Второй шанс для выдуманного мира

Следующая неделя прошла под знаком охоты. Мы разбили список ингредиентов на три части: то, что можно купить, то, что можно одолжить, и то, что придется добывать самостоятельно. Джеймс, как самый обеспеченный из нас, взял на себя первую категорию. Он написал родителям длинное письмо, в котором объяснял, что ему срочно нужны редкие компоненты для «школьного проекта по зельеварению». Судя по ответу миссис Поттер, который пришел через три дня, она была в восторге от того, что ее сын наконец-то проявил интерес к учебе, и прислала целую посылку с ингредиентами, включая толченый лунный камень и сушеные листья белладонны, а также коробку домашнего печенья «для подкрепления сил». Сириус, прочитав письмо, расхохотался. – «Школьный проект»! Поттер, ты хоть представляешь, что будет, если твоя мама узнает, что этот «проект» – нелегальная анимагия? – Она не узнает, – отмахнулся Джеймс, роясь в посылке. – А если узнает – скажу, что это была твоя идея. – Моя?! Это Дрюит все придумала! – Не втягивайте меня в это, – отозвалась я, не поднимая головы от свитка с рецептом. – Я просто нашла книгу. – Ага, «просто нашла книгу», – передразнил Сириус. – Как будто это не ты притащила ее из дома, рискуя попасться отцу. – Она у меня уже год, – напомнила я. – Если бы он хотел ее найти, давно бы нашел. Римус, сидевший на подоконнике, тихо заметил: – Это впечатляет. Серьезно. Вы все... я даже не знаю, как вас благодарить. – Никак, – отрезал Джеймс. – Мы это делаем не ради благодарности. Мы это делаем, потому что ты наш друг. Точка. – И потому что стать анимагами – это круто, – добавил Сириус. – И потому что это поможет тебе, – сказала я, глядя на Римуса. – Не недооценивай себя. Ты важен для нас. Он слабо улыбнулся и ничего не ответил, но его глаза сказали больше любых слов. Часть ингредиентов мы заказали через сову в лавке зельеваров в Косом переулке. Питер взял это на себя – он был самым незаметным из нас и мог сделать заказ, не привлекая лишнего внимания. К концу недели у нас уже были почти все компоненты, кроме трех: аконитовой эссенции, которая продавалась только по специальному разрешению, сушеной печени саламандры, которую невозможно было достать легально, и капли утренней росы, собранной в полнолуние. – Аконит и саламандра есть в школьных запасах, – сказал Римус, заглядывая в книгу. – Слизнорт хранит редкие ингредиенты в отдельном шкафу в своем кабинете. Доступ к нему есть только у него и у мадам Пинс. – Значит, нужно пробраться в кабинет, – подытожил Сириус. – Ночью. Под Мантией. – Это опасно, – заметила я. – Слизнорт иногда засиживается допоздна. И Филч патрулирует коридоры. – Но мы же Мародеры, – возразил Джеймс. – Мы справимся. – Ты каждый раз это говоришь, – вздохнула я. – Потому что каждый раз это правда! Мы договорились, что пойдут Джеймс, Сириус и Римус. Я останусь в гостиной на случай тревоги, а Питер будет стоять на стреме у входа в подземелья. Римус, как самый осторожный из нас, должен был следить за временем и подавать сигнал, если что-то пойдет не так. Сириус брал на себя замки, а Джеймс – отвлечение внимания, если понадобится. Ночная вылазка состоялась через два дня. Я сидела в гостиной у камина, делая вид, что читаю книгу, а на самом деле нервно покусывая губу. Часы тянулись бесконечно. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Я представляла, как их ловит Филч, как Слизнорт просыпается от шума и вызывает директора, как нас всех исключают... Но через час они вернулись – запыхавшиеся, взъерошенные, но целые и невредимые. Сириус сжимал в руке пузырек с мутно-синей жидкостью – аконитовой эссенцией, а Джеймс держал баночку с сушеной печенью саламандры. – Достали! – выдохнул Джеймс, падая в кресло. – Обоих! – Филч прошел в двух шагах от нас, – рассказывал Сириус, сверкая глазами. – Мы стояли у стены, прижавшись друг к другу, и он чуть не наступил на край Мантии. Но не заметил! – А миссис Норрис? – спросила я. – Отвлекли, – ухмыльнулся Джеймс. – Римус догадался оставить кусочек вяленой рыбы у лестницы. Она за ним охотилась, пока мы работали. Римус скромно пожал плечами. – Просто знаю ее слабости. Я облегченно выдохнула и откинулась на спинку дивана. – Вы сумасшедшие. Все трое. – Мы Мародеры, – ответил Сириус. – Это одно и то же. На следующий день нас ждал неприятный сюрприз. Я шла по коридору в сторону Большого зала, когда услышала знакомый голос профессора Слизнорта. Он звучал подозрительно – не так, как обычно, когда он рассыпался в похвалах любимым ученикам. – Мистер Поттер, задержитесь на минутку! Я замерла за углом и осторожно выглянула. Джеймс стоял у стены с видом человека, которого застали врасплох. Слизнорт нависал над ним, сложив руки на животе, и смотрел на него с подозрением. – Скажите, мистер Поттер, – произнес он вкрадчиво, – вы, случайно, не заходили в мой кабинет вчера вечером? – Я, профессор? – Джеймс попытался изобразить невинность, но получилось не очень убедительно. – Нет, конечно. Зачем мне туда заходить? – Вот и я думаю: зачем? – Слизнорт пожевал губу. – Однако сегодня утром я обнаружил, что кое-какие ингредиенты... хм... не на своих местах. Аконитовая эссенция, печень саламандры... Очень редкие компоненты, знаете ли. Очень редкие. И очень дорогие. И я подумал: кто из моих учеников мог бы проявить интерес к таким вещам? И вспомнил о вашем недавнем... хм... увлечении зельеварением. – Я просто делаю проект, профессор! – выпалил Джеймс. – Моя мама прислала мне ингредиенты, вы можете спросить у нее! – Да, да, я уже слышал о вашем «проекте» от профессора Макгонагалл, – Слизнорт не сводил с него глаз. – Но это не объясняет, почему в моем кабинете... – Профессор Слизнорт! Я уже хотела вмешаться, но Лили появилась в коридоре так внезапно, что мы оба вздрогнули. Она подошла к профессору с самой обворожительной улыбкой, на какую была способна, и заговорила быстро, но уверенно: – Я как раз искала вас! Вы не могли бы помочь мне с одним вопросом по вчерашней лекции? Я записала рецепт, но, кажется, ошиблась в пропорциях, а мне так важно хорошо сдать следующий экзамен, и вы единственный, кто может объяснить это по-настоящему понятно... Слизнорт растаял. Он всегда таял при виде Лили – одной из его лучших учениц, которая задавала умные вопросы и никогда не прогуливала его уроки. – Мисс Эванс! Ну конечно, конечно! – Он повернулся к ней, совершенно забыв о Джеймсе. – Какая прилежная ученица! Я с радостью помогу вам. Пойдемте, пойдемте, обсудим ваш вопрос. Он увлек Лили за собой, продолжая что-то рассказывать о важности правильных пропорций. Проходя мимо Джеймса, Лили бросила на него короткий взгляд и едва заметно закатила глаза. Джеймс остался стоять у стены с таким выражением лица, будто только что избежал смертельной опасности. Я вышла из-за угла и подошла к нему. – Тебя только что спасла Эванс, – заметила я. – Знаю, – пробормотал он. – Я... я не ожидал. – Она умная. И, кажется, догадалась, что мы что-то замышляем. – Думаешь? – Уверена. Позже, после ужина, Лили нашла Джеймса в гостиной. Он сидел у камина, вертел в руках снитч и смотрел на догорающие угли. Вид у него был задумчивый и немного потерянный – то ли он все еще переживал из-за утреннего допроса, то ли просто устал. Лили подошла и встала перед ним, скрестив руки на груди. – Поттер. Он поднял голову, и на его лице мелькнула целая гамма чувств – удивление, настороженность, легкое смущение. – Эванс. Спасибо, что... ну, там, в коридоре. Ты меня очень выручила. – Не благодари, – перебила она. – Лучше скажи, что ты украл из кабинета Слизнорта. Он замялся, явно не желая врать, но и не имея возможности рассказать правду. Я видела, как он колеблется, подбирая слова. – Ничего я не... – Поттер. – Ее зеленые глаза смотрели на него с таким выражением, что он осекся на полуслове. Это был не сердитый взгляд и не осуждающий. Скорее, требовательный. Взгляд человека, который не примет ложь. – Аконитовую эссенцию, – пробормотал он, сдаваясь. – И печень саламандры. Нам нужны были ингредиенты для одного... дела. Я не могу рассказать, для какого. Но это важно. Очень важно. – Важнее, чем быть исключенным за воровство? – Она все еще хмурилась, но в ее голосе уже не было той резкости, что минуту назад. – Да. Важнее. – Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени насмешки. – Я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу. Но поверь: это не ради шалости и не ради какой-то глупости. Это ради друга. Лили долго смотрела на него. Ее лицо смягчилось. – Ради друга, – повторила она задумчиво. – Ты рисковал быть пойманным, рисковал исключением – ради друга? – Да. – И ты не можешь рассказать мне, зачем тебе эти ингредиенты? – Не могу. Прости. Она села в кресло напротив него. Огонь из камина отбрасывал теплые отблески на ее лицо, и в этом свете ее рыжие волосы казались почти золотыми, а веснушки на носу – крошечными искорками. Джеймс поймал себя на том, что смотрит на нее, и поспешно отвел взгляд. – Ты понимаешь, что если бы Слизнорт настоял на своем, тебя бы сейчас допрашивал Дамблдор? – спросила Лили. – Понимаю. Но это правда было важно. – Он помолчал и вдруг добавил: – Почему ты меня выгородила? Ты же меня терпеть не можешь. Лили фыркнула. Не зло – скорее, устало. – Я тебя не терплю не потому, что ты плохой человек, Поттер. А потому, что ты безответственный. Вечно влезаешь в неприятности, нарушаешь правила и думаешь, что тебе все сойдет с рук. Ты не думаешь о последствиях. Ты просто делаешь то, что хочешь, и даже не задумываешься, как это отразится на других. – Но ты все равно меня выгородила, – тихо сказал он. Лили отвела глаза. Ее пальцы теребили край рукава – жест, которого Джеймс раньше не замечал. Он вдруг подумал, что она, оказывается, тоже нервничает. Всегда такая уверенная, такая правильная Лили Эванс – и она нервничает, сидя напротив него. – Потому что я не хочу, чтобы тебя исключили, – произнесла она наконец. – Ты... ты не безнадежен. Ты высокомерный, самовлюбленный, вечно нарушаешь правила и бесишь меня до скрежета зубов. Но иногда... иногда ты делаешь что-то хорошее. Настоящее. Например, помогаешь друзьям. Я это вижу. И я это ценю. Джеймс смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он знал Лили уже второй год. Сидел с ней за одним столом, списывал у нее домашние задания (она всегда ругалась, но давала), слушал, как она отчитывает его за шалости, и привык считать ее занудой. Красивой, умной, но занудой. Но сейчас, в отблесках камина, она выглядела иначе. Или, может быть, он сам смотрел иначе. Ее слова – «я не хочу, чтобы тебя исключили» – прозвучали так искренне, так неожиданно тепло, что он растерялся. Она не просто выгородила его. Она сказала, что видит в нем что-то хорошее. Что ценит его. Что он не безнадежен. – Знаешь, Эванс, – сказал он медленно, все еще глядя на нее, – а ты... ты другая. – Другая? – Она приподняла бровь. – В каком смысле? – Не такая, как я думал. – Он запнулся, пытаясь облечь смутные ощущения в слова. – Я думал, ты просто зануда. Которая вечно всех поучает. А ты... ты на самом деле... ну... – «Ну»? – Лили скрестила руки на груди, и уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку. – Это все, что ты можешь сказать? «Ну»? – Ты сбиваешь меня с мысли! – возмутился Джеймс, и его щеки предательски покраснели. – Я пытаюсь сделать тебе комплимент, а ты... – Комплимент? – Она рассмеялась. – Поттер, это худший комплимент в моей жизни. «Ты не такая зануда, как я думал». Мерлин, да ты прирожденный льстец. – Я не это имел в виду! – Он и сам уже смеялся, хотя и чувствовал, что краснеет все сильнее. – Я имел в виду, что ты... ты хорошая. И смелая. И умная. И вообще. Лили перестала смеяться и посмотрела на него. Ее глаза, только что искрившиеся смехом, стали серьезными. Она смотрела на него так, будто видела впервые – не просто мальчишку, который вечно хулиганит, а кого-то, кто только что сказал ей что-то важное. – Спасибо, – произнесла она тихо. – За «вообще». – Пожалуйста, – ответил он. – За «вообще». Они замолчали. В камине потрескивали дрова. Где-то на другом конце гостиной Сириус и Римус спорили о шахматной тактике, Питер что-то записывал в блокнот, а я сидела в углу с книгой и делала вид, что ничего не замечаю. Но я замечала. Я видела, как Джеймс смотрит на Лили – так, как никогда не смотрел раньше. Не с вызовом, не с насмешкой, не с желанием произвести впечатление. А с чем-то новым. С интересом. С теплотой. С зарождающимся восхищением. – Поттер, – сказала Лили, поднимаясь с кресла. – Что? – Проект по зельеварению... он ведь не настоящий, да? Джеймс усмехнулся. Усмешка вышла какой-то особенно теплой. – Наполовину настоящий. – Понятно. – Она покачала головой, но улыбка все еще играла на ее губах. – Тогда постарайся, чтобы вторая половина тоже была настоящей. А то Слизнорт опять что-нибудь заподозрит. – Постараюсь. Она кивнула и направилась к лестнице, ведущей в спальни девочек. Уже у ступеней она обернулась и бросила через плечо: – Спокойной ночи, Поттер. И будь осторожнее, хорошо? Если уж нарушаешь правила – заметай следы. – Обязательно, – ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. – Буду заметать. Лили ушла, а он еще долго сидел у камина. Не вертел снитч, не смотрел на часы, не пытался втянуть Сириуса в разговор. Просто сидел и смотрел на догорающие угли. На его губах блуждала странная, почти мечтательная улыбка. Сириус, заметив это, подошел и плюхнулся в соседнее кресло. – Ты чего? – спросил он. – У тебя такой вид, будто ты сейчас стихи начнешь сочинять. – Не дождешься, – отозвался Джеймс, но улыбка не исчезла. – Это все Эванс, да? – Сириус прищурился. – Что она тебе сказала? – Ничего особенного. Просто... она меня выгородила. Перед Слизнортом. И сказала, что я не безнадежен. – И ты растаял? – Сириус фыркнул. – Поттер, ты же всегда говорил, что она зануда. – Она не зануда. – Джеймс повернулся к другу, и в его глазах было что-то новое, что-то, чего Сириус раньше не видел. – Она... она просто другая. Не такая, как все. Она не боится говорить то, что думает. Она умная. Она смелая. И она... у нее глаза красивые. Ты когда-нибудь замечал, какие у нее глаза? Сириус уставился на него. – О Мерлин, – выдохнул он. – Ты влюбился. – Ничего я не влюбился! – возмутился Джеймс, краснея. – Просто... она меня выгородила. И я понял, что она хорошая. Вот и все. – Ага. «Вот и все». – Сириус покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. – Ладно, Поттер. Я тебе верю. Почти. – Иди к дементорам, Блэк. – Не дождешься. Но когда Сириус отошел, Джеймс снова уставился на огонь. И улыбка – та самая, мечтательная, – вернулась на его лицо. Он еще не был влюблен. До этого было далеко. Но что-то уже изменилось. Что-то, что заставило его впервые за долгое время посмотреть на Лили Эванс не как на надоедливую однокурсницу, а как на человека. На девушку с красивыми глазами и острым языком. На ту, кто спасла его, даже не спросив зачем. Кто сказала, что он не безнадежен. Тем временем я сидела в дальнем углу гостиной, разбирая свои заметки по анимагии. День выдался долгим и хлопотным – сначала беготня с ингредиентами, потом переживания за мальчишек, пока они лазили в кабинет Слизнорта, потом сцена с Лили и Джеймсом. У меня не было времени даже толком поесть, не то что перебрать свои записи. Я запустила руку в карман мантии, чтобы достать перо, и нащупала что-то, чего там раньше не было. Сложенный вчетверо кусочек пергамента. Я нахмурилась. Я точно не клала туда никаких записок. Может, обрывок домашнего задания? Или чей-то чек из «Сладкого королевства»? Развернув пергамент, я прочитала написанное и замерла. Всего три слова: «Ты очень милая». Сердце пропустило удар. Я перевернула записку – обратная сторона была пустой. Снова перевернула – может быть, я что-то не так поняла? Может быть, это шутка? Или послание не мне, а кому-то другому, просто по ошибке попало в мой карман? Но нет. Три слова, выведенные неровным почерком, были адресованы именно мне. Кто-то подбросил мне эту записку. Но кто? И когда? И зачем? Я сидела, глядя на пергамент, и чувствовала, как в голове роятся мысли. Почерк был незнакомым. Мелкий, слегка дрожащий – будто писавший нервничал или торопился. Никаких завитушек, никаких узнаваемых деталей. Писал явно мальчик – почерк был недостаточно аккуратным для девчачьего, – и он явно пытался его изменить, чтобы я не узнала. Я оглядела гостиную. Джеймс сидел у камина, погруженный в свои мысли после разговора с Лили. Он не смотрел на меня. Сириус и Римус играли в шахматы – Сириус как раз передвинул слона и громко объявил шах. Римус спокойно ответил, передвинув ладью, и Сириус застонал. Питер сидел рядом с ними на подлокотнике кресла и следил за игрой, машинально почесывая кончик носа. Все были заняты своими делами. Никто не смотрел в мою сторону. Кто-то из них? Мысль была странной и неуютной. Джеймс? Он никогда не проявлял ко мне интереса иначе как к другу и товарищу по шалостям. Сириус? Он часто говорил мне комплименты, но всегда в своей обычной шутливой манере – «ты крутая, Дрюит», «без тебя было бы скучно». Это было другое. Это было... интимнее. Римус? Он был слишком застенчив для такого. Питер? Я не могла представить, чтобы он решился на что-то подобное. А может быть, кто-то не из нашей компании? Мальчишка с другого факультета? Кто-то из Когтеврана, кто видел меня в библиотеке? Или... Эйвери? Эта мысль заставила меня нахмуриться. Мы с ним были союзниками, но ничего романтического между нами не было. Да и его почерк я видела – он был совсем другим, более размашистым и небрежным. Крауч? Я вспомнила наш недавний разговор в библиотеке. «Ты не обязана была это говорить. Но ты сказала. И это было приятно. Я запомнил». Его слова, его смущенный вид... Это мог быть он. Почерк, пожалуй, подходил – мелкий, аккуратный, но в этой записке он был изменен. Мог ли Крауч написать такое? Он явно испытывал ко мне что-то – благодарность, может быть, даже привязанность. Но чтобы вот так, анонимно... – Дрюит, ты чего застыла? Голос Сириуса вырвал меня из раздумий. Я подняла голову и увидела, что он смотрит на меня поверх шахматной доски. Видимо, партия закончилась, и теперь его внимание переключилось на меня. – Ничего, – ответила я слишком быстро. – Просто задумалась. – О чем? – Он прищурился. – У тебя такое лицо, будто ты увидела привидение. – Никакого привидения. Я в порядке. Сириус переглянулся с Джеймсом. Тот оторвался от созерцания камина и тоже посмотрел на меня. Потом нахмурился. – Ты уже минуту сидишь и смотришь в одну точку, – заметил он. – И у тебя щеки красные. – Ничего они не красные! – Я прижала ладони к щекам и с ужасом обнаружила, что они действительно горят. – Здесь просто жарко. Камин слишком сильно топят. – Камин еле горит, – возразил Римус, не поднимая головы от книги. – Там одни угли остались. – Вот именно! Угли дают много жара! – Это не так, – спокойно ответил он. – Угли дают меньше жара, чем открытое пламя. Это базовый принцип теплообмена. – Люпин, ты сейчас невыносимо занудствуешь. – Я просто констатирую факт. Питер, который до этого молча наблюдал за шахматной партией, вдруг подал голос: – Ты залезла в карман, достала какую-то бумажку и замерла, – сказал он. – А потом покраснела. Что там такое? Четверо пар глаз уставились на меня с любопытством, смешанным с подозрением. Я поняла, что отвертеться не получится. Они были слишком наблюдательными – особенно когда дело касалось меня. – Ничего особенного, – сказала я, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Просто... записка. – Записка? – Джеймс оживился. – От кого? – Я не знаю. Она была без подписи. – А что в ней? – спросил Сириус, и в его голосе появилась какая-то странная нотка – не то ревность, не то простое любопытство. Я вздохнула и вытащила записку из кармана. Протянула им. Сириус взял ее первым, пробежал глазами по строчкам, и его брови поползли вверх. Джеймс заглянул ему через плечо и присвистнул. Римус отложил книгу и подошел ближе. Питер привстал на цыпочки, пытаясь увидеть. – «Ты очень милая», – прочитал вслух Джеймс. – Хм. Кому-то ты, видимо, сильно нравишься. – Кто это написал? – резко спросил Сириус. – Я же сказала: не знаю. Почерк незнакомый, подписи нет. Кто-то подбросил мне в карман. – В карман? – переспросил он. – Значит, это кто-то, кто был рядом с тобой. Кто-то, кто мог подойти достаточно близко, чтобы ты не заметила. – Или это сделали в толпе, – добавил Римус. – На перемене, например. Или на обеде. Кто-то прошел мимо и сунул записку в карман. – Это мог быть кто угодно, – заключил Джеймс. – Любой парень из Хогвартса. Сириус ничего не ответил. Он продолжал смотреть на записку так, будто надеялся, что она сама назовет имя отправителя. – Почерк изменен, – заметил он наконец. – Видите, линии дрожат? Человек старался писать не так, как обычно. Значит, это кто-то, чей почерк ты могла бы узнать. – Ты разбираешься в почерках? – удивилась я. – У Блэков этому учат, – ответил он коротко. – Отец говорил, что умение распознавать подделки полезно в политике. – И кто, по-твоему, это мог быть? – спросил Джеймс. Сириус еще раз посмотрел на записку. Потом перевел взгляд на меня. – Не знаю, – сказал он, но его голос прозвучал как-то странно. Словно он знал или догадывался, но не хотел говорить. – Но я выясню. – Это не обязательно, – возразила я. – Может, это просто шутка. – Такие вещи не пишут в шутку, – сказал Римус тихо. – Тот, кто это написал, скорее всего, долго колебался. Почерк нервный, строчки неровные. Он боялся. – Или стеснялся, – добавил Питер. – Может быть, он не уверен, что ты ответишь взаимностью. Или боится отказа. Я посмотрела на них – на четверых мальчишек, которые только что пытались разгадать загадку анонимной записки с таким энтузиазмом, будто это была карта сокровищ. Джеймс выглядел заинтригованным. Римус – задумчивым. Питер – взволнованным. А Сириус... Сириус смотрел на записку так, будто она представляла собой личную угрозу. Его челюсти были сжаты, а пальцы, державшие пергамент, побелели. – Ты в порядке? – спросила я. – В полном, – ответил он, но его голос прозвучал напряженно. – Просто... если это кто-то, кто хочет тебя обидеть... – С чего бы кому-то писать «ты очень милая», чтобы меня обидеть? – удивилась я. – Не знаю. Но если это какая-то ловушка – мы это выясним. – Сириус, это просто записка, – сказал Римус. – Не нужно искать злой умысел там, где его нет. – Я не ищу злой умысел. Я просто... – Он замолчал и отдал записку обратно мне. – Ладно. Забудь. Он вернулся к шахматной доске и начал расставлять фигуры с излишней резкостью. Я переглянулась с Джеймсом. Тот пожал плечами – мол, сам не понимаю, что на него нашло. Я сунула записку обратно в карман. Мне нужно было подумать. Но одно я знала точно: тот, кто это сделал, не хотел, чтобы его узнали. Иначе написал бы открыто. А это значило, что он боялся. Или стеснялся. Или и то, и другое вместе. И еще я знала, что реакция Сириуса на эту записку была... странной. Слишком острой, личной. Будто он принял ее как вызов. Или как угрозу. Но угрозу чему?