Второй шанс для выдуманного мира

Второй курс подходил к концу. Экзамены нависли над нами, как грозовая туча, и даже самые отпетые лентяи взялись за учебники. Джеймс, который обычно полагался на талант и везение, теперь сидел над конспектами по трансфигурации, бормоча под нос формулы. Сириус зубрил защитные заклинания с таким остервенением, будто завтра ему предстояло сражаться с целой армией Пожирателей. Римус, как всегда, был спокоен и собран, хотя я замечала, что он спит еще меньше обычного – тени под его глазами стали почти такими же темными, как у меня после Рождества. Питер паниковал больше всех, и мы по очереди успокаивали его, убеждая, что он справится. Зелье для анимагии было готово. Снейп и Крауч закончили его в середине мая, и теперь пять флаконов с мутно-серебристой жидкостью ждали своего часа, спрятанные в надежном месте – в Выручай-комнате, которую мы нашли совершенно случайно во время одной из ночных вылазок. Мы решили, что пить его будем в начале следующего учебного года, чтобы у нас было время подготовиться морально и физически. Книга ясно предупреждала: зелье причинит адскую боль, а потом нужно будет ждать эмоционального всплеска, который запустит первое превращение. Мы не знали, когда это случится, и не хотели рисковать прямо перед экзаменами. За эти несколько месяцев многое изменилось. Мы стали еще ближе – теснее, чем когда-либо, хотя казалось куда больше. Общие тайны связывали нас крепче любых клятв. Мы знали, что делаем что-то невероятное, что-то, что изменит наши жизни навсегда. И это знание придавало сил. Но были и другие перемены, более тихие. Джеймс все чаще смотрел на Лили – не с вызовом, как раньше, а с каким-то новым, теплым любопытством. Он все еще не понимал, что с ним происходит, но я видела: что-то зарождается. Что-то, что позже станет его величайшей любовью. Сириус... Сириус стал еще более внимательным ко мне. Он по-прежнему шутил, закатывал глаза и называл меня «Дрюит» с той же интонацией, что и раньше. Но иногда я ловила на себе его взгляд – долгий, задумчивый, – и в этот момент он отводил глаза, будто его застали за чем-то запретным. Я не придавала этому значения. У нас были дела поважнее. А еще были записки. Таинственный незнакомец продолжал подбрасывать мне свернутые пергаменты с завидной регулярностью. Минимум раз в неделю я находила их в самых неожиданных местах: в кармане мантии, в учебнике по трансфигурации, под подушкой, даже в туфле – однажды утром я сунула ногу и нащупала бумажку. Содержание всегда было разным, но неизменно... милым. «Ты сегодня красивая». «Твой смех – лучшее, что я слышал». «Ты сильнее, чем думаешь». «Жаль, что ты не смотришь на меня так, как на них». Последняя записка заставила меня задуматься: значит, этот человек знал меня. Симпатии к отправителю у меня не возникало. Как можно испытывать теплые чувства к тому, кого не знаешь? Но любопытство – да, оно разгоралось с каждой новой запиской. Кто это? Почему он не может подойти и сказать все в лицо? Чего боится? Я пыталась анализировать. Почерк был явно мужским, измененным – линии дрожали, буквы были мельче и острее, чем обычно пишут мальчишки. Значит, это кто-то, чей настоящий почерк я могла бы узнать. Кто-то, с кем я пересекаюсь достаточно часто, чтобы он мог незаметно подбросить записку. Кто-то, кто знает мой распорядок дня, мои привычки, моих друзей. Список подозреваемых сужался, но я никого не обвиняла. Просто ждала. Когда-нибудь он себя выдаст. За два дня до начала экзаменов меня вызвали к директору. Записка пришла утром, с школьной совой, которая уронила ее прямо в мою тарелку с овсянкой. Почерк Дамблдора был невозможно ни с чем перепутать – мелкий, летящий, с неожиданными завитушками. «Мисс Дрюит, прошу вас зайти ко мне сегодня в три часа пополудни. Лимонные дольки прилагаются. Д.» – Опять? – спросил Сириус, заглядывая в записку через мое плечо. – Ты у него уже постоянный гость. – Я ему, кажется, нравлюсь, – отшутилась я, но внутри что-то екнуло. Прошлый разговор с Дамблдором – тот, где он взял с меня клятву молчать о будущем, – был несколько месяцев назад. Что ему нужно теперь? В три часа я уже стояла перед горгульей, назвала пароль («Сахарные перья» – Дамблдор явно был в хорошем настроении) и поднялась по винтовой лестнице. Кабинет встретил меня привычным серебристым сиянием, мерным тиканьем приборов и ароматом чая с бергамотом. Фоукс сидел на своей жердочке и приветственно курлыкнул. Дамблдор сидел за столом, но на этот раз что-то в нем было иначе. Он выглядел... уставшим? Нет, скорее – озабоченным. Глубокая морщина пролегла между его бровей, которой я раньше не замечала. В руках он держал чашку чая, но не пил – просто грел ладони о фарфор. – Алина, – произнес он, поднимая голову. Его голубые глаза смотрели на меня серьезно, без обычных смешинок. – Проходите, садитесь. Разговор у нас будет долгий. И, боюсь, не самый легкий. Я села в кресло напротив. Сердце забилось быстрее. – Что-то случилось, профессор? – Случилось, – ответил он. – Или, вернее, я наконец-то понял, что случилось давно. Он отставил чашку и сложил руки на столе. – После того как вы показали мне будущее, Алина, я долго не мог прийти в себя. Вы, должно быть, заметили это. То, что я увидел в Омуте памяти... это меня потрясло. Не только ужасами войны, не только смертями, которые еще не случились, но и – в первую очередь – собственным поведением. Моими решениями. Моими ошибками. – Профессор... – Дайте мне закончить. – Он поднял руку. – Я прожил долгую жизнь и привык считать себя мудрым человеком. Но мудрый человек не стал бы действовать так, как я действовал в том будущем, которое вы мне показали. Мудрый человек не оставил бы мальчика на пороге дома его тетки ночью, оставив мерзнуть до рассвета, даже не объяснив, зачем он это делает и не озаботившись его безопасностью. Мудрый человек не стал бы скрывать правду от тех, кто имеет на нее право. Мудрый человек не позволил бы детям участвовать в войне, проходить через весь этот ужас вместо спокойного детства, пока сам сидит в безопасности. Он замолчал, глядя в окно. За стеклом кружили редкие снежинки – хотя на дворе стоял июнь, погода в Хогвартсе жила по своим законам. – И я начал копать, – продолжил он. – Я обратился к своим старым друзьям. К тем, кто разбирается в ментальной магии лучше меня. И мы нашли... кое-что. Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Страх? Нет, скорее – мрачное, болезненное осознание. – В моем сознании были закладки. Ментальные конструкты, внедренные извне. Тонкие, почти незаметные – они работали десятилетиями, постепенно меняя мое поведение, мои решения, мой характер. Делали меня более скрытным, чем следовало. Более самоуверенным. Более... манипулятивным. – Он горько усмехнулся. – Знаете, каково это – прожить десятилетия, думая, что ты принимаешь решения сам, а потом узнать, что часть этих решений была продиктована извне? – Это ужасно, – прошептала я. – Кто мог это сделать? – У меня есть подозрения, – ответил Дамблдор. – Это очень старая магия. Темная, запрещенная. Я столкнулся с ней однажды, много лет назад, когда... когда сражался с Геллертом Грин-де-Вальдом. Я замерла. Грин-де-Вальд. Предыдущий Темный Лорд, побежденный Дамблдором в легендарной дуэли 1945 года. Тот, с кем Дамблдора связывало нечто большее, чем просто вражда. Я знала эту историю из книг. – Вы думаете, это он? – Думаю, что он оставил мне «подарок» на прощание, – сказал Дамблдор. – Месть. Способ искалечить меня изнутри, даже проиграв битву. Закладки были внедрены очень глубоко, почти на уровне подсознания. Поэтому никто не замечал их – ни я сам, ни другие легилименты, которые работали со мной. Только зная, что искать, можно было их обнаружить. – И что теперь? Их можно убрать? – Полностью – пока нет, – покачал головой он. – Это очень тонкая работа. Мы смогли ослабить их, заблокировать часть влияния. Но окончательно избавиться от них – задача на годы. Возможно, я не успею завершить ее до конца своей жизни. – Он слабо улыбнулся. – Но это уже лучше, чем ничего. Теперь я хотя бы знаю о них. И могу сопротивляться. Он замолчал, и я видела, как тяжело дается ему это признание. Величайший волшебник столетия, человек, победивший Темного Лорда, только что признался в своей уязвимости. В том, что даже он может быть жертвой чужой магии. – Но я позвал вас не только ради этого, – произнес он наконец. – Есть еще кое-что. То будущее, которое вы мне показали... дети, сражающиеся на войне... Я не могу этого допустить. Не хочу. Но я не смогу быть рядом с вами всегда. Я стар, Алина. И как бы я ни старался, я не вечен. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была боль и чувство вины. – Поэтому я хочу предложить вам и вашим друзьям нечто вроде дополнительных занятий. По магии. Настоящей магии – не той, что преподают в школе. Защитные чары, дуэльные заклинания, возможно – основы окклюменции для тех, у кого есть способности. Я буду учить вас сам, здесь, в этом кабинете, раз в неделю. И не только вас: я хочу пригласить всех, кто в том будущем играл важную роль. Всех, кто может оказаться на передовой, когда начнется война. Всех, кого еще можно спасти. Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. Дамблдор предлагал нам личное обучение. Сам Дамблдор. – Вы хотите учить нас? – переспросила я. – Лично? – Именно. – Он кивнул. – Если бы я мог, я бы спрятал вас всех в самом безопасном месте на земле и держал там, пока война не закончится. Но я знаю, что это невозможно. Вы не согласитесь прятаться. Ваши друзья не согласятся. Вы – дети войны, нравится вам это или нет. И лучшее, что я могу сделать для вас, – это подготовить вас к ней. Я медленно кивнула. – Я... я должна рассказать остальным? – Да. Но только тем, кому вы доверяете. Тем, кто уже знает о будущем или догадывается. О моих ментальных закладках лучше не распространяться – это личное. – Я понимаю. Он поднялся и подошел ко мне. Положил руку на плечо – не как директор, а как... как дедушка. Или наставник. Или кто-то, кто действительно переживает. – Алина, – сказал он тихо. – Я знаю, что вам страшно. Знаю, что вы несете на себе груз, который не должен нести ни один ребенок. Но вы не одна. Помните об этом. Что бы ни случилось – вы не одна. Я вышла из кабинета на ватных ногах. Голова шла кругом. Ментальные закладки. Грин-де-Вальд. Дополнительные занятия с Дамблдором. Все это было слишком – слишком много для одного дня. Я спускалась по лестнице, и мысли кружились в голове, как стая потревоженных птиц. Я была так загружена, что не сразу заметила, как что-то хрустнуло в кармане мантии. Опустила руку – и нащупала свернутый пергамент. Очередная записка. Я развернула ее. На этот раз текст был длиннее обычного: «Сегодня в девять вечера. У опушки Запретного леса, возле старого дуба с расщепленной молнией верхушкой. Приходи одна. Я больше не хочу прятаться». Сердце пропустило удар. Вот оно. Признание. Встреча. Возможно, сегодня я наконец узнаю, кто этот таинственный поклонник. Я задумалась. Идти одной было рискованно. Вся эта история могла оказаться ловушкой. Но с другой стороны – если бы он хотел причинить мне вред, зачем писать все эти теплые слова? Зачем ждать несколько месяцев, если можно было напасть сразу? В итоге я решила пойти, но подстраховаться. Проходя по коридору, я заметила знакомого с нашего факультета – он спешил в гостиную с кипой книг. Я остановила его и попросила передать сообщение кому-нибудь из Мародеров: «Я у старого дуба у опушки, если что». Парень удивленно моргнул, но кивнул и пошел дальше. Теперь у меня была страховка. Вечер был тихим и безветренным. Солнце уже село, и над Запретным лесом сгущались сумерки, окрашивая небо в глубокий фиолетовый цвет. Я шла по тропинке к старому дубу – тому самому, с расщепленной молнией верхушкой, – и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Страх? Любопытство? Наверное, и то, и другое. На поляне никого не было. Я сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в тени. Может быть, он прячется? Может быть, ждет, пока я подойду ближе? Я открыла рот, чтобы позвать, но не успела издать ни звука. Что-то ударило меня в спину. Не физически – магически. Тело мгновенно онемело, отказалось слушаться. Я попыталась пошевелить рукой – не вышло. Ноги подкосились, и я рухнула на землю, как тряпичная кукла. Зрение исчезло – мир погрузился в черноту, хотя я знала, что глаза открыты. Паника накрыла меня, как ледяная волна. Я не могла пошевелиться. Не могла ничего увидеть. Не могла позвать на помощь. Единственное, что у меня осталось, – слух. Сзади раздались шаги. Не одни – несколько пар. Они приближались не спеша, уверенно, и от этого размеренного звука кровь стыла в жилах. – Не следовало тебе считать себя самой умной, – произнес измененный магией голос, глухой и искаженный, как из бочки. – Строить свои маленькие заговоры. Думать, что ты можешь противостоять тем, кто сильнее тебя. Я хотела закричать, но губы не слушались. Хотела пошевелиться, но тело было как камень. – А теперь с благодарностью прими наказание. Первое проклятие ударило в грудь. Я не слышала слов заклинания – голос говорившего был слишком искажен, – но почувствовала его мгновенно. Изнутри, откуда-то из самого сердца, начал расползаться холод. Не тот, что бывает зимой на улице, не тот, что можно прогнать, укутавшись в плед. Этот холод был другим – мертвым, неестественным, проникающим в каждую клетку, в каждую кость, в каждую мысль. Он был похож на Круциатус, только наоборот: та пытка жгла огнем, эта – замораживала. Мои внутренности словно окунули в лед и разбили на осколки. Каждый вдох (а я все еще дышала, хоть и не могла контролировать даже это) отдавался болью, как будто в легкие заливали жидкий азот. Второе проклятие. Третье. Я не знала, сколько их было. Сознание мутилось от боли, и я уже не могла считать. Хотелось кричать – дико, надрывно, как тогда, в кабинете отца, – но голос не слушался. Я даже не могла заплакать. Просто лежала, парализованная и слепая, и принимала эту боль, не в силах ничего сделать. – Тварь, – прошипел другой голос, выше первого, с нотками истеричного торжества. – Грязная, самоуверенная тварь. Тяжелый ботинок врезался мне в ребра. Потом еще раз. И еще. Я чувствовала, как хрустят кости – кажется, одно ребро треснуло. Боль была острой, но почти приятной по сравнению с тем ледяным адом, что творился внутри. По инерции повернувшись на бок, почувствовала как изо рта потянулась влажная струйка. Наверное это была кровь. – Прекрати, – резко одернул первый голос. – Физические меры не входили в планы. Мы здесь не для того, чтобы калечить. – Но она заслужила... – Мы здесь, чтобы преподать урок. Не более. – Пауза. – Хотя... следует напугать не только ее, но и ее друзей. Чтобы они запомнили этот день надолго. Я услышала звон какой-то склянки. Потом чьи-то пальцы грубо схватили меня за волосы, дернули голову вверх. Другая рука разжала мне челюсти – я не могла сопротивляться. В рот полилась жидкость – густая, сладковатая, отдающая чем-то затхлым и гнилым, как старый подвал. Сердце кольнуло догадкой, что это могло быть. Уверена, если бы у смерти был вкус, он был бы таким. Взмах палочки – и мое горло сглотнуло само, против воли. – Это зелье искусственной смерти, – произнес первый голос с явным удовольствием. – Ближайшие сутки ты будешь изображать мертвеца. Твои друзья здорово напугаются. Начнут метаться, строчить родителям... особенно этот... Поттер. Его родители обязательно попытаются спасти девчонку, подругу их драгоценного единственного сыночка. Пусть побегают. Пусть поймут, что с нами шутки плохи. Он отбросил меня, как сломанную куклу. Мое тело ударилось о землю, но я почти не почувствовала этого – холод внутри заглушал все. Раздался смех – жестокий, торжествующий. Шаги начали удаляться. Потом стихли. Я осталась одна. Зелье уже действовало вовсю. Я чувствовала, как замедляется дыхание – настолько, что его невозможно было услышать. Сердце билось все медленнее, с перебоями – но билось. Я была жива. Кожа холодела, становясь восковой на ощупь. Мышцы твердели, будто окоченевшие. Глаза были открыты, но я ничего не видела – только черноту. Слух оставался единственным, что связывало меня с миром. И этот слух уловил шаги. Кто-то шел по тропинке, неспешно, напевая что-то под нос. Я сразу узнала мелодию – это был гимн команды по квиддичу, за которую болел Джеймс. Сердце сжалось. Шаги приблизились. Остановились. Тишина. – Это... это какая-то шутка, верно? Голос Джеймса дрогнул. Я слышала, как он сделал еще один шаг – медленный, неуверенный. Потом еще один. – А-Алина? В его голосе был страх. Настоящий, животный страх, какого я никогда раньше у него не слышала. Джеймс Поттер, который всегда был уверен в себе, который смеялся над опасностями и никогда не унывал, сейчас звучал как испуганный ребенок. Я хотела ответить. Хотела закричать: «Я здесь! Я жива!» Но губы не слушались. Тело не двигалось. Я могла только лежать и слушать, как мой друг паникует надо мной. – Алина! – Он подбежал и упал на колени рядом со мной. Я почувствовала, как его руки хватают меня за плечи, трясут, пытаются привести в чувство. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Очнись... Это не смешно... Его голос срывался. Он говорил быстро, заполошно, глотая слова и окончания: – Мы ведь Мародеры, мы всегда выкручиваемся из передряг, помнишь? Ты сама говорила – мы не сдаемся, мы своих не бросаем. Пожалуйста, очнись, Алина, пожалуйста... Я не могу... мы не можем тебя потерять, ты слышишь? Ты не можешь вот так... Он пытался найти пульс. Я знала, что он ничего не найдет – зелье замедлило сердцебиение почти до нуля. Его пальцы дрожали, скользили по моей шее, по запястьям, и с каждым мгновением его дыхание становилось все более частым, все более паническим. – Нет, – прошептал он. – Нет, нет, нет... Голос сорвался на крик. А потом – тишина. Я слышала только его прерывистое дыхание и стук собственного сердца – медленный, глухой, как удары похоронного колокола. – Я не оставлю тебя здесь, – вдруг сказал Джеймс, его голос дрожал. – Слышишь? Не оставлю. Он подхватил меня на руки. Я чувствовала, как напряглись его мышцы – я была почти такого же роста, как он, и ему было тяжело. Но он не остановился. Он побежал. Ветер свистел у него в ушах. Его сердце колотилось где-то совсем рядом, и я слышала этот звук – быстрый, отчаянный, живой. Я сосредоточилась на нем, как на единственном якоре в море боли и тьмы. «Я жива, – повторяла я про себя. – Я жива, я жива, я жива. Пожалуйста, пусть он успеет. Пожалуйста, пусть мадам Помфри поймет, что это зелье. Пожалуйста...» Больничное крыло. Хлопок двери. Крики. Голос мадам Помфри – резкий, встревоженный: «Что случилось?!» Джеймс, задыхаясь, пытается объяснить: «Я нашел ее у леса, она не дышит, пульса нет, я не знаю, что делать...» Меня положили на койку. Чьи-то руки – профессиональные, уверенные – начали осматривать меня. Я слышала, как мадам Помфри бормочет заклинания, как звенит какой-то прибор, как Джеймс стоит рядом и дышит так, будто сейчас упадет в обморок. – Она жива, – сказала наконец мадам Помфри, и в ее голосе прозвучало облегчение пополам с удивлением. – Но едва-едва. Это какое-то зелье... я никогда не видела такого эффекта. Мистер Поттер, немедленно бегите к директору. Скажите, что это срочно. Жизненно важно. – Но я не могу ее оставить! – Вы не поможете ей, стоя здесь! Бегите! Шаги Джеймса – быстрые, гулкие – удалились. Я осталась лежать на койке, все еще парализованная, все еще слепая, замерзшая и корчащаяся внутри от боли. Но теперь я знала: помощь близко. *** Он бежал. Джеймс Поттер бежал так, как не бегал никогда в жизни – ни на квиддичном поле, ни в коридорах Хогвартса, спасаясь от Филча после очередной шалости. Его сердце колотилось где-то в горле, легкие горели огнем, а перед глазами стояла одна-единственная картина: Алина, лежащая на земле у старого дуба, – неподвижная, холодная, без признаков жизни. Горгулья, охранявшая вход в кабинет директора, возникла перед ним как каменное изваяние, равнодушное и неумолимое. – Пароль, – произнесла она скрипучим голосом. – У меня нет пароля! – выкрикнул Джеймс, хватая ртом воздух. – Мне нужно к директору! Немедленно! Это вопрос жизни и смерти! – Без пароля вход запрещен, – бесстрастно ответила горгулья. – Да плевать я хотел на твой пароль! – Джеймс ударил кулаком по каменной стене. Боль пронзила костяшки, но он даже не заметил. – Там Алина! Она умирает! Понимаешь ты это или нет?! Она умирает, а ты тут сидишь и твердишь про какой-то дурацкий пароль! Горгулья молчала. Ее каменное лицо не выражало ни сочувствия, ни понимания. Джеймс застонал от отчаяния и снова заколотил по стене. – Дамблдор! – закричал он во весь голос. – Профессор Дамблдор! Пожалуйста! Это срочно! Алина Дрюит... она... пожалуйста, спуститесь! Он кричал, срывая голос, пока в горле не запершило, а глаза не начали щипать от подступающих слез – слез ярости, страха и беспомощности. Он, Джеймс Поттер, который всегда находил выход из любой ситуации, сейчас стоял перед каменной стеной и ничего – ничего! – не мог сделать. И тут лестница за спиной горгульи ожила. Винтовые ступени закрутились, и по ним, придерживая полы мантии, быстро спускался Альбус Дамблдор. Его лицо было встревоженным – он, видимо, услышал крики сквозь толщу камня. – Мистер Поттер? – произнес он, и его голубые глаза за очками-полумесяцами смотрели на Джеймса с напряженным вниманием. – Что случилось? Почему вы кричите? – Алина, – выдохнул Джеймс, хватая ртом воздух. – Я нашел ее... у Запретного леса... она не дышит... пульса нет... она... она выглядит как мертвая... Дамблдор побледнел. Джеймс никогда раньше не видел, чтобы человек бледнел так быстро. Лицо директора, обычно румяное и добродушное, стало белым как мел. Глаза расширились, а рука, державшая палочку, дрогнула. – Где она сейчас? – спросил он отрывисто. – В больничном крыле. Мадам Помфри осматривает ее. Она сказала, что это какое-то зелье... Дамблдор не дослушал. Он взмахнул мантией и быстрым шагом направился по коридору – не бежал, но двигался с такой скоростью, что Джеймсу пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Его лицо, только что бывшее белым, теперь стало жестким, как кремень. В глазах горел тот самый огонь, который появлялся у него только в моменты наивысшей опасности. – Рассказывайте по дороге, – бросил он. – Все, что видели. Каждую деталь. И Джеймс рассказывал – сбивчиво, глотая слова, пытаясь восстановить в памяти каждую секунду. Как он шел к дубу, напевая гимн команды. Как увидел Алину на земле – неподвижную, с открытыми глазами, смотрящими в небо. Как пытался найти пульс и не нашел. Как подхватил ее на руки и побежал в замок. Дамблдор слушал молча, не перебивая. Только один раз, когда Джеймс упомянул, что Алина была холодной на ощупь, его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили под кожей. У дверей больничного крыла он остановился и повернулся к Джеймсу. – Вы все сделали правильно, мистер Поттер. Если бы вы не нашли ее... – Он не закончил фразу, но Джеймс понял. – А теперь идите. Найдите своих друзей. Расскажите им. Они должны знать. И... будьте с ними. Им понадобится ваша поддержка. Но не поднимайте панику преждевременно, прошу вас. – Но я хочу остаться с ней! – Вы поможете ей больше, если позаботитесь о тех, кто ее любит, – мягко, но твердо сказал Дамблдор. – Идите. Я лично займусь мисс Дрюит. Он скрылся за дверью больничного крыла, а Джеймс остался в коридоре. Ноги подкашивались, в груди все еще жгло после бега, но он не мог позволить себе отдыхать. Он развернулся и побежал снова – на этот раз к гриффиндорской башне. В гостиной было тихо. Большинство студентов уже разбрелись по спальням, и только в камине еще тлели угли, отбрасывая на стены тусклые оранжевые отблески. Джеймс взлетел по лестнице в спальню мальчиков, даже не пытаясь соблюдать тишину. Его шаги гулким эхом разносились по каменным стенам. Он распахнул дверь. Сириус сидел на своей кровати, скрестив ноги, и лениво листал учебник по трансфигурации. Римус, как обычно, читал у окна. Питер что-то записывал в блокнот, по обыкновению зависая у них. Все трое подняли головы при его появлении. И одного взгляда на лицо Джеймса хватило, чтобы Сириус вскочил на ноги. – Что случилось? – Его голос прозвучал резко, требовательно. – Поттер, что с тобой? Ты белый как полотно! Джеймс открыл рот, но слова застряли в горле. Он хватал воздух, пытаясь отдышаться, и не мог вымолвить ни звука. Перед глазами все еще стояла Алина – неподвижная, холодная, безжизненная. – Это Алина, – выдавил он наконец, и его голос сорвался на хрип. – Я нашел ее... у Запретного леса... она... она не дышала... Сириус побледнел. Краска схлынула с его лица так быстро, будто кто-то выдернул пробку из ванны. Его серые глаза, обычно искрящиеся смехом или огнем, стали огромными, черными от расширившихся зрачков. – Что значит «не дышала»? – прошептал он. – Что значит... – Она была как мертвая, – выпалил Джеймс, и слезы, которые он сдерживал все это время, наконец прорвались. – Я не мог найти пульс. Она была холодная. Она не двигалась. Я думал... я думал, что опоздал... Сириус стоял неподвижно, глядя на Джеймса. Его глаза судорожно дергались, как будто он пытался осознать услышанное и не мог. Губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово – «нет, нет, нет, нет». – Но она жива? – спросил он наконец, и в его голосе было столько надежды пополам с ужасом, что у Джеймса сжалось сердце. – Ты сказал «как мертвая». Она жива? – Мадам Помфри сказала, что жива, – ответил Джеймс. – Но едва-едва. Это зелье какое-то. Она не просыпается. Сириус не стал ждать продолжения. Он рванулся к двери с такой скоростью, что едва не сбил Джеймса с ног. Римус и Питер, окаменевшие от шока и не способные выдавить из себя хоть слово, вскочили следом, но Джеймс уже не видел их. Он бежал рядом с Сириусом, и их шаги гулко отдавались в пустых коридорах. В голове у Сириуса не было мыслей. Только молитва – бессвязная, отчаянная, повторяющаяся снова и снова: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пусть это будет кошмар. Пусть я сейчас проснусь в своей постели, и все будет в порядке. Пусть она будет жива. Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно. Я отдам все, что у меня есть. Только пусть она будет жива. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста...» Он не замечал, что по его щекам текут слезы. Не замечал, что губы шепчут ее имя. Не замечал ничего, кроме одного: где-то там, за этими стенами, за этими дверями, лежит их подруга. И он должен быть рядом. Двери больничного крыла распахнулись перед ними. Мадам Помфри что-то крикнула, но Сириус не услышал. Он увидел койку у окна, задернутые шторы, бледное лицо на подушке – и его сердце пропустило удар. Она лежала неподвижно. Глаза были открыты, но смотрели в никуда. Кожа приобрела тот странный восковой оттенок, который бывает только у очень тяжело больных людей – или у мертвых. – Алина, – прошептал Сириус, подходя к койке. – Алина, это я. Сириус. Ты меня слышишь? Она не ответила. Не пошевелилась. Даже не моргнула. Сириус опустился на колени рядом с койкой и взял ее руку в свои. Рука была холодной – такой холодной, будто ее опустили в ледяную воду. Он прижал ее к своей щеке, пытаясь согреть, и слезы, которые он сдерживал всю дорогу, наконец хлынули. – Пожалуйста, – прошептал он. – Пожалуйста, вернись. Ты нам нужна. Ты мне нужна. Пожалуйста. Дамблдор, стоявший у окна, молча смотрел на них. Его лицо было мрачным, как грозовое небо. Он знал: впереди долгая ночь. И, возможно, еще более долгий день. Перед глазами Сириуса проносились воспоминания – яркие, живые, невыносимо теплые. Вот они сидят у камина в гостиной, поздний вечер, все уже разошлись, а они вдвоем. Она завернулась в плед, поджала ноги и смотрит на огонь. Он рассказывает ей о матери – о том письме, где отец назвал его позором семьи. Она не перебивает, не жалеет, не говорит «все наладится». Просто сидит рядом, и ее молчание теплее любых слов. «Ты не один», – говорит потом, и он верит ей. Верит так, как не верил никому. Вот он возвращается после очередной неудачной попытки поговорить с Регулусом. Брат снова прошел мимо, не глядя, снова назвал его предателем, снова посмотрел так, будто он пустое место. Сириус сидит на подоконнике в пустом классе, сжимая кулаки, пытаясь справиться с глухой, ноющей болью в груди. Она находит его там – он не знает, как она догадалась. Садится рядом на холодный камень, ничего не спрашивает. А потом говорит: «Он еще поймет. Не сейчас, так позже. Ты его не теряешь, Сириус. Просто сейчас он не может быть с тобой. Но он твой брат. Это навсегда». И он кивает, хотя в горле стоит ком. Она всегда знает, что сказать. Всегда. Вот зима. Снег скрипит под ногами, солнце искрится на белых сугробах, воздух такой холодный, что пар изо рта вырывается облачками. Они возвращаются с Травологии – долгий урок в теплицах, все устали и замерзли. И вдруг снежок влетает ему прямо в затылок. Он резко оборачивается и видит ее: она стоит в нескольких шагах, в мантии, запорошенной снегом, и смеется. Смеется так заразительно, так искренне, что он забывает про холод, про усталость, про все на свете. «Дрюит, ты сейчас об этом пожалеешь!» – кричит он и бросается лепить ответный снежок. Она с хохотом убегает, но недалеко – нарочно, чтобы он догнал. И они дурачатся, как дети, которыми, в сущности, и являются, и снег хрустит под ногами, и ее смех звенит в морозном воздухе. «Ты проиграл, Блэк! Сдавайся!» – «Ни за что!» Он ловит ее за рукав, она поскальзывается, и они оба падают в сугроб – мокрые, запыхавшиеся, счастливые. Ее щеки раскраснелись от мороза, волосы выбились из-под шапки, а глаза сияют так, что у него перехватывает дыхание. «Ты невозможна», – говорит он, помогая ей подняться. «Я знаю», – отвечает она и снова смеется. Рядом с ним, по другую сторону койки, стоял Джеймс. Он смотрел на бледное лицо Алины, и в его глазах, обычно таких смешливых и озорных, стояла боль. Он уже не плакал – Джеймс Поттер вообще редко плакал, – но его руки, сжимавшие край одеяла, дрожали. Перед его глазами тоже проносились картины – такие же яркие, такие же невыносимые. Вот они впервые встречаются на платформе Кингс-Кросс. Он подходит к ней, самоуверенный, громкий, сразу начинающий рассказывать про квиддич. Она слушает с легкой улыбкой – не насмешливой, а скорее заинтересованной. И когда он говорит, что хочет стать ловцом, она отвечает: «Я тоже летаю». И в этот момент он понимает: эта девчонка – своя. Вот они сидят в спальне мальчиков, и она рассказывает им об Эйвери. Рассказывает, что пошла к нему одна, без них, без защиты. Он взрывается, кричит, требует объяснений. А потом она плачет – беззвучно, горько, думая, что они ее бросят. И его сердце разрывается от одного вида этих слез. «Ты совсем дура, Дрюит», – говорит он, обнимая ее. Самая умная дура, которую он знает. Вот она сидит в углу гостиной, склонившись над книгой по анимагии. Она притащила ее из дома, рискуя попасться отцу, и теперь корпит над ней каждую свободную минуту. Не для себя – для Римуса. Для друга. «Ты вообще понимаешь, что ты сделала? – говорит он ей тогда. – Ты нашла способ помочь. Не абстрактное «мы что-нибудь придумаем», а конкретный план. Ты – наш мозг. Без тебя мы бы до сих пор сидели и думали, как помочь». Она улыбается и отмахивается: «Я просто нашла книгу». Просто нашла книгу. Как будто это что-то незначительное. Как будто она не понимает, что без нее они – просто четыре идиота. Вот он находит ее у старого дуба – неподвижную, холодную, бездыханную. Его сердце падает куда-то в пятки, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Он трясет ее, зовет по имени, умоляет очнуться. Она не отвечает. И тогда он подхватывает ее на руки и бежит. Бежит так, как не бегал никогда в жизни. Потому что она – часть его семьи. Потому что он не может ее потерять. Потому что без нее Мародеры – это не Мародеры. Римус стоял чуть поодаль, у изножья койки. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас было бледным, а в глазах застыло выражение, которое он так хорошо знал по собственным пробуждениям после полнолуния. Боль. Страх. Чувство вины – глупое, иррациональное, но такое знакомое. Перед его глазами всплывали воспоминания. Вот он лежит в больничном крыле после очередного полнолуния – избитый, измученный, с новыми шрамами на спине. Она приходит к нему, садится рядом на край койки и говорит: «Я знаю». Всего два слова, но они переворачивают его мир. Она знает – и не убежала. Не испугалась. Не отвернулась. «Ты не монстр, – говорит она. – Ты человек, с которым случилась страшная вещь». И впервые за много лет он чувствует: может быть, он не ошибка природы. Может быть, он достоин дружбы. Вот она протягивает ему книгу по анимагии и говорит: «Мы попробуем. Все вместе. Ради тебя». Она не спрашивает, хочет ли он этого. Не дает ему возможности отказаться. Она просто ставит его перед фактом: ты не один, и мы это докажем. И он, который всю жизнь привык рассчитывать только на себя, вдруг понимает: есть люди, которые пойдут на любой риск, чтобы помочь ему. И одна из этих людей – она. Вот они сидят в библиотеке вдвоем во время каникул. За окном падает снег, замок пуст и тих. Она читает, он читает. Они не разговаривают – им не нужно. Просто быть рядом – этого достаточно. Он ловит себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя... спокойно. Как будто мир за стенами замка перестал существовать, и остались только они двое и бесконечная тишина. «Спасибо», – говорит он вдруг, сам не зная за что. Она поднимает глаза от книги и улыбается: «Не за что». И он понимает: она знает. Питер стоял в стороне, у двери, и не решался подойти ближе. Его лицо было бледным, а пальцы нервно теребили край мантии. Он всегда был самым незаметным из них, самым неуверенным, самым... обычным. Но сейчас, глядя на неподвижную Алину, он чувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный ком. Перед его глазами проносились картины – может быть, не такие яркие, как у других, но от этого не менее ценные. Вот она сидит с ним после Травологии и терпеливо, шаг за шагом, объясняет базовое заклинание трансфигурации. «Дело не в силе взмаха, а в точности. Представь, что ты рисуешь кончиком палочки невидимую линию». Он пытается – и у него получается. Впервые за долгое время. И она улыбается: «Я же говорила, что ты справишься». Никто до нее не говорил ему таких слов. Никто не верил в него так, как она. Вот он приносит ей имбирное печенье, которое прислала мама. «Мне одному не съесть», – говорит он, краснея. Она берет печенье, откусывает кусочек и улыбается: «Очень вкусно. Спасибо, Питер». И в этот момент он чувствует себя нужным. Не лишним. Не тем, кого терпят из жалости. А настоящим другом. Вот она говорит ему: «Ты не предатель, Питер. И никогда им не будешь. Ты – один из нас». Он не понимает тогда, почему она говорит это, с таким странным выражением лица – будто знает что-то, чего не знает он. Но он запоминает эти слова. Они становятся его якорем в моменты, когда неуверенность подступает слишком близко. Он смотрел на ее бледное лицо, и внутри него росла решимость. Она верила в него. Она всегда верила в него. И теперь его очередь – верить в нее. Верить, что она выкарабкается. Что она вернется. Что она снова улыбнется и скажет: «Я же говорила, что все будет хорошо».