Временная сладость

      Гермиона сделала тяжёлый шаг вперед по битому стеклу. Направив кончик волшебной палочки в сторону кашля, она едва слышно выдохнула: — Люмос Солем!       Яркий, ослепительно-белый луч беспощадного света выхватил из чернильной темноты разорённого зала человеческую фигуру. Приваленный тяжёлым дубовым шкафом на полу лежал Драко Малфой. Его мантия была изодрана в клочья, из плеча торчал острый обломок деревянной балки, а на бледном виске пульсировала глубокая багровая рана. Чуть поодаль, в густой тени уцелевших стеллажей, лежала посетительница лавки, прижимавшая к себе ребёнка.       Гермиона закричала. Она звала колдомедиков и авроров, но в ушах по-прежнему стоял такой плотный, вакуумный гул, что она совершенно не слышала собственного голоса. Её зрение сузилось до крошечной, едва заметной точки в самом дальнем углу разгромленного магазина. Там, под горой рухнувших потолочных перекрытий, виднелась испачканная в золе прядь ярко-рыжих волос. — Рон…       Волна спасительного облегчения накрыла её так резко, что у неё подогнулись колени. Она бросилась вперёд.       Рон был без сознания, весь измазан гарью и кровью, на его лице и руках виднелись глубокие порезы от разлетевшихся витрин, но его широкая спина и сильные плечи по-прежнему служили нерушимым, надёжным щитом. Наплевав на обиды и гордость, он до самого конца оставался Гриффиндорцем. Там, под его телом, укрытый от смертоносной вспышки Маховика, лежал их Хьюго. Лицо мальчика было покрыто липким слоем сажи и остатками какого-то зелья, на левой щеке алел свежий, рваный шрам, но он дышал. Его маленькая грудь под мантией мерно и покорно поднималась и опускалась.       В этот самый миг, посреди дымящихся руин, оседающего лилового марева и искрящейся золотой пыли уничтоженного времени, Гермиона Грейнджер наконец позволила себе сделать первый глубокий вдох. Весь остальной мир перестал для неё существовать. В этой вселенной остались только тихий, свистящий звук дыхания Хьюго и удушливый запах гари, который больше не казался ей предвестником смерти — потому что под ним, назло всему хаосу, упрямо и ровно билось живое сердце её сына.