Временная сладость

      Слепящее солнце заливало кухню золотом, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе, и заставляя серебряные приборы на столе сверкать. Глядя на эту безмятежность через защитную рябь барьеров, Гермиона чувствовала странный диссонанс: мир снаружи обещал лето и покой, в то время как все ее существо готовилось к грядущей войне.       Она молча стояла у плиты, чутко прислушиваясь к мирным, домашним звукам. Скорпиус, сосредоточенно и грозно хмурясь, тонкими ломтиками нарезал свежий хлеб — он делал это с той же фанатичной педантичностью, с какой, вероятно, изучал древние манускрипты в библиотеке Малфой-Мэнора. Роза расставляла фарфоровые чашки, и её движения были мягкими, плавными, почти сонными. На одно обманчивое мгновение показалось, что это самое обычное, счастливое субботнее утро: на кухне уютно пахнет поджаренной корочкой, в духовке томится запеканка, а впереди — целый день простых семейных забот.       Но напряжение выдавали детали. Гермиона то и дело сосредоточенно замирала, становясь отстраненной. Скорпиус слишком часто бросал напряженные взгляды на Гермиону, а Роуз ставила тарелки тише, чем обычно, словно боясь спугнуть эту хрупкую нормальность. Гермиона прокручивала в голове первый ход. — Скорпиус, передай, пожалуйста, масло, — тихо попросила Роуз.       Он кивнул, их пальцы на мгновение соприкоснулись на масленке, и Скорпиус едва заметно улыбнулся. Эта крошечная, чисто человеческая реакция подростков на фоне залитой солнцем кухни вдруг наполнила Гермиону новой, яростной решимостью. В конце концов, она была их Хранителем, и эта мимолётная безмятежность детей уже являлась её главной победой. — Сегодня хороший день для защиты, — произнесла Гермиона, садясь за стол. — Солнце на нашей стороне.       И именно в этот момент, когда Роуз потянулась за джемом, а Скорпиус впервые за утро расслабил плечи, идиллию разорвал резкий, сухой треск — звук, который невозможно спутать ни с чем другим.       Гермиона вскочила, её рука инстинктивно метнулась к палочке, спрятанной в складках домашнего платья. Сердце пропустило удар: этот хлопок означал, что кто-то только что пробил их защиту и аппарировал прямо в центр кухни. Роза замерла с протянутой рукой, а Скорпиус резко, всем телом обернулся к источнику звука, готовый увидеть фигуру в тёмном министерском плаще или адвоката своего дедушки.       Но вместо грозного незваного гостя прямо в золотистом солнечном свете, посреди летающих пылинок, зловеще зависли три ярко-алых конверта. Они не упали, а остались в воздухе, вибрируя от сдерживаемой ярости, словно глубокие, сочащиеся кровью раны.       Мирное утро рассыпалось пеплом. Вибрируя от ярости, они один за одним превращались в пылающие рты с пронзительным, до боли знакомым голосом Молли Уизли, который больше не был просто гневным — он звучал на грани психологической пропасти, пропитанный исступленным, почти безумным отчаянием матери, у которой отняли всё:

«ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР! КАК ТЫ МОГЛА?!

ТВОЙ МУЖ — ГЕРОЙ, ОН ЖЕРТВУЕТ СОБОЙ В СОСЕДНЕЙ КОМНАТЕ, А ТЫ ШЛЕШЬ МНЕ ОГРЫЗКИ ПЕРГАМЕНТА?

ТВОИ «ПРОТОКОЛЫ» —

ЭТО ПЛЕВОК МНЕ В ЛИЦО!

ДЛЯ ТЕБЯ ОН — АНОМАЛИЯ,

ДЛЯ МЕНЯ — РЕБЕНОК!

Я СЛЫШУ, КАК ОН ЗОВЕТ

МЕНЯ КАЖДУЮ НОЧЬ,

ГЕРМИОНА! ОН КРИЧИТ В ПУСТОЙ НОРЕ,

ОН ПРОСИТ ЗАБРАТЬ ЕГО ИЗ ТВОИХ ЛЕДЯНЫХ РУК, А ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ, ЧТО ОН БЕЗ СОЗНАНИЯ!

ТЫ ЛЖЕШЬ МНЕ, КАК ЛГАЛА ВСЕГДА!

Я ВЫЛА ПОД ДВЕРЬЮ ТВОЕЙ КРЕПОСТИ, Я УМОЛЯЛА, А ТЫ ПРИСЫЛАЕШЬ СУХИЕ ОТМАШКИ?!

МАЛО ТЕБЕ СЫНА-ЗМЕИ, ТАК ТЫ ПРИВЕЛА В ДОМ МАЛФОЯ? ТЫ ПРЕВРАТИЛА ВАШ ДОМ В ПРИЮТ ДЛЯ СЫНА ПОЖИРАТЕЛЯ СМЕРТИ?! ТЫ ЗАБЫЛА, КТО ПРИЧИНИЛ НАМ СТОЛЬКО БОЛИ? ТЫ ДЕРЖИШЬ ЕГО ТАМ, ПОКА МОЙ СЫН УМИРАЕТ!

ДУМАЕШЬ, Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТВОРИЛОСЬ В ВАШЕЙ СЕМЬЕ? ОН ЗАДЫХАЛСЯ РЯДОМ С ТОБОЙ! ТЫ ВСЕГДА БЫЛА «УСПЕШНЕЕ ЕГО», ВСЕГДА «ПРАВЕЕ ЕГО», ВСЕ ЧТО ОН ДЕЛАЛ, ОН ДЕЛАЛ ТОЛЬКО РАДИ СЕМЬИ!

ПОМНИШЬ НОРУ, ГЕРМИОНА?!

Я ГРЕЛА ТЕБЯ, КОГДА У ТЕБЯ НЕ ОСТАЛОСЬ НИКОГО! Я ДЕЛИЛА С ТОБОЙ ПОСЛЕДНИЙ КУСОК, КОГДА МИР ГОРЕЛ!

МЫ БЫЛИ ТВОЕЙ СЕМЬЕЙ!

ЭТО ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВСЕГО,

ЗА ЧТО МЫ БОРОЛИСЬ!

ТЫ НЕ МИНИСТР, ТЫ ЛЕДЯНОЕ ЧУДОВИЩЕ!

ВЕРНИ МНЕ СЫНА!

      Письмо не просто сгорело — оно взорвалось алым пламенем, оставив на скатерти черное пятно сажи. Слепящее солнце всё так же безжалостно заливало кухню, но теперь этот золотистый свет казался мёртвым, чужим и абсолютно равнодушным к чужому горю.       Кричалка для Роуз не просто вскрылась — она забилась в воздухе, как раненая птица, извергая искры и захлебываясь рыданиями. Голос Молли был неузнаваем: он дрожал от изнуряющего, лихорадочного отчаяния, переходя в пугающий, почти безумный шепот:

«РОЗОЧКА,

МИЛАЯ МОЯ ДЕВОЧКА!

ОДУМАЙСЯ! ТВОЙ ОТЕЦ ОН БЫ УМЕР ЗА ТЕБЯ ! ОН СТАЛ ЩИТОМ, ЧТОБЫ СПАСТИ ВАС, А ТЫ?! КАК ТЫ МОЖЕШЬ ОСТАВАТЬСЯ В ЭТОМ СКЛЕПЕ, КОТОРЫЙ ТВОЯ МАТЬ НАЗЫВАЕТ ДОМОМ?

ОНА ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ДЕЛИТЬ ХЛЕБ СО ЗМЕЁЙ! ТОГО, КТО ВСЕГДА НАС НЕНАВИДЕЛ! ЭТОТ МАЛЬЧИК — НЕ ТВОЙ ДРУГ, ОН — ЯД! УХОДИ ОТТУДА, РОЗИ! НЕМЕДЛЕННО! ТЫ — УИЗЛИ!

ТЫ — ГРИФФИНДОРКА ДО МОЗГА КОСТЕЙ, В ТВОИХ ЖИЛАХ ТЕЧЕТ НАША КРОВЬ, А НЕ ЭТОТ ХОЛОДНЫЙ ЛЕД! МЫ СПАСЕМ ТЕБЯ, МЫ ЗАБЕРЕМ ТЕБЯ В НАСТОЯЩИЙ ДОМ! ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ С БАБУШКОЙ, В НОРЕ, А НЕ В ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ МЕСТЕ, ГДЕ ТЕБЯ УЧАТ ЗАБЫВАТЬ СВОЮ КРОВЬ!

      Кричалка для Скорпиуса была самой короткой. Голос Молли был неузнаваем: это был хрип человека, обезумевшего от горя, переходящий в пугающий ультразвук ненависти.

«А ТЫ, МАЛФОЙ...

ТЕБЕ НЕ МЕСТО СРЕДИ ЛЮДЕЙ!

ТВОЙ ОТЕЦ ВСЕГДА БЫЛ ТРУСОМ И ПРЕДАТЕЛЕМ, И ТЫ ТАКОЙ ЖЕ.

ТВОЕ ПРИСУТСТВИЕ В ЭТОМ ДОМЕ — ОСКОРБЛЕНИЕ ДЛЯ МОЕГО РОНАЛЬДА.

ТЫ НЕ ДОСТОИН ДЫШАТЬ ТЕМ ЖЕ ВОЗДУХОМ, ЧТО И ОН!

БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, СКОРПИУС МАЛФОЙ!

Я НАДЕЮСЬ, ЧТО ПРОКЛЯТИЕ ТВОЕЙ МАТЕРИ — НАСТИГНЕТ И ТЕБЯ!

УХОДИ! ИСЧЕЗНИ ИЗ ЖИЗНИ!»

      Когда последний конверт сгорел дотла, оцепенение накрыло кухню, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой было отчетливо слышно, как на кухне всё ещё мирно кипит чайник.       Скорпиус стоял, не шевелясь, мертвенно-бледный, пряча руки в рукава джемпера, словно боясь увидеть на них первые признаки того самого проклятия, о котором только что кричала Молли.             Гермиона медленно опустила палочку, которой так и не решилась уничтожить письма до того, как они закончат. Она не стала тратить драгоценное время на пустые объяснения — просто сделала быстрый шаг вперёд и порывисто обхватила обоих подростков, притягивая их к себе так крепко, что в это мгновение их дыхание стало общим. — Дышите, — прошептала она, и её голос, хоть и дрожал, был наполнен силой, способной остановить шторм. — Просто дышите. Это были не слова. Это был крик раненого зверя. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть в полные слез глаза Роуз. — Рози, посмотри на меня. Бабушка любит тебя. Она всегда любила тебя больше жизни. Но сейчас её разум в плену у горя. Она не видит тебя, она видит только свою потерю. То, что она сказала — это не правда о тебе, это правда о её боли.       Затем Гермиона повернулась к Скорпиусу. Мальчик всё еще не дышал, его плечи были каменными. Она накрыла его ладони своими, согревая их. — Скорпиус, слушай меня очень внимательно. Чужое горе — это страшный, разъедающий яд. И когда человеку становится невыносимо больно, он подсознательно ищет того, кого легче и удобнее всего ударить в ответ. Для неё ты сейчас — просто Малфой, который случайно оказался рядом в момент катастрофы. Её жестокие слова о проклятии — это лишь её собственный застарелый страх, облечённый в слепую ненависть. Твоя кровь — это твоя жизнь, твоя личная история, а вовсе не твой палач. Ты здесь, ты в безопасности, и я не позволю этим словам коснуться тебя.       Она крепче сжала их плечи, соединяя их в один неразрывный круг. — Отныне мы — семья, и мы ни за что не дадим этому пеплу разрушить наш дом.       Гермиона перевела дух и едва заметно коснулась кончиком палочки испачканного края обеденного стола, едва слышно прошептав: «Тергео». Уродливое чёрное пятно въевшейся сажи мгновенно, без следа испарилось с ткани, словно его никогда и не было, оставив белоснежную скатерть безупречно чистой под безразличными лучами утреннего солнца.