Глава 5. Воды Ланриэля
16 мая 2026 г., 13:13
Оно было именно таким, каким Дея представляла его в своих самых смелых мечтах – и в то же время поразительно иным. Воды его, заключённые в идеально круглую, выдолбленную в чёрном камне чашу, светились. Мягким, переливчатым, бело-золотистым сиянием. Словно жидкий свет, словно расплавленные звёзды, словно сама суть магии, обретшая форму. А на поверхности плясали мириады крошечных искр.
Из незримого источника в вышине, падал широкий, призрачно-белый луч света – чистый, холодный, пронизывающий. Тишина здесь стояла такая, что Дея слышала даже тихое потрескивание воды – это чистейшая эльфийская магия стрекотала в каждой капле.
Несколько долгих мгновений она просто стояла, не в силах отвести взгляд. Забыв обо всём. Но наконец опомнившись потянулась к застежкам куртки. Дея медленно, словно во сне, скинула её на гладкий каменный пол. Затем сняла, ступая босыми ногами на тёплый, словно живой, камень. За ними последовали дорожные брюки и рубаха – она аккуратно сложила их рядом с сапогами. Осталась в одном нижнем белье и прохладный, влажный воздух зала тотчас пробрал её до костей, покрывая кожу мурашками.
Она подошла к краю озера. Вода в нём была прозрачна до самого дна, в котором угадывались очертания древних, выбитых в камне символов. И Дея, не в силах отказать себе, привычным движением вскинула левую руку, выдвигая увеличительный кристалл из своего академического браслета. Наклонилась, всматриваясь в искрящуюся, живую глубь…
И замерла, потрясённая. То, что она увидела, было невероятно. Кристаллы воды – но не простые, не те, что они изучали на лекциях магистра Тесме. Они были… идеальными. Симметричными, сложнейшими, многогранными, они переливались, пульсировали, соединялись в непостижимые, завораживающие цепи, образуя структуру, которую она никогда раньше не встречала ни в одном справочнике, ни в одной книге. Это была древняя, как сам мир, схема в которой каждый кристалл, каждый символ, каждый знак был не просто частью заклинания – он был частью самой жизни этого места.
«Надо запомнить» – сказала она себе, с жадностью вглядываясь в эту неземную, совершенную красоту.
Но странное, липкое чувство, что преследовало её с самой библиотеки, внезапно вернулось, заставив поёжиться. Ощущение чужого взгляда – всё такого же тяжёлого, незримого, вонзившегося ей в спину. Дея резко выпрямилась, оглянулась. Зал был пуст. Только кристаллы, мерцание воды и причудливая игра теней на стенах.
«Показалось. Здесь не может быть никого, кроме меня».
И, отбросив сомнения, Дея ступила в воду. На первую каменную ступеньку уводящей в озеро лестницы.
Тепло окутало её мгновенно. Искрящаяся вода, вопреки ожиданиям согрела мягким, ласковым одеялом, прогоняя прочь озноб, страх, напряжение. Дея ахнула, не в силах сдержать удивлённого, восторженного вздоха, и сделала второй шаг. Третий. Вода поднималась, обнимая её – лодыжки, колени, бёдра, талию. И с каждым шагом, с каждым дюймом, что скрывался под этой сияющей, живой гладью, ей становилось легче. Будто незримый, давивший на плечи груз, который она таскала на себе уже столько дней, медленно спадал. Растворялся.
Когда вода достигла груди, Дея, глубоко вздохнув, окунулась с головой.
Мир исчез. Остался только свет – вездесущий, пронизывающий, заполняющий собой каждую клеточку тела. Она замерла в сияющей воде, и чувствовала, как что-то внутри неё – тёмное, липкое, чужеродное, – медленно, неохотно, словно сопротивляясь, покидает её. Чувствовала, как потрескивает магия, лаская кожу щекотными разрядами. Как становится легко.
Озеро оказалось неглубоким. Дея вынырнула, жадно глотая воздух, и встала на ноги. Вода доставала ей до груди. Она сделала несколько осторожных шагов назад, ближе к лестнице, пока гладь не опустилась ровно до пояса. Сияющие волны мягко плескались вокруг, и капли, срывавшиеся с её волос, падали на поверхность, рождая новые круги и новые вспышки света.
Она закрыла глаза, собираясь с духом. Вспомнила строки из фолианта и начала ритуал.
Медленно, осторожно, вплетая энергию в каждый звук, каждое слово. Древние эльфийские слова срывались с её губ – гортанные, тягучие, непривычные для человеческого языка, но полные скрытой, невероятной силы.
– Аэ ллиннэ а'тарэ, инэ ан'миэль терэн, – произнесла она, и голос её дрогнул, отражаясь от стен.
Она вытянула руки вперёд, ладонями вниз, и опустила их, касаясь кончиками пальцев поверхности воды. Холод пронзил её до самых костей – не ледяной, а странный, покалывающий, живой. Вода вокруг её пальцев начала едва заметно светиться.
– Элле'ра таурэ, ан'силь аэрэн вэ'лан, – продолжила она уже увереннее.
Она подняла руки к сводам храма, ладонями вверх, словно принимая незримый свет. И вода отозвалась – из глубины поднялось бледно-голубое сияние, разлившееся вокруг неё дрожащим, переливающимся ореолом.
– Ланриэль, тьяр эн'вэа, ан'каль таурэ'мин, – выдохнула она последние слова.
И скрестила руки на груди – левая ладонь легла на правое плечо, правая на левое. А на последнем слове резким, почти отчаянным движением развела их в стороны. В тот же миг она почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло и напряглось. Вода вокруг вспыхнула ослепительным светом, а затем, словно обессилев, потемнела.
***
Время потеряло смысл. Снова и снова она повторяла слова и движения. И с каждым разом вода вспыхивала ярче, а чужая магия, вплетённая в её ауру, истончалась, слабела, уходила. Голос давно охрип, руки дрожали от напряжения, но Дея не останавливалась. А потом, где-то за стенами храма, раздался грохот. Глухой, далёкий, но мощный, сотрясший, казалось, саму скалу. Дея вздрогнула, сбилась с ритма, едва не потеряв контроль над энергетическими потоками. Сердце пропустило удар. «Эллохар!» – мелькнула паническая мысль, но она тут же подавила её, стиснув зубы. Останавливаться было нельзя. Она чувствовала это всем существом, что если она прекратит, откат от незаконченного ритуала ее убьет. И она продолжила – упрямо, отчаянно, вслушиваясь в далёкие, приглушённые толщей скалы звуки битвы. Грохот снаружи становился то тише, то громче, и каждый новый звук отдавался в её душе волной ледяного страха за него. За этого белобрысого, язвительного, невыносимого магистра, что остался там, снаружи, прикрывая её. Но она гнала его прочь. Сейчас было не время. Дея не знала, сколько прошло времени. Час, два, три? Когда, наконец, в последний раз развела руки в стороны, завершая ритуал. И в тот же миг вода вокруг неё ослепительно вспыхнула. Столб света – чистого, белого, пронизывающего – ударил в свод грота, отразился от кристаллов, заставив их запеть тонким, хрустальным звоном, и рассыпался мириадами искр, оседающих на поверхность озера. И всё стихло. Свет мягко опустился в воду, возвращая залу прежнее, спокойное сияние. Всё было кончено. Эльфийские чары пали. Она глубоко вдохнула, запрокинула голову, разглядывая нависающие с потолка кристаллы, и медленно повернулась, через силу, заставив себя сделать шаг к лестнице. Вода ласково обнимала, не желая отпускать, и в этом ей почудилось что-то почти живое, почти благодарное, – Ланриэль признал её. Или ей просто хотелось так думать. Она улыбнулась – глупо, счастливо, по-детски, – и тут же осадила себя: «Радоваться будешь потом, когда выберешься отсюда, когда увидишь…». Краем глаза она заметила движение. Тень. Она метнулась по стене слева, исказив причудливый узор от свечения воды, и пропала, будто её и не было. Дея резко обернулась, сердце тут же подпрыгнуло к самому горлу, забилось часто-часто, уже не от радости – от отрезвляющего испуга. Никого. Только всё тот же мерный плеск потревоженной воды, колышущиеся, как живые, тени кристаллов и её дыхание – слишком громкое, слишком судорожное. «Показалось?». Она сжала челюсти до скрипа зубов, заставила себя дышать ровнее и повернулась обратно – медленно, очень медленно, чувствуя, как холодок ползёт по спине. «Не показалось» – Дея помрачнела. Перед ступенями, уходящими в воду, стояла высокая женская фигура. Закутанная в тёмный, перепачканный дорожной грязью плащ, с глубоко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Но Дея чувствовала этот взгляд – тяжёлый, обжигающий, полный такой чёрной ненависти, что воздух, казалось, сгустился вокруг неё. – Как же ты меня достала, человечка! – прошипела незнакомка низким, хриплым, почти мужским голосом, и вскинула руку. Дея увидела, как вокруг её пальцев заклубилась тьма. «Проклятийница!» Такая же, как она сама, только опытнее. Дея знала это наверняка. Но разум адептки, вымуштрованный беспощадными лекциями магистра Тесме, отбросил страх в дальний угол и заработал чётко и отстранённо: первым делом – лишить подвижности, не дать произнести ни единой формулы. Выложиться так, чтобы у нападавшей не осталось ни единого шанса. – Авенес камееа! – выкрикнула Дея, и голос её, несмотря на предательски дрогнувшие губы, прозвучал звонко. Простенькое, первый уровень, – проклятие спотыкания, подлое в своей простоте: первый шаг – хромаешь, второй – спотыкаешься, третий – падаешь. Но она не била в женщину. Она ударила в пол перед ней и на одном дыхании добавила: – Анахема адаэнесе эт дактум даэнас секеэ ородусмун фиерри! Плиты под ногами незнакомки вспыхнули на миг тусклым багрянцем, по камню побежала сеть тонких, змеящихся трещинок, и женщина, уже вскинувшая руку для броска, дёрнулась, пошатнулась, – первый шаг вышел хромым, – и тут же, не удержав равновесия она запнулась и рухнула на колено. – Ах ты дрянь!.. – прохрипела нападавшая, пытаясь подняться, и её ладони снова наливались тьмой. Но Дея не слушала. Страх ушёл, осталась только злая сосредоточенность и азарт. «Ты не успеешь. Я не позволю». – Карамесар аверанда герре! – проклятие слепоты, тоже первый уровень, – простое, надёжное, – и снова закрепитель, сказанный почти с наслаждением: – Анахема адаэнесе эт дактум даэнас секеэ ородусмун фиерри! На этот раз незнакомка вскинулась, закричала – коротко, яростно, – схватилась за глаза под капюшоном. Тьма на её пальцах мигнула, пошла рябью и опала чёрным дымом. Глядя, как женщина шарит руками по воздуху, рыча от боли и бешенства, она ощутила не жалость, а удовлетворение. – Дамеа нвеса! – проклятие немоты, второй уровень, – первый бы не сработал, она знала это наверняка: у этой женщины был резерв, опыт. Но второй – должен. – Анахема адаэнесе эт дактум даэнас секеэ ородусмун фиерри! Голос нападавшей осёкся на полуслове. Она ещё пыталась что-то выкрикнуть, – может, новое проклятие, может, просто ругательство, – но из горла вырвался лишь сиплый, жалкий хрип. И тогда Дея, тяжело дыша, чувствуя, как резерв стремительно пустеет, вытянула вперёд левую руку и произнесла последнее. То, что нельзя было применять без крайней нужды. – Мордэт инкарна! – формула сорвалась с губ почти беззвучно, и одновременно с этим она выдохнула закрепитель: – Анахема адаэнесе эт дактум даэнас секеэ ородусмун фиерри! Мир на мгновение сузился до одной-единственной точки – до той невидимой нити, что протянулась от её пальцев к скорченной, ослеплённой, безмолвной фигуре. А затем пришел откат. Резко, безжалостно – левую руку от плеча до кончиков пальцев пронзила такая боль, что Дея не удержалась на ногах. Колени подогнулись, и она рухнула в воду. Ледяная судорога свела мышцы, превратила руку в безвольную плеть, висящую вдоль тела. Несколько мгновений Дея просто находилась в воде. А затем резко вынырнула, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот пробьёт рёбра изнутри. По всему телу разлилась слабость, голова кружилась, резерв был опустошён почти до дна, но внутри, помимо боли и усталости, разрасталось иное чувство – мрачное торжество. Она справилась. Она перевела дух и, больше не глядя на обездвиженную женщину, принялась одеваться. Задача, в обычной жизни простая до смешного, сейчас обернулась пыткой. Левая рука висела мёртвым грузом, и штаны и куртку с рубашкой, пришлось натягивать одной правой, изворачиваясь и поминутно шипя от боли, когда неловкое движение отдавалось в онемевшем плече новой вспышкой. С сапогами вышло и того хуже: мокрая кожа не желала скользить по ноге, пальцы правой руки срывались, и Дея, едва не плача от досады, в конце концов просто вбила ноги в сапоги кое-как, даже не застегнув пряжки. Она шагнула к неподвижной фигуре, грубо, без тени жалости, ухватила её за шиворот здоровой рукой и поволокла прочь из храма. Тело женщины было тяжёлым, но злость всё ещё кипела в крови, и Дея тащила, упираясь каблуками сапог в древние плиты, стиснув зубы так, что скулы сводило. В голове билась только одна мысль, перекрывая боль и усталость: «Эллохар». Если эта тварь проникла в храм, значит, она как-то миновала магистра Смерти. Обошла, отвлекла или навредила ему. Сердце сжалось. Она ускорила шаг, почти бегом волоча свою ношу по коридору, мимо древних фресок и мраморных колонн, туда, где брезжил свет. «Эллохар. Только бы ты был жив. Только бы не…». Она вывалилась из входа на залитую солнцем поляну и первое, что увидела, – огромного пса. Нет, не пса. Тварь. Массивная, размером с ящера Юрао, покрытая блестящей, отливающей воронёной сталью чешуёй, с костяными пластинами вдоль хребта, вздыбленными, как гребень, с мощными лапами, оканчивающимися когтями. Пастью, из которой капала горячая, шипящая на камнях слюна. Глаза твари горели алым огнём, и вся она, от оскаленной морды до хлещущего по камням хвоста, была воплощением слепой, первобытной ярости Хаоса. Тварь лежала, нервно подёргивая лапами, но явно ещё живая, придавленная к каменным плитам заклинанием, – и на один бесконечный миг Дею захлестнула паника. Дея огляделась, и сердце, рухнувшее было в пятки, рванулось вверх, к самому горлу, потому что она увидела его. Эллохар. Живой, невредимый, – почти невредимый, – стремительно шагал к ней от края поляны. Дорожный костюм его был разорван на плече, а на щеке алела свежая, длинная царапина, он шёл быстро, размашисто, и в серых глазах плескалось что-то такое, от чего у неё вдруг ослабли колени. Магистр Смерти преодолел разделявшее их расстояние в несколько шагов, – ей показалось, что он не шёл, а летел, – и не говоря ни слова, рванул её на себя, сгрёб в охапку, прижал к груди так крепко, что дышать стало почти невозможно. Женщина, которую Дея всё ещё держала за шиворот, выскользнула из ослабевших пальцев и осела на траву. Дея уткнулась лицом ему в грудь, вдохнув запах морского ветра и вдруг заплакала. Слезы потекли сами, оставляя мокрые дорожки на щеках, и с ними уходил страх, что душил её последние минуты. Облегчение накрыло тёплой волной. – Жива, – выдохнул Эллохар ей в макушку, и голос его звучал глухо, напряжённо, словно он сам до конца не верил. – Дея... – Я… я испугалась за вас, – прошептала она сквозь слёзы, не поднимая головы, уткнувшись в него, как в единственную надёжную опору, и чувствуя, как его руки, обнимавшие её, чуть заметно дрожат. – Когда услышала шум и сейчас, когда увидела эту тварь… думала, она вас… или та женщина… она как-то прошла… – Тише, – он чуть ослабил объятия, но не отпустил, только переместил ладонь ей на затылок, зарываясь пальцами в мокрые, спутанные волосы, и в этом жесте было столько нерастраченной нежности, что слёзы потекли с новой силой. – Тише, Дея. Я тоже испугался за тебя. Эта тварь отвлекла меня буквально на мгновение – выскочила из подлеска, и пока я разбирался с ней, кто-то скользнул в храм. Я пытался войти следом, но… – он запнулся, и Дея наконец подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Серые глаза смотрели на неё – не насмешливо, не холодно, а серьёзно, с тенью пережитого страха. – Храм не пустил. Начал меня растворять, едва я ступил за порог. Видишь? – он чуть отодвинулся и показал правую руку: рукав был обожжён, а кожа на вплоть до плеча была в сотнях ссадин. Дея, всё ещё всхлипывая, рванулась посмотреть, но он перехватил её здоровую руку своей ладонью и легонько сжал. – Ерунда, до свадьбы заживёт, – неожиданно хмыкнул он, и в голос вернулась привычная ленивая ирония, хотя в глубине глаз всё ещё таилось напряжение. – А вот ты… я видел, как ты её выволокла. Что с ней? – Парализовала, – глухо ответила Дея, вытерев мокрую щеку плечом. – Ценой левой руки, правда. Откат. Эллохар замер. Взгляд его метнулся к её безжизненной руке, потом обратно к лицу. Долгий, пронизывающий взгляд, от которого ей вдруг стало неуютно, словно он мог видеть не только её лицо, но и всё то, что творилось у неё внутри. А затем он медленно, очень бережно взял её парализованную руку в свои ладони. Прикосновение вышло лёгким, почти невесомым, но Дея всё равно вздрогнула – не от боли, от неожиданности. – Ты справилась, – сказал он тихо. – Сама. Без меня. Без подсказок. Против опытного проклятийника, который явно шёл убивать. Дея, – он вдруг подался вперёд и, притянув её к себе, поцеловал в макушку. И жест вышел таким простым, и таким нежным, что у Деи перехватило дыхание. – Я горжусь тобой. Она замерла, не зная, что ответить, чувствуя, как к щекам приливает жар, а в груди разливается сладкое тепло. Гордится. Магистр Смерти. Гордится ей. – Спасибо, – прошептала она еле слышно, и, набравшись смелости, чуть улыбнулась – кривовато, сквозь остатки слёз. – Я… я тоже рада, что с вами всё в порядке. Правда рада. Эллохар чуть отстранился. В серых глазах читалось сложное выражение – смесь облегчения, подавленной ярости на самого себя и чего-то тёплого, что он, кажется, сам не до конца был готов признавать. – В Академию я тебя в таком состоянии не отпущу, – сказал он вдруг тоном, не терпящим возражений. Он отпустил её ладонь, сделал короткий, скупой жест, и вокруг них вспыхнуло синее пламя перехода. Дея не успела ни возразить, ни даже удивиться – только вцепилась здоровой рукой в его локоть, когда мир привычно дёрнулся, закружился, смазывая краски в сине-чёрный вихрь, а затем – опал. И она почувствовала запах. Тот самый, что преследовал её с момента их первой встречи, но здесь, в замкнутом пространстве, он звучал гуще, полнее: морская соль, едва уловимый шлейф старого, выделанного дерева, чуть горьковатый аромат трав и что-то ещё – пряное, тёплое, его собственное, чему она не знала названия. Она медленно огляделась. Это была не комната. Это был целый мир, заключённый в четырёх стенах из тёмного, почти чёрного камня. Покои. Его покои. Высокие окна, огромная, застеленная чёрным шёлком кровать под балдахином, с которого свисали тонкие, явно зачарованные цепочки с тускло мерцающими кристаллами. Массивный письменный стол у дальней стены, заваленный свитками, фолиантами и диковинными артефактами, назначения которых Дея не могла даже вообразить. Камин, в котором горело неспешное, синее с золотыми прожилками пламя, и перед ним – два низких, обитых тёмным бархатом кресла, замерших друг напротив друга в безмолвном приглашении к долгому разговору. И повсюду – книги. На стеллажах, уходящих под самый потолок, в стопках на полу, раскрытые на низеньком столике у камина, с пожелтевшими закладками и пометками на полях. – Добро пожаловать в моё скромное логово, – произнёс Эллохар за её спиной, и в голосе его слышалась привычная, ленивая ирония, но под ней, где-то глубоко, Дея уловила нотку настороженности, словно ему было не всё равно, как она оценит то, что видит. Он мягко, но настойчиво подвёл её к одному из кресел у камина, помог опуститься в него и, удостоверившись, что она сидит удобно, выпрямился. На миг его ладонь задержалась на её плече – лёгкое, почти невесомое касание, – а затем он отступил на шаг. – Посиди пока здесь, – велел он голосом, в котором привычная властность странным образом мешалась с заботой. – Я ненадолго. Нужно разобраться с нашей добычей: перенести ту женщину и гарма в надежное место. Это не займёт много времени. Постарайся без меня не геройствовать, – прибавил он с короткой усмешкой и, не дожидаясь ответа, шагнул в сторону. Вспыхнуло синее пламя перехода, на миг очертило его высокую фигуру, мазнуло по стенам бликами – и опало. Дея осталась одна. Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как тепло пламени мягко обволакивает её, проникает сквозь влажную одежду. И только теперь, в этой глубокой, звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием пламени да далёким, глухим гулом где-то в недрах Хаоса, она наконец позволила себе выдохнуть. Она свободна. Это осознание нахлынуло волной и отозвалось во всём теле такой всепоглощающей лёгкостью, что на глаза снова навернулись слёзы – но на этот раз не горькие, не испуганные, а чистые, светлые, полные ликования. Мысли ее метнулись к Эллохару. К тому, как там, на залитой солнцем поляне, едва она показалась из входа, он рванулся к ней и сгрёб в охапку, стиснул до сбитого дыхания в своих объятиях, точно она была не просто дорога ему, а бесконечно, невыносимо нужна. Дея улыбнулась уголками губ, – и в тот же миг посреди комнаты снова вспыхнуло синее пламя. Эллохар вышел из перехода стремительно, как всегда, рассыпая по полу горсть синих искр, – и с порога окинул её быстрым, цепким взглядом. Убедившись, что она по-прежнему сидит в кресле, целая и невредимая, он позволил себе слегка расслабиться. – Всё, – сообщил он, проходя к камину и останавливаясь напротив неё, так что синее пламя теперь освещало его лицо снизу, делая резкие черты ещё резче, а тени под глазами – ещё глубже. – С гармом разобрались. Поместили в клетку на полигоне Школы Искусства Смерти – пусть сидит, зверюга, до выяснения обстоятельств. А нашу нападавшую я запер в изоляторе. Как только с неё спадут твои проклятия – допросим. Обещаю, разговор будет предметным и обстоятельным. Он говорил буднично, почти небрежно, но Дея заметила, как подрагивают его пальцы, когда он поправлял манжету, и как напряжена линия челюсти. Он не просто «разобрался». Он, кажется, успел сделать за эти короткие минуты гораздо больше, чем говорил, – и теперь вернулся к ней, как возвращаются домой. – Зачем… вы привели меня сюда? – спросила она. Слишком чужим, слишком личным, слишком его было это место. – Мне нужно, чтобы ты была рядом, Дея… К тому же в академии тебя ждут вопросы, косые взгляды и необходимость объяснять каждому встречному, почему у тебя не работает рука. А здесь – тишина, покой и никого, кроме меня и слуг. Захочешь – я исчезну за дверью. Не захочешь – останусь. Решать тебе. Она молчала, прижимая к груди онемевшую руку и чувствуя, как внутри медленно разгорается что-то тёплое, почти мучительное в своей непривычности. Забота. Самая настоящая, искренняя забота, которую магистр Смерти, не привыкший считаться с чужими слабостями, пытался замаскировать под ворчливость. И от этой мысли стало так хорошо и так страшно одновременно, что у неё перехватило дыхание. – Я… я не хочу, чтобы вы уходили, – произнесла она тихо, почти шёпотом, и тут же отвела глаза, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. – То есть… если вас это не затруднит. Я понимаю, что и так доставила вам кучу хлопот, и если вам нужно идти по делам или… – Дея. – Его голос прозвучал ближе, чем она ожидала. Она подняла голову и увидела, что он стоит в шаге от неё, и в серых глазах пляшут отблески синего пламени, и никакой насмешки там нет. Только усталость, и тепло. – Если бы мне нужно было идти по делам, я бы уже ушёл. Я привёл тебя сюда, потому что не хочу оставлять тебя одну. И потому что мне так спокойнее. Ясно? Ей было ясно до головокружения, до сладкой, болезненной судороги где-то под сердцем. Она только кивнула, не доверяя собственному голосу. – Вот и славно, – заключил он уже деловым тоном, и напряжение разбилось, осыпалось мелкими осколками. – Тогда первым делом приведём тебя в порядок. От мокрой одежды, боюсь, толку уже никакого. У меня, конечно, не женский будуар, но кое-что найдётся. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе перед Деей соткалась из тонких серебристых нитей длинная, до щиколоток, туника из мягкого, поблёскивающего шёлка глубокого серого цвета – того самого, каким отливали его глаза в полумраке, цвета грозового неба, цвета расплавленного серебра с каплей ночи. – Артефакт, – пояснил Эллохар небрежно. – Согревает, остужает, подстраивается под размер. Оставь себе. – Он повернул голову куда-то в сторону, в тень между стеллажами, и негромко, почти лениво бросил: – Шаэрра. Из сгустившейся тьмы выступила фигура – высокая, гибкая, с кожей, отливающей тёмной бронзой, и чуть раскосыми глазами цвета расплавленного золота. Демоница. Не из низших – в ней чувствовалась древняя, тёмная кровь. Она двигалась с той особой, выверенной плавностью, что выдавала долгие годы служения. Остроконечные уши чуть подрагивали, на висках поблёскивали крошечные, вросшие прямо в кожу чешуйки, а длинный хвост с кисточкой на конце обвивал щиколотку, точно послушный питомец. – Проводи леди Дею в купальню, – распорядился Эллохар, не глядя на демоницу. – Поможешь ей помыться и одеться. – Слушаюсь, господин, – голос у Шаэрры оказался низким, с лёгкой, едва уловимой вибрацией, от которой у Деи побежали мурашки по спине. Эллохар обернулся к ней и коротко кивнул: – Иди. Я пока распоряжусь насчёт ужина. Не вздумай спорить, Дея, – добавил он, видя, как она открыла было рот. – Ты ела последний раз ещё до ритуала. А после такого истощения резерва силы нужно восстанавливать. Иди. Дея послушно поднялась, и Шаэрра, скользнув вперёд, мягко, но уверенно взяла её под правый, здоровый локоть. Прикосновение у демоницы было неожиданно тёплым, почти горячим, и от этого простого, деловитого жеста веяло такой спокойной, будничной заботой, что Дея вдруг почувствовала, как отпускает последнее напряжение в плечах. Спорить действительно не было сил. Купальня оказалась под стать покоям – просторная, выложенная чёрным, с серебристыми прожилками мрамором, с глубоким бассейном в полу, в котором лениво колыхалась зеленоватая, пахнущая хвоей и горькими травами вода. Вдоль стен горели неяркие, оправленные в матовый хрусталь светильники, бросавшие на воду мягкие, переливающиеся блики. Шаэрра помогла ей освободиться от одежды и Дея не сопротивлялась. Просто стояла, прикрыв глаза, пока ловкие, тёплые пальцы демоницы освобождали её от мокрой ткани. Стыда не было. Была только бесконечная, усталость и странное, почти детское чувство защищённости. Словно она попала в руки к старшей сестре. – Опускайтесь, леди, – негромко произнесла Шаэрра, поддерживая её за локоть. – Вода лечебная. Снимет боль в руке и уберёт остаточную дрожь. Дея послушно шагнула в бассейн, и горячая, пахнущая можжевельником и сладковатой пряностью вода сомкнулась над её плечами. Парализованная рука запульсировала теплом, по онемевшим мышцам побежали колючие, живые искры, и боль, тупая, ноющая, что терзала её, начала понемногу отступать. Шаэрра тем временем, не говоря ни слова, намылила мягкую губку и принялась осторожно обмывать её плечи, спину, здоровую руку. Дея закрыла глаза и отдалась этим ощущения – тёплой воде, ласковым движениям демоницы, тихому, убаюкивающему плеску. В голове было пусто и легко, мысли текли медленно, лениво, ни за что не цепляясь. К тому моменту, как Шаэрра помогла ей выбраться из бассейна, растерла мягким, тёплым полотенцем и натянула на неё тонкое, почти невесомое бельё, а затем – ту самую серую тунику, Дея чувствовала себя живой. Ткань легла на тело так, словно её шили специально для Деи: не обтягивала, не стесняла движений, а мягко струилась вниз, поблёскивая в свете светильников глубокими, серыми переливами. Шаэрра отступила на шаг, окинула её оценивающим взглядом, и в золотых глазах демоницы мелькнуло одобрение. – Вам очень идёт, леди, – произнесла она негромко. Дея не нашлась, что ответить, только слабо улыбнулась и шагнула обратно в покои. За то время, что она отсутствовала, комната преобразилась. У камина, там, где раньше стояли два кресла, теперь был сервирован низкий столик – тёмное дерево, белоснежная скатерть, приборы, свечи в канделябре. От блюд, поднимался лёгкий пар, и в воздухе витал густой, пряный аромат – жареное мясо с травами, свежий хлеб, что-то сладкое, ягодное. Шаэрра поклонившись, растаяла в тенях, оставив их вдвоём. Эллохар стоял у камина, дожидаясь её. Дея заметила, что он успел переодеться – дорожный костюм исчез, теперь на нём была простая тёмная рубашка с расстёгнутым воротом, а волосы, ещё влажные, падали на лоб небрежными прядями. Когда она вышла из купальни – босая, в струящейся серой тунике он обернулся и замер. Всего на мгновение. Но Дея успела заметить, как в глазах загорелось восхищение. – Великолепно выглядишь, – произнёс он почти буднично, но голос прозвучал чуть ниже, чуть мягче, чем обычно. – Иди сюда. Она подошла, и он, взяв её за руку, подвёл к столику. Отодвинул для неё стул – не кресло, а именно стул, с высокой резной спинкой, – помог сесть и подвинул к столу. – Сначала еда, – сказал он, усаживаясь напротив. – Потом сон. Дея улыбнулась. И принялась за еду – сначала робко, маленькими кусочками, а затем всё увереннее, чувствуя, как в тело возвращаются силы. Мясо оказалось нежным, тающим на языке, с привкусом каких-то незнакомых, пряных трав, хлеб – ещё тёплым и хрустящим. В чашках дымился горячий, терпкий чай, от которого по телу разливалось приятное тепло. Они ели молча, но молчание это было не напряженным, а наполненным уютом. А потом, когда тарелки опустели и Эллохар подлил чай снова, Дея вдруг заговорила. – Я видела кристаллы, – произнесла она тихо, глядя на огонь. – Там, в воде Ланриэля. Они… невероятные. Красиво до мурашек. Она перевела взгляд на Эллохара, он улыбался. – Ты в своём репертуаре, Дея, – произнёс он. – Другая адептка на твоём месте думала бы только о том, как бы выжить, а ты разглядываешь кристаллы в воде. Вечно ты замечаешь то, что другие пропускают. – А вы бы не заметили? – спросила она, приподняв бровь. – Я? – он лениво пожал плечами и отсалютовал ей чашкой. – Я бы, скорее всего, решил, что это просто игра света. Или какая-нибудь древняя магическая ерунда, которой там положено быть по определению. Я, знаешь ли, не проклятийник. Это вы, адепты, видите схемы, связи, закономерности. А я вижу только то, что можно убить, развоплотить или хотя бы как следует напугать. Кристаллы, увы, не входят в список моих профессиональных интересов. – Значит, вы бы их просто не заметили, – подытожила Дея с лёгкой улыбкой. – Именно. Поэтому я и говорю – ты в своём репертуаре. И, к слову, это комплимент, дорогая, если ты вдруг не поняла. И Дея смутилась, посмотрев в сторону. Они ещё какое-то время говорили – о пустяках, о вещах отстранённых и лёгких. О том, что в Школе Искусства Смерти, оказывается, тринадцать факультетов, и на боевом недавно случился переполох: один из адептов перепутал заклинания и случайно призвал в аудиторию низшего демона, после чего лорд Эллохар, не моргнув и глазом, заставил весь курс неделю отрабатывать технику изгнания. О том, что Юрао снова будет ворчать, когда Дея наконец явится в агентство и будет читать лекцию о правильной финансовой политике и других вещах. Когда разговор сам собой сошёл на нет, она повернула голову к окну. За огромным, наполовину задёрнутым портьерой проёмом раскинулось чёрное небо Хаоса – глубокое, клубящееся, пронизанное вихрями тёмной, с алыми и золотыми искрами материи. Звёзды здесь вспыхивали и гасли, оставляя за собой тающие шлейфы, и весь этот безмолвный танец заворожил её, заставил забыть обо всём. Эллохар молчал. И смотрел на неё. Дея не оборачивалась, но чувствовала его взгляд – долгий, тёплый, лишённый привычной насмешливости. Он смотрел на неё так, как смотрят на что-то редкое, драгоценное, что боятся спугнуть неосторожным движением. Смотрел на распущенные, ещё влажные после купальни волосы, на профиль, освещённый отблесками чёрного неба и чуть приоткрытые губы. И в этом взгляде было столько всего, что, обернись она сейчас, – всё между ними изменилось бы бесповоротно. Но она не сделала этого. – Уже поздно, Дея, – произнёс он наконец, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. – Тебе нужно поспать. Дея медленно, нехотя отвела взгляд от окна и посмотрела на него. – А вы?.. – она запнулась. – А я посижу здесь. Или лягу рядом, если ты не против, – добавил он с кривоватой, насмешливо-нежной улыбкой, что так сбивала её с толку. – Обещаю, никаких покушений на твою добродетель. Просто… мне будет спокойнее знать, что ты дышишь. Позволишь? Она не могла вымолвить ни слова. Медлила, чувствуя, как сердце спотыкается, а потом заходится частым, гулким боем. И всё-таки кивнула - коротко, почти незаметно. Он увидел. Понял без слов. Поднялся, протянул ей руку и она вложила в неё свою ладонь. Он проводил её до кровати, откинул край покрывала, дождался, пока она заберётся внутрь, утонет в подушках, - и, не теряя ни мгновения, обошёл кровать и лёг с другой стороны, поверх одеяла. Дея лежала на боку, спиной к нему, и чувствовала всё разом - как матрас едва заметно прогнулся под его весом, как запах морского ветра стал ближе, как его ладонь легла на её талию поверх одеяла. Она вздрогнула и распахнула глаза. Сознание, ещё секунду назад затуманенное усталостью, прояснилось до звенящей, натянутой как струна остроты. Теперь она ощущала всё слишком резко, слишком ярко - тепло его тела совсем рядом, лёгкое, размеренное дыхание, касающееся её волос, тяжесть его руки. – Спасибо вам, магистр Эллохар. – За что? – В его голосе не было насмешки, только осторожное любопытство. – За всё, – она сглотнула, чувствуя, как предательски начинает щипать в глазах. – За то, что помогли и не оставили одну. Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают догорающие поленья в камине и как далеко-далеко, в самых недрах Хаоса, вздыхает огромное, древнее нечто. А потом его ладонь на её талии чуть сжалась. – Не за что меня благодарить, – произнёс он негромко.– Ты бы и сама справилась. Я знаю. Просто… не хочу, чтобы тебе снова пришлось справляться в одиночку. Она зажмурилась, и одинокая, горячая слеза скатилась по виску, затерялась в подушке. Только не плакать. Только не сейчас. – Я тоже не хочу, – прошептала она. – Чтобы вы… были один. Молчание. Затем – едва слышный выдох, больше похожий на сдавленный смешок. – Знаешь, Дея, – сказал он задумчиво, – за последние пару столетий мне редко говорили что-то подобное. Особенно в моей собственной спальне. – А что вам говорили? – спросила она и тут же пожалела. Слишком личный вопрос. Но он только тихо фыркнул. – Чаще всего – «Исчезни» или «Чтоб ты провалился в Бездну». Ну, или что-то менее печатное. Дея улыбнулась сквозь слёзы. – Это потому что вы всех запугиваете. – Безусловно. Но тебя, как я погляжу, не запугал. – Я слишком глупая, чтобы вас бояться, – пробормотала она, и он снова тихо, низко рассмеялся – устало, но тепло. Ладонь на её талии погладила одеяло – раз, другой. – Ты не глупая, Дея. Ты смелая. И ужасно любопытная. И единственная адептка за всю историю Академии, которая умудрилась за один день пройти опасный ритуал, обезвредить преследовательницу, отделаться откатом и засыпать в покоях магистра Смерти. У меня, конечно, были разные гости, но таких, как ты, – никогда. – Это плохо? – прошептала она. – Нет, – ответил он просто. – Мне вот все нравится. Она вздохнула и, не открывая глаз, чуть подвинулась назад – самую малость, так, чтобы спиной почти касаться его груди. Он не отстранился, напротив, притянул ее к себе. И рука на её талии стала чуть тяжелее, словно он наконец позволил себе расслабиться. – Спи, Дея, – сказал он тихо. Она больше не спорила. Просто закрыла глаза. И сон пришёл – мягко, без сновидений, как приходит только в полной безопасности.***
Проснулась она от того, что левая рука чесалась. Настойчиво, требовательно, так, как чешется заживающая рана. Дея с трудом разлепила веки, пытаясь сообразить, где находится, и первое, что увидела - серые глаза. Эллохар лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Домашний, уютный. Невероятно красивый в этой своей простоте. – Доброе утро, Дея, – произнёс он негромко. – Вижу, рука зудит. Это хорошо. Значит, откат спал. Дея осторожно пошевелила пальцами левой руки – те послушались, хоть и с лёгкой, остаточной слабостью. Затем согнула локоть, подняла руку, сжала и разжала ладонь. Работает. Чуть хуже, чем обычно, но работает. Она облегчённо выдохнула и перевела взгляд на магистра. – Вы так и не спали? – спросила она хрипловато со сна. – Спал, – отозвался он невозмутимо. – Немного. А ты проспала почти двенадцать часов. Телу требовалось восстановление. – Двенадцать?! – Дея рывком села на кровати. – Мне же на занятия! И… и ритуал, и та женщина… лорд-директор, наверное… – Во-первых, сегодня воскресенье, – перебил её Эллохар с откровенным удовольствием в голосе. – Занятий нет, можешь не дёргаться. А во-вторых, даже если бы и были – ты вчера прошла ритуал и едва не потеряла руку. Какие, к Бездне, занятия? Так что можешь выдохнуть и никуда не бежать. – Сегодня воскресенье? – Дея потёрла глаза здоровой рукой и осознала, что потеряла счет дням. Время в храме, а потом в Хаосе текло иначе, смазывалось в одно долгое, наполненное событиями мгновение. Она опустилась обратно на подушки и улыбнулась. – Воскресенье. Надо же. – Именно, – Эллохар поднялся с кровати, потянулся и направился к столу, на котором уже дымился кофейник, а рядом с ним красовалась корзинка со свежей выпечкой, маслёнка, мёд и блюдо с нарезанными фруктами. – Поэтому предлагаю никуда не спешить. Завтрак, потом – возвращение в академию. Не могу же я держать тебя здесь вечно, как бы ни хотелось. Последняя фраза прозвучала почти небрежно, но что-то в его тоне заставило сердце Деи сжаться и пропустить удар. Она предпочла сделать вид, что не заметила. Они завтракали неспешно, всё за тем же низким столиком у давно погасшего камина, в котором теперь, при свете невидимого за окнами Хаоса дня, мягко поблёскивали остывшие угли. Говорили о пустяках – о книгах, которые она видела на его полках, о том, чем отличается хаоситский кофе от академического, о том, как Шаэрра, оказывается, уже полвека служит в его покоях и за это время ни разу не попросила выходного. Смеялись мало, но улыбались много. И каждый глоток кофе, каждый кусочек свежей, ещё горячей выпечки, которую он подвигал ей ближе, был пропитан тем удивительным, почти забытым чувством, которое Дея раньше не позволяла себе испытывать. Чувством, что она по-настоящему не одна. Когда тарелки опустели, а от кофейника перестал идти пар, Эллохар отставил чашку и посмотрел на неё долгим, странно серьёзным взглядом. – Пора, – сказал он тихо. Она кивнула. Поднялась из-за стола, одёрнула тунику, поправила волосы. Эллохар подошёл к ней, и синее пламя вспыхнуло рядом, развернулось в неровный, колеблющийся проём. Но он не торопился. Стоял, глядя на неё, и в серых глазах его читалось нежелание отпускать. – Не хочется открывать, – признался он вдруг с лёгкой, кривоватой усмешкой. – Привык, знаешь ли, что ты тут. – Я тоже, – прошептала она, и голос предательски дрогнул. – Но мне правда пора. Он помедлил. А затем шагнул к ней, притянул к себе – осторожно, бережно, словно боялся сломать, – и обнял. Обеими руками, крепко, утыкаясь подбородком в её макушку. – Если что-то понадобится, – произнёс он глухо, – просто позови и я приду. – Хорошо, – прошептала она в его плечо. Он отпустил её не сразу. Сначала чуть отстранился, заглянул в лицо, будто хотел запомнить. Потом легко, почти невесомо коснулся губами её лба и только после этого шагнул в сторону, открывая переход. Дея, глубоко вдохнув, вошла в синее пламя, и на мгновение мир закружился, смазался, а когда краски вернулись, она уже стояла посреди своей комнаты в общежитии. Родной, маленькой, залитой мягким воскресным солнцем. Синее пламя за её спиной ещё не погасло. Она обернулась и увидела его – стоящего в проёме. – Отдыхай, Дея, – сказал он негромко. – И не геройствуй. Хотя бы до завтра. – Постараюсь, – улыбнулась она. Он усмехнулся уголками губ и пламя опало, оставив после себя только запах морского ветра и озона да слабое, угасающее свечение в воздухе. Дея ещё несколько мгновений стояла, глядя туда, где только что был он, а потом медленно опустилась на край кровати и счастливо улыбнулась. Впереди был целый воскресный день, полный тишины и покоя, а где-то там, за гранью миров, в самом сердце Хаоса, остался тот, кто обещал прийти, если она позовет. И от этого знания было тепло. Так тепло, что даже слабость в левой руке казалась ерундой. Но она встряхнулась, одёрнула себя – решительно, даже чуть строго. «Хватит сидеть и глупо улыбаться мыслям. Нужно восстановить счета». Дея пересела за стол, разложила листы, макнула перо в чернильницу и ушла в цифры с головой.
