, что читали книги о будущем, – произнес он наконец, останавливаясь у окна. За стеклом кружил снег, и его хлопья, подхваченные ветром, бились о стекло. – Книги, в которых описана война, смерти, события, которые должны произойти. Эти воспоминания все еще у вас в голове? Вы можете показать их мне? – Да, профессор. – Я кивнула, хотя голова все еще кружилась. – Я знаю, как работает Омут памяти. Омут стоял в углу кабинета – каменная чаша на постаменте, наполненная серебристой субстанцией, которая колыхалась, как жидкий свет. Я видела его, как только вошла, но тогда он показался мне просто частью интерьера, одним из многих загадочных приборов, которые коллекционировал директор. Теперь я смотрела на него с тяжелым чувством: мне предстояло сделать то, чего я никогда раньше не делала. Извлечь воспоминания. Показать другому человеку то, что я знала. – Я знаю, что это трудно, – мягко сказал Дамблдор. – Воспоминания, особенно болезненные, нелегко извлекать. Но мне нужно увидеть то, что видели вы. Чтобы понять. Чтобы осознать масштаб того, о чем вы говорите. Чтобы помочь. Я молча подошла к Омуту. Серебристая субстанция внутри колыхалась, как жидкий свет, как туман над озером на рассвете, как что-то, что существует на границе между реальностью и сном. Я закрыла глаза и сосредоточилась. Вспомнить все. Битву в Отделе Тайн. Смерть Сириуса – он падает в арку, а Гарри кричит, пытаясь удержать его, но его держит Римус, и Гарри не может вырваться. Гибель Джеймса и Лили в Годриковой Впадине – зеленый свет, падающий на детскую кроватку, женщина, закрывающая ребенка своим телом, мужчина, пытающийся задержать врага хотя бы на минуту, хотя бы на секунду, чтобы жена успела убежать. Азкабан – серые стены, дементоры, Сириус, который сидит в камере и цепляется за единственную мысль: «Я невиновен, я не предавал их». Крестражи – дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея, сам Гарри. Битва за Хогвартс – рушащиеся стены, крики, заклинания, летящие во все стороны, тела, лежащие в Большом зале. Смерть Фреда – он лежит, и на его лице застыла улыбка, та самая, с которой он шутил за секунду до смерти. Смерть Римуса и Тонкс – они лежат рядом, и их новорожденный сын никогда не узнает родителей. Смерть Колина Криви – ему было всего шестнадцать, он пробрался в замок тайком, чтобы сражаться, и погиб в первом же бою. Северус Снейп – он умирает в Визжащей хижине, глядя в глаза Гарри, и его последние слова: «Посмотри на меня». Я помнила все это. Помнила так ясно, будто читала вчера. Я поднесла палочку к виску – рука дрожала, но я заставила ее остановиться – и медленно вытянула серебристую нить. Она засияла в полумраке кабинета, переливаясь, как лунный свет, как жидкое серебро, как сама сущность памяти. Я опустила ее в Омут. Следом – еще одну, и еще. Воспоминания смешивались с водой, образуя причудливые узоры, закручиваясь в спирали, и на их поверхности мелькали образы: лица, места, вспышки заклинаний, зеленый свет Авады, черный дым Пожирателей, Череп и Змея в небе над Хогвартсом. – Готово, – прошептала я, опуская палочку. Рука все еще дрожала, но теперь – от усталости, а не от страха. Дамблдор подошел к Омуту и склонился над ним. Его лицо, освещенное серебристым светом воспоминаний, казалось высеченным из мрамора – каждая морщина, каждая складка у глаз, каждая серебряная прядь в бороде были видны с беспощадной четкостью. Он погрузился в Омут – и замер. Я стояла рядом, не зная, что делать. Садиться? Уходить? Оставаться? Я выбрала последнее – опустилась на стул у стены и стала ждать. Фоукс на своей жердочке тихо курлыкнул и спрятал голову под крыло. Прошла минута. Две. Три. Пятнадцать. Полчаса. За окном стемнело. Снег все падал, укрывая замок белым покрывалом. В кабинете было тепло и тихо, только тикали приборы да потрескивали дрова в камине. Я сидела, обхватив колени руками, и чувствовала странную пустоту внутри. Как будто вместе с воспоминаниями я извлекла из себя часть страха и теперь он лежал в Омуте, отдельно от меня. Дамблдор оторвался от Омута. Он сделал шаг назад – медленный, тяжелый, как человек, который только что поднял непосильный груз, – и опустился в кресло. Не в свое, а в ближайшее, стоявшее у стены. Его лицо было бледным – бледнее, чем я когда-либо видела. А глаза... те самые голубые глаза, которые, казалось, видели все на свете и умели смеяться даже в самые темные времена, – теперь смотрели в пустоту. Он долго молчал. Я уже начала думать, что он не заговорит вообще, когда он наконец произнес – тихо, почти шепотом, будто разговаривая сам с собой: – Как я мог допустить это? Как я мог позволить детям участвовать в войне? Я не знала, что ответить. Но он, кажется, и не ждал ответа. Он говорил – медленно, с паузами, подбирая слова так, будто каждое из них весило тонну. – Когда вы начали говорить, Алина, – о будущем, о крестражах, о смерти, – я не удивился. Вы, должно быть, заметили это. Я кивнула. Да, я заметила. Он не выглядел потрясенным, когда я перечисляла крестражи. Не переспрашивал, не требовал доказательств. Просто слушал – так, будто я подтверждала то, о чем он уже догадывался. – Видите ли, – продолжил он, – я прожил очень долгую жизнь. Достаточно долгую, чтобы узнать: мир устроен сложнее, чем мы привыкли думать. Пророчества, ясновидение, путешествия во времени, параллельные реальности... Все это существует, хотя официальная наука предпочитает закрывать на это глаза. В Отделе Тайн хранятся записи о людях, которые утверждали, что помнят будущее. Большинство из них считали сумасшедшими. Но некоторые... некоторые знали слишком много деталей, чтобы это можно было списать на безумие. Он снял очки и устало потер переносицу. – Я знал одного человека, который обладал похожим даром. Вернее, не совсем даром – скорее, проклятием. Он видел будущее во сне. Не так ясно, как вы, – скорее, обрывки, образы, символы. Но этого хватило, чтобы свести его с ума. Он не смог справиться с грузом знания. А вы... вы не просто справляетесь. Вы действуете. Вы пытаетесь изменить то, что видели. И я не знаю, чего в этом больше – храбрости или отчаяния. – Наверное, и того, и другого, – тихо сказала я. Он слабо улыбнулся. – Пожалуй. Потом он поднялся – медленно, опираясь на подлокотник, – и снова начал ходить по кабинету. Его шаги были такими же размеренными, как раньше, но теперь в них появилась какая-то новая энергия. Энергия принятого решения. – То, что вы мне показали... это самое тяжелое, что я видел за многие годы. Война, которая длится больше десятилетия. Смерти, которых можно было бы избежать. Дети, которые гибнут, защищая свою школу. – Он остановился и посмотрел на меня. – И теперь я понимаю, почему вы не пришли ко мне раньше. Почему не рассказали все сразу. Вы боялись, что я не поверю. Или что я сочту вас сумасшедшей. Или – что еще хуже – что я поверю, но ничего не сделаю. Я молчала. Он был прав. – Я не могу изменить прошлое, Алина. Я не могу вернуть тех, кто уже погиб. Но то, что я увидел сегодня... будущее, которое вы помните... – Он сделал глубокий вдох. – Этого будущего не будет. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы изменить его. Даже если для этого придется признать свои ошибки. Даже если для этого придется пересмотреть все, во что я верил. Он повернулся ко мне, и в его взгляде было столько боли и столько решимости одновременно, что у меня перехватило дыхание. – Алина, – сказал он, и мое имя прозвучало в его устах не как обращение к ученице, а как обращение к равной. – Простите меня. За то, что вы несли эту ношу в одиночку. За то, что я не заметил раньше. За то, что вы, ребенок – двенадцатилетний ребенок, Мерлин меня прости, – чувствовали себя обязанной спасать мир, в то время как взрослые – я в том числе – не сделали для этого достаточно. – Вы не знали, – прошептала я. – В том-то и дело, что знал. Знал, что в замке происходит что-то необычное. Знал о ваших ночных вылазках, о тренировках, о том, что вы ищете информацию о Пожирателях. Но я думал – простите мне эту глупость, – я думал, что это просто детские игры. Что вы играете в шпионов, в войну, не понимая, с чем на самом деле имеете дело. Я не предполагал, что вы знаете больше меня. Что вы знаете будущее. И за это мне нет прощения. Он остановился передо мной и опустился на корточки – так, что наши глаза оказались на одном уровне. От него пахло чаем, лимонными дольками и еще чем-то – может быть, старостью, а может быть, мудростью. – Но теперь я знаю. И я хочу, чтобы вы знали: теперь вы не одна. Я не знаю, как много из того, что вы предвидели, можно изменить. Я не знаю, удастся ли нам предотвратить войну или хотя бы смягчить ее последствия. Но я знаю одно: я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Вам, вашим друзьям, вашему эльфу, о котором вы так тревожитесь. Всем, кого еще можно спасти. Он поднялся и протянул мне руку. Я подала свою – все еще дрожащую, но теперь уже от облегчения, а не от страха. – Идите, – сказал он. – Вам нужно отдохнуть. И, пожалуйста, передайте мистеру Поттеру, что следующий раз, когда он зачарует потолок в Большом зале, я буду вынужден принять меры. Скажем, заставлю его мыть котлы вручную. Я невольно улыбнулась сквозь слезы. – Обязательно передам, профессор. Я вышла из кабинета на ватных ногах. Спустилась по винтовой лестнице, прошла мимо горгульи, которая снова застыла на своем посту. В коридоре было пусто. За окнами валил снег. Я остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Слезы все еще текли по щекам, но теперь я не пыталась их остановить. Впервые за долгое время я чувствовала, что могу дышать.