Временная сладость

      Дни мелькали быстро, заполненные бесконечной работой, приемами у высокопоставленных лиц и тишиной опустевшего дома — дети большую часть года проводили в Хогвартсе. К сожалению, последний раз в Нору она приезжала ещё до ссоры. Гермиона и Рон частенько отвозили детей на все каникулы к Молли. Но всё изменилось в тот злополучный сентябрьский день, когда Хьюго переступил порог Большого зала. Едва Распределяющая шляпа коснулась его рыжей макушки, как тут же выкрикнула название факультета, который в семействе Уизли испокон веков считался запретным. В сторону Гермионы начало прилетать еще больше упреков, не только от Рона, но и от Молли. Завуалированные колкости о ее работе с темными магами и нехватке времени на семью свели общение с семейством Уизли к холодной вежливости. Именно поэтому нынешние летние каникулы Роза и Хьюго проводили дома.       Брат с сестрой сдали годовые экзамены на высший балл. В награду Гермиона пообещала устроить им праздничную прогулку по Косому переулку: пообедать в «Дырявом котле» и заглянуть в пару любимых лавок.       Едва они миновали кирпичную арку, Роза столкнулась со стайкой хогвартских подруг и, отпросившись у матери, убежала с ними, а Гермиона с Хьюго направились дальше, к яркому, кричащему фасаду магазина «Всевозможные волшебные вредилки Уизли». Гермиона остановилась у входа, мягко подтолкнув сына к дверям. Через огромное витринное стекло она видела, как он побежал к отцу. Хьюго буквально светился, он бежал и восторженно что-то объяснял отцу. На его груди, всё еще поблескивал серебристо-зеленый галстук — немой вызов, который Рон так и не смог до конца переварить.       Рон, увидев сына, выдавил подобие улыбки, но она не коснулась его глаз. А когда Хьюго начал рассказывать о высших баллах по Травологии и Зельеварению, лицо Рона на мгновение исказилось. — Зельеварение, значит... — глухо повторил он, похлопав сына по плечу. — Ну, в подземельях всегда ценили... таких, как вы.       В то же мгновение Рон поднял глаза и посмотрел прямо сквозь стекло витрины. Гермиона невольно затаила дыхание, ожидая привычной вспышки раздражения или хотя бы мимолетного кивка, но Рон смотрел на неё так, словно перед ним была абсолютно пустая улица. На его лице не дрогнул ни один мускул. С таким же успехом он мог разглядывать кирпичную кладку противоположного здания. - Хью, совсем вылетело из головы, — хрипло проговорил Рон. Он с глухим стуком опустил на прилавок большой бумажный пакет с фирменным логотипом «Вредилок». — Набери себе сладостей. Всех, что любишь. Тех, что мы... раньше пробовали вместе. Сейчас у меня куча дел.       Рон схватил ближайшую коробку и пошел в сторону склада. Хьюго на мгновение застыл. Когда-то давно, в детстве, этот плотный бумажный пакет был для него символом настоящего праздника, высшей отцовской наградой, пределом мечтаний. Теперь мальчик молча переводил взгляд со свертка на тяжело захлопнувшуюся дверь склада, за которой скрылся отец и его пальцы так сильно сжали бумагу, что она жалобно хрустнула.       Стоявшая по ту сторону стекла Гермиона почувствовала, как в горле встал горький, удушливый ком. Неужели всё их прошлое как семьи — это лишь иллюзия? Почему от этого зрелища сердце сжималось от такой острой, почти физической боли? Внезапно Хьюго резко вскинул голову. Словно зная, что мать не сводит с него глаз, он демонстративно, с напускной бесшабашностью встряхнул пустой пакет и бодрым шагом направился в глубь торгового зала. Он подходил к самым ярким полкам, делая вид, что увлеченно выбирает сладости. — Так, «Кровавые калачи»... возьму побольше, — пробормотал он сам себе. Хьюго специально задержался у витрины, чтобы Гермиона увидела его профиль — спокойный, довольный, занятый «важным» делом. Он даже приподнял пакет, словно оценивая его вес, и кивнул самому себе.       Но Гермиона видела всё. Она знала каждое движение своего сына, каждую интонацию его тела. За маской беззаботного подростка, выбирающего сладости, она безошибочно разглядела ту самую стальную, упрямую выдержку, которой сама училась годами на министерских допросах и заседаниях Визенгамота. Вот только Хьюго пришлось освоить эту тяжелую науку слишком рано. И виной тому были они сами.       Она сделала глубокий вдох, её рука, уже коснувшаяся дверной ручки, медленно опустилась. Гермиона отчетливо поняла: если она войдет туда прямо сейчас, если обнимет его или попытается утешить, она разрушит его защиту. Она лишит его этой маленькой, отчаянной победы.       Движения Хьюго были расчетливыми: он прятал дрожь в руках, перебирая обертки, и намеренно повернулся к матери спиной лишь тогда, когда убедился, что «спектакль» сработал. Медленно, шаг за шагом, он уходил всё дальше, скрываясь за высокими стеллажами в самой глубине магазина — туда, куда больше не могли дотянуться сочувствующие взгляды с улицы и где яркий солнечный свет уступал место полумраку. И только там он наконец позволил фальшивой улыбке сползти со своего лица.       С каждым шагом, отходя от магазинчика Гермиона ощущала, как холод проникает в сердце и разбивает последние попытки притвориться, что всё в порядке. Не в порядке, все документы на развод пришли неделю назад и она официально вернула себе фамилию Грейнджер. Всю свою жизнь она могла найти решение любой задачи, выучить любое заклинание, но она была бессильна перед молчаливым безразличием человека, который когда-то был её миром. Документы остались лежать на столе не тронутыми, как символ её величайшего поражения. Для женщины, которая в одиночку систематизировала магическое право и нашла способ уничтожить крестражи, признать крах брака было равносильно признанию собственной слабости.       Она поправила воротник мантии, словно защищаясь от невидимого сквозняка. Всё было кончено. И прямо там, посреди бурлящей толпы Косого переулка, Гермиона мысленно запечатала своё сердце. Она больше не собиралась прятать его за хрупкими ледяными стенами, которые могли растаять от случайного тёплого воспоминания. Нет, теперь она заковала его в глухую, непробиваемую металлическую броню, окутав абсолютным вакуумом ради ещё большей надёжности. Отныне ни одна живая душа, ни одна старая обида и ни одно горькое воспоминание не имели права нарушить её выверенное, холодное спокойствие и абсолютную, ледяную уверенность.