Временная сладость

      Гермиона стояла посреди своего магазина глядя на камин, в котором исчезли дети. Она застыла в секундном оцепенении, тяжело вдыхая раскалённый воздух, превратившийся в плотную, удушливую смесь из песка и пепла. Но когда снаружи, прямо по улице, с оглушительным пронзительным писком пронёсся очередной боевой фейерверк, оцепенение спало. Развернувшись к выходу, она мгновенно приняла боевую стойку, намертво зажав в пальцах волшебную палочку. Сквозь выбитую витрину Гермиона видела, как на Косом переулке воцаряется первобытный хаос. Волшебники судорожно хватали свои палочки, но замирали среди дыма, не зная, была ли это скоординированная атака недобитых Пожирателей смерти или просто чудовищный несчастный случай. Страх смешивался с подозрением и яростной паникой. Начался хаос.       Сердце Гермионы бьется все спокойнее, паника уходит, адреналин подпитывает уже мозг. — Тергео! Эскуро! Анапнео! — чётко, один за другим, сорвались с её губ приказы. Следом из её палочки вырвалось яростное «Протего» вперемешку с Головными пузырными чарами, изолируя дыхание от ядовитой гари. Едва завершив круг защиты, она без малейших раздумий взмахнула палочкой: — Финита Инкантатем!       Точные, сложные заклинания срывались с её палочки быстрее, чем разум успевал облечь их в мысли. Секундой позже из кончика её палочки с тихим хлопком вырвалась серебристая, сияющая выдра. Патронус сделал стремительный круг под потолком и стрелой унёсся сквозь туман — прямиком в Сектор борьбы с неправомерным использованием магии. Эффект от её экстренного вызова последовал незамедлительно. Буквально через пару минут пространство Косого переулка заполнилось серией резких хлопков парной аппарации. Сквозь клубы тумана начали проступать суровые фигуры сотрудников Министерства магии и слаженные отряды Патруля магического правопорядка. Ещё минута — и на место происшествия прибыли целители из Больницы святого Мунго. Они развернули мобильный пункт помощи, чтобы нейтрализовать действие «вредилок» на месте, но масштабы бедствия пугали — пострадавших было слишком много.       Гермиона принимала донесения отделов, перенаправляла и координировала с точностью скальпеля в операционной, но, несмотря на весь свой министерский долг, ноги сами несли её вперёд. Ей нужно было к Хьюго, который был там, в центре взрыва, со своим отцом в здании «Всевозможных волшебных вредилок».       Поворот и она увидела фасад дома №93 по Косому переулку, точнее то, что от него осталось. Сердце пропустило удар. Огромная механическая фигура близнеца в витрине заклинила и теперь с жутким скрежетом лишь наполовину приподнимала шляпу, из-под которой вместо кроликов вырывались столбы едкого дыма. Фиолетовая пыль искрилась и взрывалась до сих пор, но уже не разлеталась, благодаря обьединенным усилиям нескольких десятков министерских служащих, державших над руинами мощный магический барьер.       Знаменитая вывеска "Сейчас всем не помешало бы немного посмеяться", некогда гордо висевшая над входом в лабораторию, теперь сиротливо лежала прямо посреди мостовой. Волшебные неоновые буквы то безнадёжно гасли, то судорожно пытались вернуться к жизни, вспыхивая на мгновение ядовитым, фальшивым светом.       Гермиона замерла перед разрушенным фасадом. Её сердце пропустило ещё один тяжёлый, болезненный удар, и первобытный ужас накрыл её сокрушительной волной, словно цунами. Для женщины, чья жизнь всегда строилась на незыблемой логике, строгих правилах и тотальном контроле, этот момент стал моментом столкновения с абсолютным, парализующим бессилием. Её сердце не колотилось бешено — оно, напротив, словно замирало, отказываясь стучать.       Трехмерный мир вокруг внезапно сделался плоским, двухмерным и совершенно нереальным, будто нарисованным на дешёвом пергаменте. Крики испуганной толпы, грохот спасательных отрядов и треск остаточной магии слились в глухой, невнятный гул. Её слух теперь был настроен на поиск одного-единственного звука — голоса её мальчика, а зрение лихорадочно выхватывало из пелены копоти лишь знакомую прядь ярко-рыжих волос.       Перед ней остался только чёрный пролом в стене, где ещё десять минут назад была парадная дверь, и огромный, зловещий фиолетовый клуб тумана, который становился темнее с каждой секундой, смешиваясь с гарью и жирной угольной копотью. В это мгновение она больше не была великим реформатором, выдающимся Министром магии или прославленной героиней войны. Она превратилась в обнажённый, кровоточащий нерв. Она была просто матерью.       Неизвестность пытала её, разум метался в безумной агонии между отчаянной надеждой, парализующим желанием упасть на колени и закричать от горя и безжалостным самобичеванием. В висках пульсировала одна и та же сводящая с ума мысль: «Почему я осталась в книжном? Почему я не пошла вместе с ним? Почему моя магия не предупредила меня, почему я ничего не почувствовала?!»       Каждая секунда промедления казалась ей непростительным преступлением. Пальцы, намертво сжимавшие волшебную палочку, мелко дрожали от колоссального избытка адреналина, который требовал немедленного выплеска — раскидать, разнести эти раскалённые руины голыми руками, если заклинания окажутся бессильны. И когда этот ужас достиг своего абсолютного предела, став невыносимым, он переродился в чистую, первозданную ярость. Это был глухой, клокочущий гнев на Джорджа, на Рона, на всю их семью с их вечными, безрассудными и смертельно опасными экспериментами. Именно эта ярость стала тем единственным спасительным клеем, который не позволил Гермионе рассыпаться на куски прямо здесь. Она решительно шагнула вперёд — прямо по хрустящим обломкам, навстречу удушливой фиолетовой тьме...