Второй шанс для выдуманного мира

Время в Хогвартсе текло незаметно. Дни складывались в недели, недели – в месяцы, месяцы – в годы, и вот уже четвертый курс подходил к концу, а за ним неумолимо приближался пятый. Оглядываясь назад, я с трудом могла поверить, сколько всего произошло с того дня, как я впервые переступила порог Большого зала – испуганная, потерянная, но полная наивной решимости изменить мир. Теперь мне было пятнадцать. Почти шестнадцать. И я больше не была той девочкой. За прошедшие годы многое изменилось. Или, вернее, изменились мы. Вытянулись, повзрослели, обзавелись новыми шрамами – как физическими, так и душевными. Но главное – мы стали сильнее. Во всех смыслах. Зелье анимагии мы приняли в начале третьего курса. Четыре флакона с мутно-серебристой жидкостью – для меня, Джеймса, Сириуса и Питера. Римусу оно было не нужно: он и так превращался каждое полнолуние, и его волчья форма была частью его проклятия, а не даром. Мы нашли идеальное место для этого – Выручай-комнату. Вообще-то мы наткнулись на нее случайно, еще на втором курсе, когда искали место для тайных тренировок. Я тогда шла по коридору седьмого этажа и думала о том, как нам нужно пространство, где никто не найдет, где можно практиковаться без страха быть застуканными Филчем. Я прошла мимо стены трижды – туда, обратно, снова туда, – и вдруг на голом камне появилась дверь. Сначала я подумала, что мне показалось. Позвала мальчишек. Мы вошли внутрь – и обнаружили огромную комнату, заполненную тренировочными манекенами, старыми книгами и мягкими коврами на полу. Идеальное убежище. Позже мы узнали, что она подстраивается под желания того, кто в ней нуждается. Поэтому, когда мы пришли туда в ту ночь с флаконами зелья, комната встретила нас камином, одеялами и мягким полом – всем, что могло понадобиться пятерым подросткам, готовящимся пройти через адскую боль. Римус был нашим единственным якорем в ту ночь – единственным, кто мог стоять на ногах, пока остальные корчились от боли на полу. Зачарованные свечи мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Мы выпили зелье одновременно – раз, два, три, глоток, – и через несколько секунд мир взорвался. Я не помню, кричала ли я. Помню только боль – ослепительную, всепоглощающую, – и руки Джеймса и Сириуса, которые держали меня, пока я корчилась на полу. Помню, как Питер всхлипывал, но не пытался вырваться. Помню, как Римус шептал: «Все хорошо, все хорошо, вы справитесь, я здесь, я с вами». Его голос был единственным, что пробивалось сквозь пелену боли. Тихий, спокойный, уверенный. Он принес воду, когда все закончилось. Помог нам подняться. Укрыл плечи одеялами. И все время повторял: «Спасибо. Спасибо вам. Вы не представляете, что вы для меня делаете». – Заткнись, Люпин, – прохрипел Джеймс, все еще держась за ребра. – Ты бы сделал для нас то же самое. Римус ничего не ответил. Просто улыбнулся своей тихой, благодарной улыбкой. А потом началось ожидание. Книга ясно предупреждала: зелье лишь подготавливает тело, а сам переход запускает мощный эмоциональный всплеск. У каждого – свой. Каждому предстояло пережить что-то, что всколыхнет магическое ядро до самого основания и заставит его перестроиться в новую форму. Мы не знали, когда это случится. Через день, месяц, год. Книга говорила: процесс нельзя торопить. Всему свое время. Это случилось через неделю после того, как мы выпили зелье. Мы возвращались с квиддичного поля – точнее, Джеймс возвращался, а мы ждали его у выхода. Тренировка выдалась тяжелой: капитан гонял команду до седьмого пота, и Джеймс, как ловец, отрабатывал самые сложные маневры. Он спустился с метлы взмокший, уставший, но сияющий – капитан похвалил его за отличный нырок, и Джеймс светился от гордости, как начищенный галеон. – Вы видели?! – крикнул он, подбегая к нам. – Я спикировал с высоты сорока футов и поймал снитч вот так, – он щелкнул пальцами, – за секунду! Это был мой лучший нырок! Мой личный рекорд! Я... Он не договорил. Его лицо вдруг изменилось – рот приоткрылся, глаза расширились, дыхание перехватило. Я увидела, как по его телу прошла волна дрожи, будто электрический разряд. Мы едва успели оттащить его за трибуны, подальше от чужих глаз – я вцепилась в его плечо, Сириус схватил за другую руку, Римус заслонил нас собой, а Питер испуганно заозирался по сторонам, проверяя, не идет ли кто. Джеймс рухнул на колени. Его тело вытянулось, изменилось – и через несколько секунд на земле стоял олень. Настоящий, живой, огромный, с ветвистыми рогами и блестящими карими глазами, в которых читалось недоумение пополам с восторгом. Он повернул голову, посмотрел на нас, будто спрашивая: «Ну как вам?» – и фыркнул. Сириус заржал. Не зло – восхищенно, но все-таки немного издевательски. – Мерлин великий, Поттер, – выдохнул он, опускаясь на корточки перед оленем. – Ты олень. Здоровенный такой, с рогами. Ты только посмотри на себя! Олень скосил глаза на свои рога, будто пытаясь их разглядеть, и от этого зрелища мы все заржали – даже Римус, который обычно был самым сдержанным, смеялся до слез. А потом олень исчез, и на его месте возник Джеймс – взъерошенный, красный, с прилипшей к щеке травинкой и совершенно ошалевшим взглядом. – Я... я сделал это, – прошептал он, глядя на свои руки. – Я превратился. Я правда превратился. – Ты превратился, – подтвердил Римус. Его голос дрожал. Сириус превратился вторым – через три месяца. Было полнолуние, и Джеймс в форме оленя сопровождал Римуса в Визжащую хижину и оставался с ним до рассвета. Сириус и Питер – пока еще в человеческом обличье, потому что никто из них еще не обратился – ждали снаружи, у входа в туннель, вместе со мной. Мы втроем сидели под Гремучей ивой, закутавшись в одеяла, и считали минуты. Было холодно, звезды равнодушно мерцали над головой, а где-то там, в ветхой хижине, огромный волк метался по комнатам, и только присутствие оленя не давало ему разорвать самого себя в клочья. Когда небо на востоке начало светлеть, из туннеля появился Джеймс – уже в человеческой форме, уставший, но целый. Он поддерживал Римуса, который едва держался на ногах. Мы бросились к ним. Я подхватила Римуса под локоть с другой стороны, Сириус закинул его руку себе на плечо, Питер подобрал одеяла. Вместе мы медленно побрели по туннелю к замку. В туннеле было темно и сыро, пахло землей и чем-то звериным. Я светила Люмосом, стараясь не споткнуться о корни. Римус, как всегда после полнолуния, едва переставлял ноги, и мы практически несли его на себе. – Как он? – поудобнее перехватив его, поинтересовалась. – Нормально, сегодня был хороший день. Волк почти не бесновался. Я просто сидел с ним и ждал рассвета. Римус слабо улыбнулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в глазах светилось что-то новое – что-то похожее на благодарность, смешанную с тихим, неуверенным счастьем. – Ты не представляешь, что ты для меня делаешь, – прошептал он, глядя на Джеймса. – Представляю, – ответил тот. – И мы будем делать это столько, сколько понадобится. Когда эти обратятся, нас будет больше. А пока – я справлюсь один. А потом я услышала странный звук за спиной. Сдавленный выдох – не боли, а скорее потрясения. Я обернулась, не выпуская локтя Римуса, и увидела, что Сириус замер посреди туннеля. Он стоял, глядя прямо на меня, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то глубокое, темное и теплое одновременно – чему я не могла подобрать названия. – Сириус? – позвала я. – Что с тобой? Он не ответил. Просто продолжал смотреть. А потом его тело начало меняться. Это было не похоже на превращение Джеймса – резкое, почти насильственное. Сириус менялся плавно, как будто его тело знало, что делать, даже если разум еще не осознал. Он упал на четвереньки, его руки превратились в мощные лапы, спина выгнулась дугой, и через несколько секунд на земле стоял огромный черный пес – лохматый, мускулистый, с горящими серыми глазами, в которых еще плескались отголоски того самого взгляда, которым он только что смотрел на меня. Я замерла. Ребята обернулись на странный звук. Пес посмотрел на меня. Просто посмотрел. И в этом взгляде было столько всего, что я не могла отвести глаз. Облегчение. Радость. Благодарность. И что-то еще – что-то, что он, кажется, только что осознал. Он вильнул хвостом. Раз, другой. Будто спрашивая: «Ну как тебе?» А потом снова стал человеком. Лежал на земле, тяжело дыша, и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые. Я опустилась на колени рядом с ним. Положила руку на его плечо – мокрое от пота, теплое, дрожащее. Он поднял голову и посмотрел на меня. И в его глазах снова было то самое выражение – то, которое я видела за секунду до превращения. Будто он только что понял что-то важное. Что-то, что меняло все. Позже, когда мы уложили Римуса в постель, а Джеймс и Питер уже засыпали, Сириус задержался у камина в гостиной. Я сидела в кресле, завернувшись в плед, и смотрела на догорающие угли. Он опустился на пол рядом со мной – как делал уже десятки раз – и долго молчал. – Знаешь, – сказал он наконец, – когда я увидел тебя там, в туннеле... ты стояла с Люмосом, поддерживала Римуса, и у тебя было такое лицо... – Он запнулся. – Я вдруг подумал: вот она. Та, кто всегда ждет. Та, кто всегда рядом. Та, кто не бросает. И я... – он осекся. – Что? – спросила я тихо. Он долго смотрел на меня. А потом улыбнулся – не своей обычной усмешкой, а как-то иначе. Теплее. Уязвимее. – Ничего, – повторил он. – Просто рад, что ты здесь. С нами. Со мной. Я не нашлась, что ответить. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Я не понимала, что это. Не хотела понимать. Но этот взгляд – тот самый, в туннеле, – отпечатался в моей памяти навсегда. А потом наступила тишина. Мы сидели вдвоем у камина, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Сириус чертил пальцем какие-то узоры на каменном полу – круги, линии, что-то, чему я не могла подобрать названия. Я смотрела на его руку и думала о том, как странно все сложилось. Когда первые лучи солнца заглянули в окна гостиной, Сириус поднялся. – Нам пора спать, – сказал он. – Завтра будет тяжелый день. – Ты прав. Он направился к лестнице, ведущей в спальни мальчиков, но у самых ступеней остановился и обернулся. – Алина. – Что? – Спасибо. За то, что ты есть. И ушел, прежде чем я успела ответить. Питер превратился последним из мальчиков – через две недели после Сириуса. Это случилось ночью, в спальне, когда все уже спали. Питеру приснился кошмар – ему часто снились смерти. Во сне страх сжал его сердце ледяной рукой – и этого хватило. Триггер сработал. Это были выходные, и я ночевала у мальчишек. Спальни были рассчитаны на шестерых, но так вышло, что в комнату больше никого не подселили, поэтому мы с Питером часто оставались на ночь. Сначала я не поняла, что происходит – просто услышала звук, тонкий и жалобный, как будто где-то рядом плакал маленький зверек. Потом Джеймс зажег Люмос, и мы увидели: на кровати Питера, сжавшись в комочек, сидела маленькая серая крыса с длинным розовым хвостом. Она дрожала. Ее глазки-бусинки испуганно бегали по сторонам, а усики подрагивали. – Питер? – тихо позвал Джеймс. Крыса пискнула. А потом исчезла, и на кровати возник Питер – взъерошенный, в пижаме, с мокрыми от слез щеками. – Я... я думал, у меня не получится, – всхлипнул он. – Я думал, что я слишком слабый, что зелье на меня не подействует, что я всех подведу... – Ты никого не подвел, – сказал Римус, присаживаясь на край его кровати. – Ты справился. – Я крыса, – прошептал Питер, глядя на свои руки. – Маленькая серая крыса. – И что? – Джеймс хлопнул его по плечу. – Крысы – они умные. И живучие. И пролезают туда, куда нам, здоровенным, не пробраться. Ты еще всем нам поможешь, вот увидишь. Питер поднял голову. Его глаза все еще блестели от слез, но в них уже загоралась робкая, неуверенная гордость. – Правда? – Правда, – хором ответили мы. Прозвища родились в ту же ночь, когда обратился Питер. Мы не спали до самого утра – слишком взбудораженные и счастливые, чтобы ложиться. Сидели в Выручай-комнате, завернувшись в одеяла, которые предусмотрительно притащил Римус, и обсуждали, как теперь называть друг друга. Для конспирации, разумеется. Нельзя же кричать «Джеймс, превращайся в оленя!» или «Сириус, стань собакой!» посреди коридора, даже если вокруг никого нет. Одно неосторожное слово – и наш секрет, наша тайна, наша общая мечта, ради которой мы прошли через адскую боль, – все это рухнет в одно мгновение. – Нужны прозвища, – сказал Джеймс, отхлебывая чай из кружки. – Как у шпионов. Или как у преступников. Чтобы никто не догадался, о чем мы говорим. – Мы и есть преступники, – заметил Сириус. – Незарегистрированные анимаги. Нам светит Азкабан, если кто-то узнает. – Тем более нужны прозвища! – Сохатый, – вдруг сказал Сириус, глядя на Джеймса. – Ты будешь Сохатый. – Почему Сохатый? – Потому что у тебя рога. Здоровенные такие, ветвистые, как у взрослого оленя-самца. Сохатый – это олень. Благородный, сильный, с огромными рогами. И ты такой же. Идешь напролом, ничего не боишься и всегда защищаешь своих. Это твое имя. Джеймс замолчал, переваривая услышанное. А потом медленно, широко улыбнулся. – Сохатый, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Мне нравится. Звучит мощно. Я задумчиво смотрела на Сириуса, радуясь что все идет по канону без моего вмешательства и ребята без моего вмешательства придумывают те самые прозвища. – А ты, – Джеймс повернулся к Сириусу, – будешь Бродяга. – Это потому что я похож на бездомного пса? – подозрительно прищурился Сириус. – Это потому что ты вечно шляешься по замку по ночам, нигде не можешь усидеть на месте и вообще выглядишь так, будто у тебя нет дома. Но дом у тебя есть, – добавил Джеймс тише. – Здесь. С нами. А бродяги – они свободные. Как ты. Сириус долго смотрел на него. Потом усмехнулся – кривовато, но искренне. – Ладно, – сказал он. – Бродяга так Бродяга. – А ты, – Джеймс ткнул пальцем в Питера, – будешь Хвост. – Потому что у меня хвост? – робко уточнил Питер. – Потому что у тебя очень длинный и очень розовый хвост. И ты им смешно дергаешь, когда нервничаешь. Я видел, когда ты был крысой. Питер покраснел до корней волос, но на его губах появилась робкая улыбка. – Хвост, – повторил он. – Ну... это хотя бы не Крыса. – Крыса – это скучно, – отмахнулся Джеймс. – Хвост – это стильно. Запоминается. Уважаемо. – он назидательно поднял указательный палец и сам не выдержал, начал хихикать. – А я? – тихо спросил Римус. – У меня... у меня все еще нет формы. Я и так превращаюсь. Но это не дар, а проклятие. – Ты Лунатик, – сказал Джеймс мягко. – Потому что ты превращаешься в полнолуние. Потому что луна управляет тобой. Но это не проклятие, Римус. Это часть тебя. И мы принимаем тебя таким, какой ты есть. Лунатик, Сохатый, Бродяга, Хвост. Пять Мародеров, дождемся только превращения Алины и будем все вместе. Пять частей одного целого. Римус молчал. Но его глаза блестели в свете зачарованных свечей. – А Алина? – подал голос Питер. – Она еще не обратилась. Но ей тоже нужно прозвище. – Ласка, – сказал Сириус, глядя на меня. – Ты будешь Ласка. – Почему Ласка? – удивилась я. – Я же не обратилась. Может, я медведь. Или... – Ты не медведь, – перебил он с улыбкой. – Я догадываюсь, кем ты будешь. Чувствую. И прозвище будет Ласка, потому что ты маленькая, теплая и хитрая. Потому что ты снаружи мягкая, а внутри – хищник. И потому что... – он запнулся на секунду, – потому что это имя тебе подходит. Ласка. Наша Ласка. Я не нашлась, что ответить. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Прозвище прижилось не сразу – мальчишки продолжали называть меня Дрюит, а Сириус – Лаской только в те моменты, когда мы оставались вдвоем. Но я знала: когда я наконец обращусь, это имя станет моим. Ласка. Мне нравилось, как оно звучало. Мне нравилось, как его произносил Сириус. А еще нравилось, что это имя значило для него – и для всех нас. С полнолуниями мы справлялись уже второй год. Мальчишки – олень, собака и крыса – уходили с Римусом в Визжащую хижину каждое полнолуние и оставались с ним до рассвета. Они рассказывали, что в компании других животных Римус ведет себя гораздо спокойнее – почти не калечит себя, не бьется о стены, не воет от тоски. Я каждый раз ждала их возвращения в гостиной, кусая губы от волнения, и каждый раз они возвращались – уставшие, помятые, но живые. И Римус, глядя на меня, улыбался своей тихой, благодарной улыбкой. – Ты не представляешь, что вы для меня сделали, – сказал он однажды, когда мы сидели вдвоем у камина. – Я всю жизнь думал, что обречен на одиночество. А теперь у меня есть вы. – Мы твои друзья, – ответила я. – Мы это делаем, потому что любим тебя. Он промолчал, но его глаза заблестели. Отношения внутри нашей компании постепенно менялись. С Джеймсом мы стали еще ближе – он был мне как брат, которого у меня никогда не было. Родственная душа. Мы понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова. Он знал, когда мне нужно побыть одной, а когда – вытащить меня из комнаты и заставить смеяться. Я знала, когда ему нужно, чтобы кто-то просто посидел рядом, а когда – чтобы честно сказали, что он ведет себя как идиот. С ним было легко. С ним было тепло. Он был моим якорем. С Сириусом все было... иначе. Не то чтобы мы отдалились. Напротив – мы проводили вместе почти столько же времени, сколько и раньше. Он все так же сидел со мной у камина по вечерам, все так же подкалывал меня на тренировках, все так же называл «Дрюит» с той особенной интонацией, которую использовал только для меня. Но после его превращения в анимага – после той ночи в туннеле, когда он посмотрел на меня и вдруг стал огромным черным псом, – что-то сдвинулось. В его поведении появились странности, которые я не могла объяснить, как ни пыталась. Началось с мелочей. Он стал чаще оказываться рядом – будто случайно. В библиотеке, когда я засиживалась допоздна, он материализовался из-за соседнего стеллажа с книгой, которую якобы искал. В коридоре после уроков вдруг возникал у меня за плечом и спрашивал, куда я иду, и не составить ли мне компанию. В гостиной садился чуть ближе, чем раньше, так что его плечо почти касалось моего. Я не придавала этому значения. Мы всегда были близки. Но со временем мелочи перестали быть мелочами. Однажды на четвертом курсе ко мне подошел парень с Рейвенкло – высокий, светловолосый, с приятной улыбкой. Он вежливо поинтересовался, не хочу ли я сходить с ним в Хогсмид в ближайшие выходные. Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Сириус возник рядом буквально из ниоткуда – просто шагнул вперед, заслонив меня плечом, и посмотрел на рейвенкловца. Он ничего не сказал. Не угрожал. Не хватался за палочку. Просто стоял и смотрел. Но этот взгляд – тяжелый, немигающий, волчий – оказался таким, что бедный парень побледнел, пробормотал что-то про «ошибся дверью» и исчез за поворотом. – Сириус! – возмутилась я. – Что это было?! – Ничего, – ответил он, глядя куда-то в сторону. – Ты только что отпугнул человека, который хотел пригласить меня на свидание! – Он тебе не подходит. – Откуда ты знаешь?! Ты даже не дал мне с ним поговорить! – И не дам. – Он скрестил руки на груди. – Он смотрел на тебя неправильно. – Что значит «неправильно»?! Он не ответил. Просто пожал плечами и зашагал по коридору. Через несколько недель случился другой инцидент – на тренировке по дуэльным заклинаниям. Мы отрабатывали защитные стойки, и мой противник, парень с Пуффендуя, подошел поправить мое положение руки. Он взял меня за плечо – вполне безобидно, просто чтобы развернуть корпус, – но не успел даже договорить фразу, потому что Сириус, который тренировался в другом конце зала, вдруг оказался рядом. Откуда он взялся? Я не заметила. Но он уже стоял между нами и смотрел на пуффендуйца так, будто тот только что совершил непростительную ошибку. – Блэк? – удивился парень. – Ты чего? – Вызываю тебя на бой, – ответил Сириус. Голос у него был спокойный, даже скучающий. Но глаза горели. – Что? Прямо сейчас? Почему? – Потому что ты слишком долго ее трогал. Защищайся. Он разгромил пуффендуйца в пух и прах за тридцать секунд. Бедный парень даже не понял, что произошло, – просто лежал на полу, оглушенный, а Сириус стоял над ним с палочкой наизготовку и ждал, не попытается ли тот подняться. – Ты с ума сошел! – зашипела я, хватая его за рукав. – Он просто поправлял мне стойку! – Он тебя трогал. – Это была корректировка позы! На тренировке! Так всегда делают! – Пусть в следующий раз корректирует словами. – Сириус, ты... Но он уже развернулся и пошел прочь. А потом был праздник в честь победы Гриффиндора в квиддичном кубке. Гостиная гудела, играла музыка, кто-то танцевал, кто-то пил сливочное пиво. Я стояла у стены с кружкой в руке, когда ко мне подошел старшекурсник – симпатичный, уверенный в себе, из команды по квиддичу. Он улыбнулся, сказал что-то про мой плакат, а потом положил руку мне на талию и пригласил танцевать. Я не успела ответить. Сириус материализовался сбоку – снова, как всегда, – и посмотрел на старшекурсника. На его лице застыло выражение, которое я могла бы назвать «спокойной яростью»: ни один мускул не дрогнул, но в глазах было что-то такое, от чего старшекурсник убрал руку с моей талии быстрее, чем если бы его ужалила оса. – Блэк? – удивился он. – Какие-то проблемы? – Никаких, – ответил Сириус ледяным тоном. – Просто танцы закончились. – В смысле закончились? – Я возмущенно уставилась на него. – Ничего они не закончились! – Закончились. – Он взял меня за локоть и потянул в сторону. – Нам пора идти. – Куда?! – Куда угодно, где нет его рук на твоей талии. Я вырвала руку и встала перед ним, загородив путь. – Это уже третий раз за семестр! Тот парень просто хотел потанцевать! – Он слишком долго тебя трогал, – ответил Сириус, глядя куда-то в сторону. – Три секунды! Может, четыре! – Этого достаточно. – Для чего?! Объясни мне! Ты ведешь себя как... Он не ответил. Просто стоял, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел в стену. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под кожей. Я видела, что он хочет что-то сказать, но слова будто застревали у него в горле. – Как кто? – спросил он наконец тихо. – Как ревнивый идиот! – выпалила я. – Ты отпугиваешь всех, кто ко мне приближается. Ты смотришь на них так, будто хочешь испепелить. Ты ведешь себя так, будто я – твоя... Он поднял голову и посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько всего – злость, страх, беспомощность и что-то еще, чему я не могла подобрать названия, – что я осеклась на полуслове. – Ты права, – сказал он. – Я ревнивый идиот. И ушел, прежде чем я успела ответить. Я стояла посреди шумной гостиной, оглушенная, и смотрела ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было? Что он имел в виду? «Ты права. Я ревнивый идиот» – это признание? Или просто констатация факта? Я заметила, как Джеймс, сидевший в углу с кружкой сливочного пива, откровенно ржал, глядя на меня. Я подошла к нему. – Поттер, ты чего? – Ничего, – ответил он, все еще ухмыляясь. – Просто наблюдаю за природой. – За какой природой? – За брачными играми. Увлекательное зрелище. – Что?! – Ничего, Дрюит. Иди, тебя Блэк потеряет. Ой, подожди, он уже потерял. И нашел. И снова потерял. Вы двое – лучшее, что случилось с этим замком. – Ты невыносим. – Я знаю. Но ты меня все равно любишь. Я ушла, так ничего толком и не поняв. Но с каждым днем поведение Сириуса становилось все более запутанным. Он бросал на меня долгие взгляды – такие, от которых по коже бежали мурашки. Он «ненавязчиво» опекал меня – проверял, поела ли я, выспалась ли, не забыла ли перчатки перед полетом. Он всегда оказывался рядом, когда мне нужна была помощь, – и всегда исчезал, когда я пыталась спросить, что происходит. Он вел себя как человек, который... Я отгоняла эти мысли. Мне было пятнадцать, ему – почти шестнадцать. Какие глупости. И все же, когда я ловила на себе его взгляд – долгий, изучающий, теплый, – где-то глубоко внутри меня что-то переворачивалось. Что-то, чему я пока не хотела давать имя. Но это все глупости. Конечно же, глупости. Правда? Джеймс тем временем окончательно влюбился в Лили Эванс. Это было очевидно всем, кроме, кажется, самой Лили. Он вел себя при ней как полный идиот: шутил дурацкие шутки, пытался впечатлить ее на тренировках, постоянно подкатывал с предложениями сходить в Хогсмид. Лили закатывала глаза, называла его «самовлюбленным болваном» и демонстративно игнорировала. Но я замечала, что иногда она смотрела на него с каким-то странным, задумчивым выражением. Лед таял. Медленно, но таял. Однажды, после особенно дурацкой выходки Джеймса, Лили в гневе прибежала ко мне. – Твой друг – идиот! – заявила она, плюхаясь в кресло. – Знаю, – ответила я, не отрываясь от книги. – Полный, абсолютный, невыносимый идиот! – Знаю. – И он меня бесит! – Знаю. Она замолчала, глядя на огонь. Потом тихо добавила: – Но он хороший. Иногда. Когда не пытается произвести впечатление. Я подняла голову и посмотрела на нее. Лили Эванс сидела с легким румянцем на щеках. – Ты ему нравишься, – сказала я. – Очень. Ты же знаешь это. – Знаю, – ответила она. – Но он такой идиот. – Это да, – согласилась я. – Но идиот, который ради тебя готов на все. Она ничего не ответила, но я видела: она тоже это знает, и ей было приятно. Квиддич. Джеймс стал ловцом гриффиндорской команды на третьем курсе – и почти сразу же лучшим ловцом Хогвартса. Мы не пропускали ни одного его матча. Все – Сириус, Римус, Питер, я, Лили, иногда присоединялись Мэри и Марлен – сидели на трибунах, размахивая флагами и крича до хрипоты. На одном из матчей – против Слизерина, который всегда был самым напряженным, – я создала огромный плакат. Белое полотно размером с простыню, на котором алыми буквами было написано: «ПОТТЕР – НАША ГОРДОСТЬ!» Мы поднимали его вчетвером, и когда Джеймс заметил его с высоты, он чуть не свалился с метлы от смеха и надеюсь умиления. Снитч он поймал. И посвятил победу нам. – Вы – лучшая команда поддержки в истории Хогвартса! – кричал он после матча. – Алина, этот плакат – шедевр! – Я знаю, – ответила я. – Старалась. Он обнял меня, приподнял и закружил, а Сириус, стоявший рядом, скрестил руки на груди и смотрел на это с таким выражением, что я снова ничего не поняла. В последнее время я начала часто ничего не понимать и мне это как-то не особо нравится. Война тем временем набирала обороты. «Ежедневный пророк» пестрел заголовками о нападениях на магглов, об исчезновениях волшебников, о том, что Министерство не справляется. Атмосфера в замке изменилась. Студенты шептались по углам, обменивались взглядами, и я знала – некоторые из них уже носят Черную метку. Дамблдор, верный своему слову, начал дополнительные занятия. Он разбил нас на группы – по факультетам, чтобы избежать лишних вопросов, – и учил настоящей магии. Защитным чарам, дуэльным заклинаниям, основам окклюменции. На занятиях бывали Мародеры, Лили, Мэри, Марлен, Эммелина, несколько старшекурсников с Гриффиндора, Рейвенкло и Пуффендуя. Слизеринцы занимались отдельно – среди них были Снейп, Крауч и Эйвери. Про будущее мы по-прежнему никому не рассказывали. Дамблдор взял с меня слово, и я держала его. Но иногда – особенно по ночам – меня накрывало чувство вины. Мои друзья доверяли мне. А я скрывала от них правду. Это было морально тяжело. Иногда я срывалась, когда чувство вины особенно разрывало. Уходила в пустой класс, садилась на подоконник и смотрела на озеро. Сириус всегда находил меня. Не знаю, как – но всегда появлялся в нужный момент. Садился рядом и молчал. – Ты снова думаешь о том, о чем не можешь рассказать, – сказал он однажды. – Да, – ответила я. – Я не спрашиваю. Просто знай: когда ты будешь готова – я здесь. – Спасибо. Он кивнул. И мы снова замолчали. Иногда я поражалась тому, насколько он бывает разным. Общение с Эйвери постепенно сошло на нет. Подставные стычки, которые мы устраивали на первых курсах, стали не нужны. Мы редко разговаривали – иногда обменивались парой фраз в коридоре, иногда он передавал через Крауча какую-то информацию. Он выглядел уставшим, но холодным и отстраненным. Я не знала, что происходит в его голове. А вот Барти Крауч-младший стал гораздо ближе. Неожиданно для всех он сдружился со Снейпом. Два замкнутых, нелюдимых гения-зельевара нашли друг в друге родственные души. Их связывала общая гениальность, своеобразное одиночество и холодность к окружающим. Снейп ревновал – по-своему. Не меня к Краучу, не Крауча ко мне. А нас обоих друг к другу. Точнее, его раздражало то, как Барти вел себя в моем присутствии. И то, что я это позволяла. Когда-то круг общения Снейпа состоял из одного-единственного человека – Лили. Она была его лучом света в темном мире, его единственным другом. А теперь этот круг неожиданно расширился. В нем появился Барти Крауч-младший – такой же замкнутый, нелюдимый и колючий, как и сам Снейп. И в нем появилась я – та, кого он считал ходячим недоразумением, но почему-то неизменно помогал, хоть и морщась. И Снейп, кажется, не знал, как на это реагировать. Он не привык, чтобы у него было больше одного друга, делиться чем-то. Барти, который обычно был холоден и отстранен со всеми, при мне становился другим. Он оживал. Начинал говорить быстрее, жестикулировать, объяснять свои идеи. И всегда, всегда ждал моей похвалы. Я замечала это каждый раз: он заканчивал какую-нибудь мысль, бросал на меня быстрый взгляд – и в его темных глазах читался немой вопрос: «Я молодец? Я справился?» И я отвечала. Потому что он действительно был молодцом и заслуживал похвалы. Потому что по всей видимости никто никогда не говорил ему этих слов, кроме меня. Снейпа это бесило. Он не говорил об этом прямо, но я видела. Каждый раз, когда Барти слишком восторженно отзывался о моих идеях, Снейп поджимал губы. Каждый раз, когда я хвалила Барти за очередной проект, Снейп закатывал глаза. Каждый раз, когда Барти смотрел на меня с этой своей молчаливой преданностью, Снейп издавал какой-нибудь едкий комментарий, от которого у Барти дергался глаз. Однажды это вылилось в особенно показательную сцену. Мы сидели в библиотеке втроем, обсуждая какую-то сложную формулу, которую они со Снейпом пытались усовершенствовать. Барти закончил объяснять свою идею – блестящую, надо сказать, идею – и посмотрел на меня. Я улыбнулась и сказала: «Это потрясающе, Барти. Ты гений». Он расцвел – насколько вообще мог расцвести такой замкнутый человек. Его щеки чуть порозовели, а уголки губ дрогнули вверх. Снейп, сидевший напротив, отложил перо с таким стуком, будто хотел проломить им стол. – Крауч, – произнес он ледяным тоном, – ты сейчас хвостом завиляешь. Уймись. Барти дернулся, будто от пощечины. Его лицо мгновенно замкнулось, плечи напряглись, а глаза стали такими же холодными, как в первые дни нашего знакомства. – Я не виляю хвостом, – ответил он сухо. – Я просто обсуждаю проект. – Обсуждаешь проект, – повторил Снейп с тем же ледяным сарказмом. – С таким энтузиазмом, будто тебе только что вручили орден Мерлина первой степени. Дрюит сказала «ты гений». Мы все это слышали. Теперь можно продолжать работать, не отвлекаясь на... цирковые представления. – Снейп, – я прищурилась, – ты что, ревнуешь? Он посмотрел на меня. Всего секунду – но в этой секунде было столько всего, что я пожалела о своем вопросе. – Я не ревную, – отрезал он. – Мне просто неинтересно наблюдать за тем, как Крауч нарезает круги в ожидании поглаживания. Это отвлекает. От работы. От дела. – Я не нарезаю круги! – возмутился Барти. – Нарезаешь. Ты смотришь на нее так, будто от ее слов зависит твоя жизнь. Это... раздражает. Барти замолчал. Его лицо было смесью обиды и злости – он явно не понимал, почему Снейп на него набросился. Я понимала. Северус не ревновал меня в том смысле, в каком ревнуют влюбленные. Он ревновал... Внимание? – Северус, – сказала я спокойно, – если ты хочешь, чтобы я тебя тоже похвалила, ты можешь просто попросить. Он замер. Его лицо, и без того бледное, стало почти белым. – Я не нуждаюсь в твоей похвале, – процедил он. – Нуждаешься. Вы оба нуждаетесь. И в этом нет ничего плохого. Все люди нуждаются в том, чтобы их ценили. Даже ты. Он ничего не ответил. Просто уткнулся в книгу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но я заметила, как его пальцы, державшие перо, чуть дрогнули. Позже, когда Снейп вышел из библиотеки, оставив нас вдвоем, Крауч тихо сказал: – Он не злой. Просто... он не привык. Что кто-то может быть добрым без причины. Что кто-то может ценить его не только за зелья. Он не понимает этого. – А ты понимаешь? – Я тоже не понимал, – признался он. – Но я привык. К тебе. Ты всегда говоришь то, что думаешь. Ты не играешь. Это ценно. – Он помолчал, а потом добавил: – И он тоже это ценит. Просто не умеет показать. Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула. А Крауч снова посмотрел на меня – тем самым взглядом, в котором читался немой вопрос, – и я улыбнулась. – Ты молодец, Барти. Он кивнул и уткнулся в книгу, но я заметила, как уголки его губ дрогнули вверх. А когда я выходила из библиотеки, то заметила Снейпа у соседнего стеллажа. Он не ушел. Он стоял там, делая вид, что ищет книгу, и я поняла: он слышал каждое слово. Но ничего не сказал. Просто проводил меня взглядом – и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Может быть, благодарность. А может быть, просто усталое понимание того, что одиночество, к которому он привык, больше не абсолютно. Что у него есть теперь еще и мы. Я и Барти. И что мы никуда не денемся. Дни летели. Четвертый курс подходил к концу. Экзамены, тренировки, полнолуния, занятия с Дамблдором, редкие моменты покоя у камина – все смешалось в один бесконечный поток. Я иногда ловила себя на мысли, что больше не чувствую себя чужой в этом мире. Этот мир стал моим, как и люди стали не просто персонажами из книги. И даже война, которая неумолимо приближалась, не могла этого изменить.