Второй шанс для выдуманного мира

Я очнулась. Это было странное ощущение – как будто я всплывала из темной, ледяной воды, медленно, дюйм за дюймом, преодолевая сопротивление толщи, которая не хотела меня отпускать. Сначала вернулось зрение – мутное, расплывчатое, но с каждым мгновением мир обретал четкость. Белый потолок. Окно, за которым светило солнце. Ряды коек. Запах целебных зелий и сушеных трав. Больничное крыло. Вторым вернулось ощущение тела. Оно было... неправильным. Слишком тяжелым и непослушным, будто мои мышцы забыли, как работать, пока я лежала без движения. Я попыталась пошевелить пальцами – получилось не сразу, но получилось. Пальцы дрогнули, сжались в кулак, и это маленькое движение наполнило меня невероятным, пьянящим облегчением. Я могла двигаться. А третьим вернулась боль. Она не была такой острой, как там, у дуба, когда проклятия вонзались в меня одно за другим. Скорее, это было эхо – глухое, ноющее, разливающееся по всему телу. Отголоски того ледяного ада, который я пережила. Внутренности все еще помнили холод, кости все еще помнили удары, а мышцы все еще помнили паралич. Но я была жива. Жива, в сознании и могла двигаться. И это было главное. Я повернула голову – медленно, осторожно, преодолевая сопротивление затекшей шеи. У моей койки, в кресле, сгорбившись и уронив голову на скрещенные руки, спал Сириус. Его темные волосы разметались по одеялу, лицо было бледным и осунувшимся, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал несколько суток. Рядом, на соседней койке (видимо, мадам Помфри сдалась и разрешила им остаться), вповалку спали Джеймс и Питер. Римус сидел на подоконнике с книгой на коленях – он единственный не спал. И когда он увидел, что я открыла глаза, его лицо озарилось таким выражением, что у меня сжалось сердце. – Алина? – прошептал он, и в этом шепоте было столько надежды пополам со страхом, что я чуть не заплакала. – Ты... ты меня слышишь? – Слышу, – прохрипела я. Голос был слабым и сиплым, как будто я не использовала его целую вечность. – И вижу. И даже могу шевелиться. Кажется. Сириус дернулся и проснулся мгновенно – так резко, будто его ударило током. Его серые глаза, еще затуманенные сном, встретились с моими, и я увидела, как в них отражается целая гамма чувств: недоверие, облегчение, радость и что-то еще, чему я не могла подобрать названия. – Ты очнулась, – выдохнул он. – Ты... ты очнулась! – Тише, – прошептал Римус. – Разбудишь остальных. – Плевать! Но Джеймс и Питер уже просыпались сами. Джеймс сел на койке, протирая глаза, и уставился на меня так, будто увидел привидение. Питер всхлипнул и прижал ладонь ко рту. – Она жива, – сказал Питер. – Она правда жива. – Я же говорил, – ответил Джеймс, но его голос дрогнул. – Я же говорил, что она выкарабкается. Она всегда выкарабкивается. Он встал и подошел к моей койке. Его глаза покраснели, а волосы были всклокочены больше обычного. Он выглядел так, будто не спал и не ел все то время, что я здесь лежала. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Что болит? Что нужно? Мы можем позвать мадам Помфри, или Дамблдора, или... – Все болит, – честно ответила я. – Но это терпимо. И мне нужно рассказать вам, что случилось. И Дамблдору тоже. Это важно. – Уже, – раздался голос от двери. – Я здесь. Директор вошел в палату неслышно, как всегда. За ним следовала профессор Макгонагалл – прямая как струна, но я заметила, что ее лицо было бледнее обычного, а губы сжаты в тонкую линию. Она была встревожена. По-настоящему встревожена. И это пугало сильнее. – Мисс Дрюит, – произнес Дамблдор, подходя ближе. Его голубые глаза за очками-полумесяцами смотрели на меня с теплотой и беспокойством. – Я рад, что вы пришли в себя. Вы нас всех очень напугали. – Простите, профессор, – прошептала я. – Я не хотела. – Вам не за что извиняться, – ответил он. – Но мне нужно знать, что произошло. Каждая деталь, которую вы помните, может помочь найти тех, кто это сделал. Я кивнула. Попыталась сесть, но мышцы живота пронзила боль – видимо, треснувшее ребро еще не зажило. Сириус тут же подхватил меня под спину, помогая принять более удобное положение. Его рука задержалась на моем плече чуть дольше, чем нужно, и я заметила, как Макгонагалл бросила на это короткий, но внимательный взгляд. – Рассказывайте, – мягко попросил Дамблдор. – Медленно, по порядку. Что вы помните? И я рассказала. Все, что помнила – а помнила я каждую секунду. Как нашла очередную записку в кармане мантии, приглашение на встречу у старого дуба. Как сомневалась, идти или нет – и в итоге решила пойти, но подстраховалась, попросив когтевранца передать сообщение Мародерам, пришла на поляну и никого там не нашла. Внезапно что-то ударило меня в спину – заклинание, парализовавшее тело и лишившее зрения. – Я не видела их лиц, – говорила я. – И голоса были изменены магией. Они звучали глухо, искаженно, как из бочки. Но я слышала их. Их было несколько – минимум двое, может быть, трое. Один говорил спокойно, холодно, как будто читал лекцию. Другой – более истерично, срываясь на шипение. Я описала проклятия – те, что вызывали холод изнутри. Я не знала их названий, но описала ощущения: как внутренности замерзали, как лед растекался от сердца к конечностям, как боль была похожа на Круциатус, только наоборот. Дамблдор слушал внимательно, не перебивая, и его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. – Это Темные проклятия, – сказал он, когда я закончила. – Очень старые. Я узнал описание. Они редко используются в наше время – слишком сложны и требуют хорошего знания Темной магии. Тот, кто их применил, не просто студент. Это кто-то с серьезной подготовкой. – Или у него был учитель, – добавила Макгонагалл. – Взрослый Пожиратель, который научил его этим проклятиям. – Именно, – кивнул Дамблдор. – Продолжайте, Алина. Я рассказала про удары – как меня пинали по ребрам, пока первый голос не одернул второго. Про зелье искусственной смерти – как мне влили его в рот и заставили сглотнуть. Про слова, которые произнес первый голос перед тем, как они ушли: «Твои друзья здорово напугаются. Начнут метаться, строчить родителям... особенно этот... Поттер. Его родители обязательно попытаются спасти девчонку, подругу их драгоценного сыночка». – Они знали меня? – переспросил Джеймс. Его лицо побелело. – Они конкретно меня упомянули? – Да. Они хотели, чтобы ты запаниковал. Чтобы написал родителям. Чтобы они приехали в Хогвартс. Это была цель – не просто наказать меня, но и причинить боль тем кто близок со мной. Джеймс сжал кулаки. Я видела, как на его скулах заходили желваки. – Ну, этого они добились, – сказал он глухо. – Я написал маме с папой. Сразу же, как только смог держать перо. Они будут здесь сегодня или завтра. – Это хорошо, – произнес Дамблдор. – Ваши родители – одни из самых уважаемых волшебников в Британии. Их присутствие здесь будет нелишним. И, честно говоря, я сам хотел с ними поговорить – учитывая, что нападавшие упомянули их. Макгонагалл, которая все это время стояла чуть в стороне, вдруг подошла ближе. Ее лицо, обычно строгое и бесстрастное, сейчас было... другим. На нем читалась боль – настоящая, глубокая, личная. Она опустилась на стул рядом с моей койкой и взяла мои руки в свои. Ее пальцы, обычно такие уверенные, сейчас чуть заметно дрожали. – Мисс Дрюит, – произнесла она, и в ее голосе прозвучало что-то, чего я никогда раньше не слышала. Нежность? Сожаление? – Алина. Дитя мое, прости нас. Прости меня. – Профессор? – Я удивленно посмотрела на нее. – Прости нас за то, что не смогли уберечь тебя от опасности в стенах, которые должны были быть оплотом безопасности для студентов, – продолжила она. Ее глаза блестели, и я с удивлением поняла, что она с трудом сдерживает слезы. – Хогвартс всегда был убежищем. Местом, где дети могли учиться, расти, быть в безопасности. И то, что случилось с тобой – то, что случилось прямо здесь, у Запретного леса, в десяти минутах ходьбы от замка... это наш провал. Мой провал. Я должна была предугадать это. Должна была почувствовать, что что-то не так. Должна была защитить тебя любым способом. Прости меня, котенок. Последнее слово заставило меня замереть. Котенок. Она назвала меня котенком. Я перевела взгляд на остальных. Джеймс сидел с открытым ртом. Сириус выглядел его зеркальной копией. Римус моргнул – раз, другой, – явно переваривая услышанное. Питер тихо ахнул. Макгонагалл заметила их реакцию и вдруг – совершенно неожиданно – усмехнулась. Усмешка была суховатой, но искренней. – Да, я знаю, – сказала она. – Я знаю, что вы иногда называете себя моими котятами. Вы думаете, я не слышу ваши разговоры? И, признаться, мне это... льстит. Тишина, повисшая в палате, была такой плотной, что ее можно было резать ножом. А потом Сириус тихо фыркнул. Джеймс, не выдержав, прыснул в кулак. Питер хихикнул. Даже Римус, который всегда был самым серьезным из нас, позволил себе короткий смешок. – Профессор Макгонагалл, – произнес Джеймс с плохо скрываемым изумлением, – вы только что назвали нас котятами. Официально. Это лучший день в моей жизни. – Не обольщайтесь, Поттер, – отрезала она, но уголки ее губ все еще подрагивали. – Это не отменяет того, что вы – главные нарушители правил в этой школе. – Но мы ваши любимые нарушители, правда? – ухмыльнулся Сириус. – Я этого не говорила. – Но вы подумали. Макгонагалл вздохнула – тем самым фирменным вздохом, который она издавала каждый раз, когда Мародеры в очередной раз испытывали ее терпение. Но сегодня в этом вздохе не было ни капли раздражения. Только тепло. Напряжение, висевшее в воздухе, немного рассеялось. Я почувствовала, как мои собственные губы растягиваются в слабой улыбке. – Спасибо, профессор, – сказала я. – За «котенка». Это... было неожиданно приятно. – Вам нужно отдыхать, – ответила она, поднимаясь. – И всем остальным тоже. Мистер Поттер, мистер Блэк, мистер Люпин, мистер Петтигрю – вы можете остаться здесь еще на некоторое время, но если мадам Помфри скажет вам уйти, вы уйдете. Понятно? – Да, профессор, – хором ответили они. Дамблдор, который наблюдал за этой сценой с легкой, едва заметной улыбкой, вдруг стал серьезным. – Алина, – сказал он, – я начну расследование немедленно. То, что с вами случилось, – это не просто нападение. Это вызов. Тот, кто это сделал, хотел запугать не только вас, но и всех, кто с вами связан. Он хотел показать, что даже в стенах Хогвартса никто не в безопасности. И я не позволю этому остаться безнаказанным. Он замолчал, глядя в окно. Его лицо, освещенное солнечным светом, казалось старым и уставшим – не тем веселым стариком, который угощал меня лимонными дольками и рассказывал забавные истории, а человеком, который нес на своих плечах груз ответственности за весь магический мир. – Я виню в произошедшем себя, – произнес он тихо. – Я знал, что напряжение в школе растет, что дети Пожирателей учатся здесь и могут быть опасны. Вы и ваши друзья постоянно находитесь в зоне риска. И все равно не смог предотвратить это нападение. Я был... недостаточно бдителен. – Вы не можете уследить за всем, – возразила я. – Вы не можете быть везде одновременно. – И все же я должен был предвидеть, – ответил он. – Это моя школа. Мои ученики. Моя ответственность. – Он повернулся ко мне, и в его глазах была сталь. – Я обещаю вам, Алина: мы найдем тех, кто это сделал. И они понесут наказание. А пока – отдыхайте. Набирайтесь сил. Когда вы поправитесь, у нас будет много работы. Он кивнул и вышел из палаты. Макгонагалл последовала за ним, бросив на меня последний теплый взгляд. Мадам Помфри, которая все это время терпеливо ждала в углу, подошла к моей койке. – А теперь всем выйти, – объявила она строгим тоном. – Мисс Дрюит нужен покой. Она пережила серьезное потрясение, и ее организм все еще борется с последствиями Темных проклятий. Вы сможете навестить ее завтра утром. – Но... – начал Джеймс. – Никаких «но», мистер Поттер. Вы хотите, чтобы она поправилась как можно быстрее? Тогда не мешайте ей отдыхать. Джеймс вздохнул и кивнул. Он подошел ко мне и осторожно, почти невесомо, сжал мое плечо. – Поправляйся, – сказал он. – И больше никаких прогулок в одиночку. Ты меня поняла? – Поняла. Римус подошел следом. Он ничего не сказал – просто положил на мою тумбочку плитку шоколада и улыбнулся своей тихой, грустной улыбкой. Питер всхлипнул и пробормотал: «Я рад, что ты жива», прежде чем поспешно выйти за дверь. Сириус задержался. Он стоял у койки, глядя на меня так, будто боялся, что я исчезну, стоит ему отвернуться. – Я вернусь, – сказал он одними губами, когда мадам Помфри начала многозначительно покашливать. – Обещаю. И вышел. Дверь за ними закрылась. Мадам Помфри дала мне какое-то зелье – горькое, пахнущее травами, – и велела спать. Я закрыла глаза, но сон не шел. В голове крутились обрывки воспоминаний: голоса, искаженные магией, холод, пронизывающий каждую клетку, ужас, который я испытала, поняв, что не могу пошевелиться. Кто это был? Кто мог так сильно ненавидеть меня и моих друзей, чтобы пойти на такое? Мальсибер? Его отец-Пожиратель? Кто-то еще из слизеринцев, связанных с Волан-де-Мортом? Или... кто-то, кого я даже не подозревала? Дверь скрипнула. Я открыла глаза. Сириус стоял на пороге – взъерошенный, запыхавшийся, с видом человека, который только что пробежал через весь замок и, возможно, уворачивался от Филча. – Ты! – прошептала я. – Мадам Помфри же сказала... – Плевать, – ответил он. – Я не мог оставить тебя одну. Он подошел к моей койке и опустился на пол рядом с ней – не на стул, а именно на пол, скрестив ноги, как часто делал у камина в гостиной. В палате было темно, только лунный свет падал из окна, рисуя на каменных плитах бледные квадраты. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Так себе, – честно ответила я. – Но жить буду. – Это главное. Он взял мою руку в свои. Его пальцы были теплыми – такими теплыми, что я почти забыла про холод, который все еще сидел где-то глубоко внутри. Он начал рисовать на моей ладони какие-то узоры – круги, линии, что-то, чему я не могла подобрать названия. Его прикосновения были легкими, почти невесомыми, но в них было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. – Знаешь, – он тихо сказал, не поднимая глаз, – когда Джеймс ворвался в спальню и сказал, что нашел тебя у леса... что ты не дышишь... я думал, что умру. Прямо там, на месте. Никогда в жизни не испытывал такого страха. Когда отец запирал меня в чулане, когда мать говорила, что я позор семьи. Даже когда Регулус прошел мимо и сделал вид, что меня не существует. Все это было ничем по сравнению с тем, что я почувствовал в тот момент. Он замолчал, продолжая чертить узоры на моей ладони. Я не перебивала. Я знала: ему нужно выговориться. – Я бежал сюда, как безумный, – продолжил он. – И всю дорогу молился. Я, Сириус Блэк, который никогда не верил ни в какие высшие силы, молился, чтобы ты выжила. Чтобы это оказалось ошибкой. Чтобы ты открыла глаза и сказала: «Блэк, ты чего такой бледный?» – Блэк, ты чего такой бледный? – повторила я. Он поднял голову и посмотрел на меня. В его серых глазах, освещенных лунным светом, стояли слезы. – Не смешно, – сказал он. – Прости. – Ничего. – Он шмыгнул носом и снова опустил глаза. – В общем, я бежал и думал: если она умрет, я себе этого никогда не прощу. Я должен был пойти с ней. Должен был догадаться, что это ловушка. Должен был быть рядом. – Ты не мог знать, – возразила я. – Никто не мог. – Мог! – Он сжал мою руку. – Ты всегда рядом, когда нужна мне. Всегда. Когда мне плохо, когда я ссорюсь с Регулусом, когда воспоминания о доме становятся невыносимыми – ты всегда рядом. А когда ты нуждалась во мне, я сидел в спальне и ни о чем не догадывался. – Ты не мог знать, – повторила я тверже. – Я сама пошла туда. Это был мой выбор. И я рада, что ты не пошел со мной, потому что тогда они напали бы на нас обоих. И, возможно, нам обоим было бы гораздо хуже. – Или мы бы дали им отпор вместе, – пробормотал он. – Или так, – согласилась я. Он замолчал. Его пальцы снова начали вырисовывать узоры на моей ладони – круги, спирали, что-то, похожее на звезды. – Джеймс тоже был в ужасе, – сказал он наконец. – Ты бы его видела. Он ворвался в спальню, белый как мел, и едва мог говорить. У него руки тряслись. Ты же знаешь Джеймса – он никогда не показывает, что ему страшно. А тут он был на грани истерики. – Бедный Джеймс, – прошептала я. – А Римус... он держался. Как всегда. Но я видел его глаза. Он винил себя. За то, что не почувствовал опасность, не удержал тебя. За то, что вообще позволил тебе идти одной. Ты же знаешь Римуса – он всегда берет на себя больше вины, чем нужно. – Знаю, – кивнула я. – А Питер... он плакал. Сидел в углу и плакал, как ребенок. И я вдруг подумал: мы все тебя любим, Алина. Каждый по-своему. Джеймс – как сестру, которую у него никогда не было. Римус – как человека, который принял его таким, какой он есть. Питер – как того, кто верит в него. А я... – Он запнулся, продолжив говорить шепотом. – Я не знаю, как я тебя люблю. Просто люблю. И мысль о том, что тебя может не стать, была самой страшной мыслью в моей жизни. Ты слишком сильно вросла в наши жизни и прочно укрепилась. Я не нашлась, что ответить. Просто сжала его пальцы в ответ, и мы долго сидели в тишине – он на полу, я на койке, – соединенные этим молчаливым, теплым прикосновением. *** На следующий день меня разбудил осторожный стук в дверь больничного крыла. Мадам Помфри, которая как раз меняла компресс на моих ребрах, неодобрительно поджала губы и пошла открывать. С ее стороны донеслось приглушенное бормотание, а потом я услышала голос – женский, мягкий, с теплыми интонациями, которые невозможно перепутать ни с чем. – Мы хотели бы видеть мисс Дрюит, если это возможно. Мы ненадолго. Джеймс так много о ней рассказывал... – И о мальчиках, – добавил мужской голос. – Питер и Римус. Но Алина, кажется, у них главная. – Вообще-то главный у нас я, – донесся возмущенный голос Джеймса откуда-то из коридора. – Конечно, дорогой, – ответила женщина. – Ты главный. Но Алина, кажется, главнее. Мадам Помфри провела в палату чету Поттеров. Флимонт Поттер оказался высоким, худощавым волшебником с благородной сединой на висках и добрыми карими глазами за круглыми очками – такими же, как у Джеймса. Он держался с тем спокойным достоинством, которое свойственно людям, много повидавшим на своем веку и научившимся не суетиться по пустякам. Юфимия Поттер была невысокой, уютной женщиной с мягкими чертами лица и ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. От нее пахло домашним печеньем и чем-то цветочным, и она сразу же, едва переступив порог, направилась к моей койке с таким видом, будто я была ее давно потерянной дочерью. – Алина, дорогая, – произнесла она, и в ее голосе прозвучало столько искреннего тепла, что у меня защипало в глазах. – Мы столько о тебе слышали! Джеймс в каждом письме упоминает тебя. «Алина сказала то, Алина сделала это, Алина придумала новый план...» Я уже начала думать, что ты – плод его воображения. Но вот ты, настоящая. О, Мерлин, ты выглядишь такой бледной... – Мам! – прошипел Джеймс, краснея. – Ты меня позоришь! – Я тебя не позорю, я за тебя радуюсь, – отозвалась Юфимия, не сводя с меня глаз. – Знаешь, Алина, когда Джеймс написал нам о том, что случилось, я чуть не выпрыгнула из окна. Не от страха – от злости. Кто посмел тронуть друга моего сына? Кто посмел причинить боль ребенку? Я была готова сама идти в Хогвартс и разбираться. Флимонт еле удержал меня. – Это правда, – подтвердил Флимонт, улыбаясь. – Она была в ярости. Я не видел ее такой со времен... ну, очень давних времен. – А ты был слишком спокоен! – Юфимия повернулась к мужу. – «Дорогая, не стоит горячиться», «дорогая, давай дождемся приглашения от Дамблдора». А я говорю: когда бьют детей, ждать некогда! – И именно поэтому мы здесь, – спокойно ответил Флимонт. – Приехали сразу же, как получили письмо. Он подошел ближе и посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд был внимательным и цепким – взгляд человека, который привык оценивать ситуацию быстро и точно. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Уже лучше, мистер Поттер, – ответила я. – Мадам Помфри говорит, что через пару дней я смогу ходить. – Это хорошие новости. – Он кивнул. – А теперь, если ты в состоянии, расскажи нам, что произошло. Джеймс описал все в общих чертах, но он был слишком взволнован, и его письмо больше походило на крик о помощи, чем на отчет. – Эй! – возмутился Джеймс. – Я вообще-то очень старался! – Ты написал: «Папа, мама, Алина лежит в больничном крыле и она почти мертвая, приезжайте немедленно, это вопрос жизни и смерти, я не знаю что делать, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – процитировал Флимонт. – И подписал: «Ваш сын, Джеймс Поттер». Очень трогательно, но не очень информативно. Джеймс побагровел. Сириус, сидевший на соседней койке, тихо заржал. – Ты написал «пожалуйста» три раза? – уточнил он. – Заткнись, Блэк. – Я просто восхищен твоим красноречием. – Заткнись! – Мальчики, – мягко одернула их Юфимия. – Давайте не будем ссориться. Алина, дорогая, если тебе не трудно, расскажи нам все. Мы хотим понять, с чем имеем дело. И я рассказала. В третий раз за последние сутки – сначала Дамблдору и Макгонагалл, потом Мародерам, теперь Поттерам. Но с каждым разом рассказывать становилось легче. Слова уже не застревали в горле, воспоминания не вызывали той дрожи, что раньше. Я видела, как меняются лица моих слушателей: Юфимия прижимала ладонь ко рту, Флимонт мрачнел, его очки поблескивали в свете ламп. – Они упомянули нас, – произнес он, когда я закончила. – Да, – подтвердила я. – Именно так. – Значит, это было адресовано не только тебе, но и нам. – Он переглянулся с женой. – Тот, кто это сделал, хотел, чтобы мы приехали в Хогвартс. Зачем? – Чтобы напугать вас, – предположила я. – Или чтобы вы начали действовать, поднялась паника. Чтобы Дамблдор был вынужден реагировать. – Или чтобы выманить нас из дома, – добавил Флимонт задумчиво. – Мы оба – члены Ордена Феникса. Мы активно выступаем против Волан-де-Морта и его сторонников. Возможно, кто-то хотел, чтобы мы покинули безопасное место и оказались в уязвимом положении. – Но на нас не напали, – заметила Юфимия. – Мы спокойно доехали до Хогвартса. Никаких инцидентов. – Значит, цель была другой. – Флимонт снял очки и принялся протирать их краем мантии. – Может быть, они просто хотели посеять страх. Показать, что даже дети, даже в Хогвартсе, не в безопасности. Что они могут добраться до кого угодно. Это типичная тактика Пожирателей – запугать, деморализовать, заставить людей бояться собственной тени. – Им это почти удалось, – тихо сказал Джеймс. – Когда я нашел ее... я думал, что опоздал. Юфимия подошла к сыну и положила руку ему на плечо. – Ты не опоздал, – сказала она. – Ты пришел вовремя. Ты спас ее. И я горжусь тобой. Джеймс поднял голову и посмотрел на мать. Его глаза блестели, но он не плакал – просто смотрел, и в этом взгляде было столько благодарности, что Юфимия не выдержала и обняла его. – Мой храбрый мальчик, – прошептала она, гладя его по волосам. – Мой глупый, безрассудный, храбрый мальчик. – Мам, ты меня душишь, – просипел Джеймс, но из объятий не высвободился. Флимонт с улыбкой наблюдал за ними, потом повернулся ко мне. – Алина, – сказал он, – я знаю, что мы не родственники. Но Джеймс считает тебя частью своей семьи, а значит, и мы тоже. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь – любая помощь, – ты можешь обратиться к нам. Дом Поттеров всегда открыт для тебя. И для мальчиков тоже, – добавил он, бросив взгляд на Сириуса и остальных. Сириус, который до этого тихо сидел в углу, вдруг поднял голову. Его лицо выражало сложную смесь эмоций – удивление, благодарность и что-то еще, что он явно пытался скрыть. – Спасибо, мистер Поттер, – сказал он. – Я... для меня ваш дом уже стал вторым. Вы не представляете, как много это для меня значит. – Представляю, – ответил Флимонт. – Ты всегда будешь желанным гостем, Сириус. И не только гостем. Ты – часть семьи. Сириус опустил голову. Я видела, как его пальцы сжались в кулак – не от злости, а от избытка чувств. Юфимия, заметив это, подошла к нему и так же, как сына, обняла за плечи. – Ты хороший мальчик, Сириус, – сказала она. – Не позволяй никому убедить себя в обратном. – Я... спасибо, миссис Поттер, – выдавил он. – Юфимия, – поправила она. – Или просто Мия. Никаких «миссис Поттер». Мы же уже договорились об этом в прошлый раз. В палате повисла тишина. Потом Джеймс шмыгнул носом и сказал: – Ладно, хватит этих нежностей. У меня сейчас диабет начнется. – У тебя не может быть диабета от нежностей, – заметил Римус. – Может! Я особенный! – Это точно, – пробормотал Сириус, и все рассмеялись. Флимонт подошел ко мне и взял за руку. Его ладонь была сухой и теплой. – Поправляйся, Алина, – сказал он. – И помни: ты не одна. У тебя есть друзья и мы. И у тебя есть Дамблдор, который, я уверен, сделает все, чтобы найти виновных. – Спасибо, мистер Поттер. – Флимонт, – поправил он с улыбкой. – Мы же семья. Я кивнула, не в силах ответить. Ком подступил к горлу, и я прикусила губу, чтобы не заплакать. Но это были не слезы грусти, а благодарности. Слезы человека, который вдруг понял, что у него есть не только друзья, но и взрослые, готовые его поддержать. Когда Поттеры ушли, в палате снова стало тихо. Сириус остался – он все так же сидел на полу у моей койки, прислонившись спиной к стене. – О чем думаешь? – спросил он. – О том, что мне повезло, – ответила я. – С вами со всеми. С тобой. Он улыбнулся – той самой теплой улыбкой, которая появлялась у него все чаще в последнее время. – Это нам повезло, Дрюит. С тобой. – нахмурившись, добавил. – Но, Мерлина ради, не пытайся больше умереть, второй раз мы не выдержим.