Второй шанс для выдуманного мира

Каникулы тянулись медленно, как густой сироп. Замок стоял полупустой, и в этой пустоте было что-то странное – не зловещее, а скорее задумчивое, как старый дом, который наконец-то остался один и может спокойно вздохнуть после месяцев шума и суеты. Мы с Римусом виделись каждый день – за завтраком в Большом зале, где длинный гриффиндорский стол сиял пустотой и на всех не набиралось и дюжины студентов, за книгами в библиотеке, где мадам Пинс дремала на своем посту и не обращала на нас внимания, на прогулках к озеру, которое замерзло так крепко, что даже гигантский кальмар не показывался на поверхности. Иногда мы сидели у камина в гостиной до поздней ночи, и он читал вслух что-нибудь из тех книг, что мы стащили из Запретной секции, а я слушала, завернувшись в плед, и думала о том, как хорошо, что он здесь. Другие студенты, оставшиеся на каникулы, попадались редко. Пару раз я видела старшекурсников с Когтеврана, которые что-то увлеченно обсуждали в углу библиотеки; однажды встретила Эммелину Вэнс, которая тоже осталась в замке, и мы обменялись парой фраз о погоде и домашних заданиях. Но в основном было тихо. Так тихо, что иногда я слышала собственное дыхание. И в этой тишине хорошо думалось. Или, наоборот, слишком хорошо – мысли лезли в голову без спроса, и не все из них были приятными. На третий день после Рождества меня снова вызвали к директору. На этот раз без посредников – просто записка, подсунутая под дверь спальни ранним утром: «Мисс Дрюит, буду рад видеть вас сегодня в три часа пополудни. Захватите с собой хорошее настроение. Д.» Хорошее настроение. Как будто его можно захватить, как учебник или перчатку. Я усмехнулась про себя, но в назначенный час уже стояла перед горгульей. – Лимонные дольки, – произнесла я. Горгулья отъехала в сторону, и я поднялась по винтовой лестнице. Кабинет Дамблдора встретил меня всем тем же – серебристые искры под потолком, мурлыканье приборов, тихое посапывание портретов. Фоукс сидел на жердочке и чистил перья, но при моем появлении повернул голову и издал приветственный курлык. – Мисс Дрюит! – Дамблдор сидел за столом и улыбался, как будто ждал меня с нетерпением. – Проходите, проходите. Я как раз заварил чай. С бергамотом. И, кажется, у меня где-то завалялись песочные печенья. Я села в то же кресло, что и в прошлый раз. На столе действительно стоял чайник – пузатый, фарфоровый, с узором из фениксов, – и две чашки. Дамблдор налил мне чай и подвинул вазочку с печеньем. – Спасибо, профессор. – Не стоит благодарности. Я рад, что вы пришли. – Он отхлебнул из своей чашки и посмотрел на меня поверх очков. – Как вам каникулы? Не слишком скучно? – Терпимо, – ответила я. – Замок пустой, но у нас с Римусом есть чем заняться. – Книги из Запретной секции? – Он чуть приподнял бровь, и в его глазах заплясали смешинки. – Не буду спрашивать, какие именно. Но надеюсь, вы не забываете возвращать их на место? – Мы очень аккуратны, профессор. – Не сомневаюсь. – Он помолчал, и улыбка на его лице стала чуть менее веселой, чуть более серьезной. – Алина, я попросил вас прийти не только ради чая. Хотя чай, безусловно, прекрасный. Я напряглась. После прошлого разговора любое приглашение к директору вызывало у меня легкую дрожь в коленях. – Не пугайтесь, – мягко сказал он. – Я не собираюсь вас допрашивать. Но я много думал о том, что вы мне рассказали. И пришел к выводу, что должен попросить вас кое о чем. Он отставил чашку и сложил руки на столе. Его голубые глаза смотрели на меня внимательно и серьезно. – То знание, которым вы обладаете, – оно опасно. Не только для вас, но и для любого, кому вы решите его доверить. Я не говорю, что вы должны молчать вечно. Но я прошу вас пока – до тех пор, пока я не скажу иначе – не рассказывать никому о том, что поведали мне. Это касается будущего. Это касается крестражей. Это касается всего, что вы видели в книгах, которые читали в прошлой жизни. Я молчала. Он продолжал: – Я не прошу вас давать Непреложный обет. Это слишком серьезная магия, и я не хочу связывать вас ею. Но я прошу вас дать мне слово. Слово, что вы не расскажете никому о будущем до тех пор, пока мы вместе не решим, что время пришло. Вы ведь понимаете, почему это важно? Я кивнула. – Если кто-то узнает, что я знаю будущее, это может изменить ход событий. Причем непредсказуемо. И тот, кто узнает, окажется под ударом – потому что Волан-де-Морт может попытаться выведать эту информацию. – Именно. – Дамблдор кивнул. – Вы умная девочка, Алина. Я знаю, что вы не станете рисковать без нужды. Но иногда, когда мы напуганы или подавлены, мы можем сделать то, о чем позже пожалеем. Я просто хочу, чтобы вы помнили: это знание – бремя. И пока я здесь, я готов нести его вместе с вами. Я смотрела на него и думала о том, как странно все сложилось. Год назад я мечтала рассказать кому-нибудь правду. Теперь, когда я это сделала, он просит меня молчать. И я понимала почему. – Я обещаю, – сказала я. – Даю слово. Никому, пока вы не скажете. – Спасибо. – Он улыбнулся – на этот раз тепло, почти по-отечески. – А теперь давайте пить чай, пока он не остыл. И мы пили чай. Напряжение, которое висело в воздухе, постепенно рассеялось, и разговор потек легче. Дамблдор рассказывал забавные истории о своей молодости – о том, как он однажды пытался научить Фоукса танцевать под маггловский граммофон, и феникс, кажется, обиделся на него на целую неделю. О том, как они с профессором Макгонагалл однажды спорили о правилах трансфигурации до трех часов ночи, и она в итоге превратила его чашку в хорька, чтобы доказать свою точку зрения. Я смеялась – искренне, без напряжения, – и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Наверное, впервые за долгое время я ощущала себя не ребенком, который несет на плечах груз всего мира, а просто ребенком. Который пьет чай с бергамотом и слушает смешные истории. Когда я уходила, Дамблдор окликнул меня у двери. – Алина. Я обернулась. – Помните: вы не одна. Что бы ни случилось. Даже если вам покажется, что весь мир против вас, – вы не одна. У вас есть друзья. У вас есть я. И вместе мы справимся. Я кивнула, не в силах ответить. И вышла. Коридор встретил меня тишиной. За окнами падал снег. Я остановилась на мгновение, прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Где-то глубоко внутри, под ребрами, все еще дрожало – то ли от облегчения, то ли от страха. Но теперь к этому примешивалось что-то еще. Что-то похожее на надежду. Через несколько дней после этого разговора я заметила, что с Римусом что-то не так. Он был бледнее обычного. Нет, он всегда был бледным, но теперь его кожа приобрела почти прозрачный оттенок, а тени под глазами залегли глубже и темнее. Он двигался медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, и почти ничего не ел. Я видела, как он ковыряет вилкой в тарелке, размазывая еду, но не поднося ко рту. – Ты в порядке? – спросила я в третий или четвертый раз, когда мы сидели в гостиной. Он опять уткнулся в книгу, но я заметила, что он не перелистывает страницы. – Да, все нормально, – ответил он, не поднимая глаз. – Просто немного устал. Не выспался. – Ты говорил это вчера. И позавчера. И на прошлой неделе. – Потому что это правда. – Римус. – Я отложила свой учебник и повернулась к нему. – Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь. Может, сходить к мадам Помфри? – Нет! – Он вскинул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику. – То есть... не надо. Я правда просто устал. Через пару дней все пройдет. Я хотела возразить, но он уже снова уткнулся в книгу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я вздохнула и вернулась к своему учебнику, но тревога внутри меня не утихала. Что-то было не так. Что-то, о чем он не хотел говорить. На следующий день он не вышел к завтраку. Сначала я не придала этому значения. Римус часто просыпал – сказывалась бессонница, которая мучила его после каждого полнолуния. Я подумала: ну, вчера он был бледный и уставший, сегодня отсыпается. Ничего страшного. Я налила себе чай, взяла тост с джемом и села за стол, ожидая, что через полчаса он появится в дверях Большого зала, с книгой под мышкой и виноватой улыбкой. Через полчаса его не было. Через час – тоже. Я забеспокоилась. Отставила недопитый чай и поднялась в гриффиндорскую башню. Поднялась по лестнице в спальню мальчиков, постучала. Тишина. Постучала громче – никто не ответил. Я нажала на ручку, дверь оказалась не заперта. Кровать Римуса была пуста и аккуратно застелена – он явно не ночевал здесь. И тогда я побежала. Коридоры мелькали мимо, как смазанные картины. Лестницы, к счастью, не двигались – будто сам замок понимал, что мне нужно спешить. Я влетела в Больничное крыло, запыхавшаяся, с болью в боку, и едва не врезалась в мадам Помфри, которая выходила из палаты с подносом в руках. – Мисс Дрюит? – Она приподняла бровь. – Что случилось? Вы ранены? – Нет, я... – Я перевела дыхание. – Римус Люпин. Он здесь? Я его искала, он не пришел на завтрак, его кровать не тронута, и я подумала... – Мистер Люпин действительно у нас, – перебила она, и ее лицо стало строже. – Но посещения сейчас не разрешены. Ему нужен покой. Много покоя. – Пожалуйста, мадам Помфри. – Я сложила руки в умоляющем жесте. – Я только на минуту. Я не буду его беспокоить, честное слово. Просто... я хочу знать, что он жив. Он мой друг. Пожалуйста. Она смотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Я видела, как в ее глазах борются профессиональный долг и что-то еще – может быть, понимание. Может быть, жалость. – Пять минут, – сказала она наконец. – Не больше. И если он попросит вас уйти – вы уйдете немедленно. – Спасибо. Спасибо вам. Она посторонилась, пропуская меня внутрь. Я шагнула в палату и первым делом заметила, как здесь темно. Все шторы задернуты, только узкая полоска дневного света пробивается сквозь щель между ними. Воздух пахнет целебными зельями, сушеными травами и чем-то еще – чем-то острым, почти животным, что заставляет мои ноздри дрогнуть. Римус лежал на койке у самого окна. Он не спал – я видела, как блестят его глаза в полумраке, – но выглядел он так, будто его переехала телега. Нет, хуже. Будто его переехала телега, потом развернулась и переехала еще раз. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли темные провалы, а на левой скуле багровела свежая царапина, которую явно пытались залечить, но она все равно воспалилась. Руки, лежавшие поверх одеяла, были покрыты сеткой мелких порезов и синяков. Ногти сломаны, будто он... будто он царапал что-то. Или себя. Он подтянул одеяло почти до подбородка, когда я вошла. Спрятался. Как зверь, который забивается в угол норы и надеется, что его не заметят. – Римус? – тихо позвала я. Он моргнул. Потом медленно, очень медленно, повернул голову. – Алина. – Голос был хриплым, сорванным, едва слышным. – Ты пришла. – Конечно, пришла. – Я села на стул рядом с койкой. – Ты не явился на завтрак, твоя кровать не тронута. Я чуть с ума не сошла, пока бежала сюда. – Извини. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой. – Я не хотел тебя пугать. – Что случилось? – Я подалась вперед, разглядывая его лицо, его руки, его сломанные ногти. – Ты выглядишь так, будто тебя пытались разорвать на части. Что с тобой произошло? Он молчал. Отвернулся к окну, глядя на полоску света, пробивающуюся сквозь шторы. Его пальцы вцепились в край одеяла с такой силой, что костяшки побелели. – Ничего, – произнес он наконец. – Просто... обычная болезнь. Мадам Помфри говорит, что через пару дней я поправлюсь. – Обычная болезнь не оставляет таких шрамов. – Я кивнула на его руки. – И не ломает ногти. И не... – я принюхалась, и странный запах, который я почувствовала при входе, вдруг приобрел смысл. Запах зверя. Запах мокрой шерсти, смешанный с кровью. – И не пахнет так. Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как часто-часто забилась жилка на шее. – О чем ты? – спросил он глухо. – Римус. – Я пересела со стула на край его койки. Он вздрогнул, но не отодвинулся. – Я не дура. Я замечаю то, что другие предпочитают не видеть. Ты исчезаешь каждый месяц в одно и то же время. Возвращаешься измученным, с новыми шрамами. Ты никогда не объясняешь, откуда они. Ты бледнеешь за несколько дней до и несколько дней после. Ты... – я запнулась, подбирая слова. – Вчера было полнолуние. Он не ответил. Просто сидел, замерев, как статуя, и смотрел в одну точку. – Я не знаю точно, что с тобой происходит, – продолжила я. – Но я знаю, что это не «обычная болезнь». И я знаю, что ты боишься. Очень боишься. Я вижу это по твоим глазам каждый раз, когда ты возвращаешься после этих своих «семейных обстоятельств». Молчание затянулось. Я уже начала думать, что он вообще не ответит – просто пролежит так до конца моих пяти минут, а потом мадам Помфри выставит меня за дверь. Но он ответил. – Ты права, – прошептал он. – Это не болезнь. И замолчал снова. Я ждала. Не давила, не торопила – просто сидела рядом и ждала, давая ему время собраться с силами. – Меня укусили, – произнес он наконец, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. – Когда мне было пять лет. Серый оборотень по имени Фенрир Сивый. Он пробрался в наш дом ночью. Я не знаю, зачем. Может быть, мой отец что-то ему сделал, может быть, просто так. Я спал, когда он вошел в мою комнату. Я даже не успел закричать. Он замолчал. Его голос стал глуше, будто он говорил сквозь плотную ткань. – Было больно. Очень больно. Я помню только зубы. Огромные, желтые. И кровь. Много крови. Потом отец ворвался в комнату и отогнал его, но было уже поздно. Укус... он не лечится. От него не существует противоядия. И теперь каждое полнолуние я... Он запнулся. Я видела, как ходит кадык на его шее – он пытался сглотнуть, но ему мешал спазм. – Ты превращаешься, – тихо закончила я. Он кивнул. Медленно, обреченно, как человек, который только что подписал себе приговор. – Я оборотень, Алина. Тишина. Где-то в углу тикали часы. За окном каркнула птица. Солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, медленно полз по полу, и пылинки танцевали в его луче, как крошечные искры. – Я знаю, – сказала я. Он дернулся, будто от удара. – Что? – Я знаю. – Я смотрела ему прямо в глаза. – Я догадалась. Давно. Просто не хотела, чтобы ты думал, будто я слежу за тобой. Будто я вынюхиваю твои секреты. Я заметила закономерность еще на первом курсе и сложила два и два. Прости, что не сказала раньше. Он смотрел на меня во все глаза. В них плескался ужас – но теперь к нему примешивалось что-то еще. Неверие? Надежда? Я не могла понять. – Ты... знала? – его голос сорвался. – Знала – и не сказала? Не убежала? Не... не испугалась? – А с чего мне пугаться? Ты – мой друг. Ты – один из самых добрых, умных и надежных людей, которых я знаю. То, что с тобой случилось, не делает тебя хуже. Не делает тебя опасным для меня. – Нет, делает! – Он вдруг сел на койке, и я увидела, как по его щекам текут слезы. – Ты не понимаешь, Алина! Я опасен! Я превращаюсь в зверя! В монстра, который не контролирует себя! Однажды я могу убить кого-то! Я могу убить тебя! Я могу убить Джеймса или Сириуса или кого угодно, кто окажется рядом в неподходящий момент! Я каждое полнолуние запираюсь в Визжащей хижине и грызу себя, потому что больше некого! У меня вся спина в шрамах от моих собственных когтей! Посмотри! Он сорвал с себя одеяло, задрал больничную рубашку и повернулся ко мне спиной. Я ахнула. Его спина представляла собой сплошное месиво из старых и новых шрамов. Белые полосы пересекались с розовыми, свежие царапины соседствовали с застарелыми рубцами. Некоторые раны все еще сочились сукровицей, несмотря на явные следы целебных зелий. Это было похоже на карту боли, которую он носил на себе всю жизнь. – Вот, – выдохнул он, не оборачиваясь. – Вот кто я такой. Вот что я делаю с собой каждое полнолуние. А теперь представь, что я могу сделать с другим человеком. С человеком, которого люблю. Которого хочу защитить. Я не могу контролировать это, Алина. Не могу. Я пытался. Я столько раз пытался... Его плечи затряслись. Он опустил рубашку и сжался в комок, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. – Меня исключат, – прошептал он глухо. – Если кто-то узнает – меня исключат. Дамблдор держит это в секрете, он специально посадил Гремучую иву, чтобы я мог ходить в хижину через туннель, но если Министерство узнает... если родители других студентов узнают... они потребуют, чтобы меня убрали. Им не нужен оборотень рядом с их детьми. Я – угроза. Я – животное. Я – ошибка природы. Он поднял голову. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели, губы дрожали. Он выглядел так, будто разваливался на куски прямо у меня на глазах. – И даже если меня не исключат... мои друзья... Джеймс, Сириус, Питер... когда они узнают... они не захотят больше со мной дружить. Зачем им монстр? Зачем им тот, кто может их убить? Они отвернутся от меня, и я останусь один. Совсем один, Алина. Такой, каким был всю жизнь до Хогвартса. Я не хочу быть один. Я не хочу... Он всхлипнул и замолчал, не в силах продолжать. Слезы капали с подбородка на больничную рубашку, оставляя на ткани темные пятна. Он дрожал всем телом – мелкой, беспомощной дрожью, как брошенный щенок под дождем. И я вдруг увидела не того Римуса, который всегда был спокойным и рассудительным, не того, который читал нам книги и давал советы, а маленького мальчика пяти лет, который проснулся ночью от боли и страха и больше никогда не был в безопасности. Что-то внутри меня сломалось. Я подалась вперед и обняла его – крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боятся потерять. Он вздрогнул от неожиданности, замер на секунду, а потом вцепился в меня с такой силой, будто я была единственным, что удерживало его на плаву. Его пальцы сжались на моей мантии, лицо уткнулось в плечо, и он зарыдал в голос – страшно, надрывно, как не рыдал никогда в жизни. – Я так боюсь, – шептал он между всхлипами. – Так боюсь. Каждый месяц. Каждое полнолуние. Я боюсь, что однажды утром проснусь и пойму, что убил кого-то. Что причинил вред тому, кто был рядом. Что вы все узнаете и отвернетесь. Я не смогу без вас, Алина. Не смогу. Вы – единственное, ради чего я живу. Ты, и Джеймс, и Сириус, и Питер. Вы – моя семья. Вы – все, что у меня есть. Если я потеряю вас, у меня не останется ничего. Вообще ничего. – Не потеряешь. – Я гладила его по голове, по вздрагивающим плечам, по мокрой от слез щеке. – Слышишь меня, Римус Люпин? Не потеряешь. Никогда. Мы – Мародеры. Мы своих не бросаем. – Ты не можешь этого обещать. – Могу. Я знаю их. Я знаю Джеймса. Я знаю Сириуса. Я знаю Питера. И я знаю тебя. Ты – не монстр. Ты – не ошибка. Ты – человек, с которым случилась страшная вещь. И мы не отвернемся от тебя. Никто из нас. – А если они испугаются? – Они не испугаются. Они – твои друзья. И они любят тебя. Так же, как я. Он поднял заплаканные глаза и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что сказала что-то непостижимое. Будто слова «любят тебя» никогда не звучали в его адрес. И, возможно, так оно и было. – Мы расскажем им, – продолжила я, не отпуская его. – Когда они вернутся с каникул. Мы соберемся все вместе, и ты расскажешь им. Или я расскажу, если тебе будет трудно. Но они должны знать. Потому что они захотят помочь. Они обязательно захотят помочь. – Ты думаешь? – Я знаю. – Я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть мне в глаза. – Ты не один, Римус. Ты никогда не был один. Просто ты этого не понимал. Он смотрел на меня несколько секунд. А потом вдруг всхлипнул – уже не от горя, а от какого-то другого чувства, которому я не могла подобрать названия, – и снова прижался к моему плечу, и заплакал, но теперь это были другие слезы. Теплые. Благодарные. Я не знаю, сколько мы так просидели. Мадам Помфри, к счастью, не заходила – кажется, она понимала, что пять минут растянулись на полчаса, и решила закрыть на это глаза. Когда Римус наконец отстранился, его лицо было опухшим от слез, но в глазах появилось что-то новое. Что-то, чего я раньше не видела. – Знаешь, – сказал он тихо, вытирая щеки рукавом, – ты и Джеймс... вы как солнце. Оба. Греете всех вокруг. Вытаскиваете из тьмы. Я не знаю, что бы я делал без вас. Без тебя. Без него. Вы – лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Я не нашлась, что ответить. Просто сжала его руку и сидела рядом, пока он не уснул – измученный, обессиленный, но уже не такой одинокий, как раньше. Конец каникул подкрался незаметно. В один из дней Большой зал снова наполнился шумом: студенты возвращались, волоча чемоданы, смеясь, обнимаясь, делясь историями о том, как провели праздники. Я стояла у входа в гриффиндорскую гостиную и смотрела, как они проходят мимо. Первым примчался Джеймс – как всегда, запыхавшийся, с растрепанными волосами и сияющей улыбкой. За ним, чуть более сдержанно, но с той же радостью в глазах, шел Сириус. Лили, Мэри и Марлен поднимались по лестнице, что-то оживленно обсуждая. Питер семенил за ними, пытаясь не отставать. Я смотрела на них и думала о том, что этот год будет другим. Не потому, что изменился мир. А потому, что изменились мы. Мы стали ближе. Мы стали сильнее. Мы стали семьей. И что бы ни ждало нас впереди, мы встретим это вместе.