Временная сладость

      Спустя несколько дней, когда дом погрузился в полуденное затишье, Скорпиус тихо приоткрыл дверь в комнату Хьюго. Воздух здесь был влажным и тяжелым, пропитанным ароматом озона и свежей земли. Хьюго сидел у окна, осторожно смахивая пылинки с серебристых листьев «Звездного терна». В лучах солнца растение казалось почти прозрачным, а его прожилки пульсировали мягким светом. — Красивый, правда? — негромко спросил Скорпиус, прислонившись к дверному косяку.       Хьюго едва заметно вздрогнул. Его плечи напряглись, а пальцы замерли в миллиметре от колючего стебля. Он не обернулся, но Скорпиус почувствовал, как в комнате изменилась плотность воздуха. — Открыть тебе секрет? — Скорпиус прошел вглубь комнаты, остановившись по другую сторону подоконника. — Эти цветы так пышно растут в поместье Гринграсс только потому, что в стенах их дома запрещено лгать. Старые легенды гласят, что честность — лучшее удобрение для терна. В тени лжи он просто чернеет и рассыпается в прах.       Скорпиус замолчал, в упор разглядывая Хьюго. Он видел, как зрачки мальчика расширились, а взгляд начал затравленно метаться по страницам раскрытого атласа. — Не понимаю, о чем ты, — сухо бросил Хьюго, наконец подняв глаза. Его лицо было бледным, а губы плотно сжаты. — Ну да, конечно, — Скорпиус едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке проглянуло опасное слизеринское превосходство. — Мы оба со Слизерина, Хью, не пытайся переиграть меня на моем же поле. Я еще не понял, как это работает, но ты видишь что-то цветное. Роуз для тебя лиловая, Гермиона — серебристая. А я... я для тебя белый. Ты ведь не станешь отрицать очевидное? — Возможно, тебе просто показалось, —       Хьюго попытался вернуть голосу безразличие, но пальцы выдали его, нервно теребя край футболки. — Я еще не совсем поправился. Мозг иногда выдает странные картинки, несвязные вещи... Это просто галлюцинации после взрыва. Скорпиус вздохнул, и в этом вздохе слышалось искреннее разочарование. Он надеялся, что этот упрямец сдастся раньше. — Что ж, очень жаль, — Скорпиус перевел взгляд на цветок. — Я-то надеялся, что раз ты видишь саму магию, ты сможешь позаботиться о терне с еще большей ответственностью. Дядя Эзра говорил, что в его оранжерее время течет иначе именно благодаря этим цветам. Они — его связь с жизнью. И сейчас, когда я упомянул его... — Скорпиус положил руку на область сердца, и его голос дрогнул от притворной печали. — Мое сердце просто разрывается от тоски по дядюшке. Этот цветок должен был напоминать мне о нем, о честности нашего рода. И если он завянет в комнате, а я не успею им налюбоваться….       Хьюго вспыхнул, его щеки залил лихорадочный румянец. Он чувствовал себя загнанным в угол, и это ощущение было ему до боли знакомым — так чувствуют себя те, кто пытается скрыть истину от опытного легилимента. — Хватит, — голос Хьюго сорвался на шепот. — Перестань это делать. — Делать что? — Скорпиус наклонил голову. — Плести кружева, — выдохнул Хьюго, зажмуриваясь до боли в глазах. — Твои слова... они как паутина. Ты окутываешь ими комнату, и я чувствую, как они липнут к моей коже. Ты не грустишь о дядюшке Эзре так сильно, как говоришь. Это просто шантаж, Скорпиус!       Скорпиус даже не вздрогнул. Он медленно перевел взгляд с Хьюго на свои безупречно чистые руки, а затем снова посмотрел на него — теперь в его глазах читалась холодная, почти академическая скука. — Шантаж? — Скорпиус чуть приподнял бровь. — Это слово на Слизерине мы забываем, едва окончив первый курс, Хьюго. Оставь его для игр в песочнице или для гриффиндорских разборок в коридорах. Мы не шантажируем. Мы договариваемся. Ставим партнера в невыгодное положение. Делаем поражение или капитуляцию единственным логичным выходом из ситуации, но не шантажируем. Я просто обрисовал тебе последствия твоей скрытности. — Но я правда... — Хьюго запнулся, пытаясь подобрать оправдание, которое не звучало бы как очередной симптом контузии. Скорпиус не стал слушать. Он решительно развернулся к подоконнику и, не обращая внимания на защитное шипение других растений в комнате, обхватил пальцами тяжелый керамический горшок со «Звездным терном». Серебристые листья слегка поникли. — Раз ты настаиваешь на своей «болезни», — бросил Скорпиус, разворачиваясь к двери, — я не могу рисковать сердцем своего рода. Этот цветок слишком ценен, чтобы чахнуть в атмосфере недоверия. Я заберу его в свою комнату.       Он сделал два тяжелых шага к выходу. Скрип половицы под его подошвой прозвучал для Хьюго как приговор. — Стой! — Хьюго рванулся вперед, едва не запутавшись в собственных ногах — Подожди! Не уноси его!       Скорпиус остановился, но не обернулся. Он замер, и его светлые волосы тускло блеснули в полумраке. — Только не говори никому, ладно? — голос Хьюго стал тихим, почти умоляющим. — Маме, Роуз... никто не должен знать. Поклянись мне!       Скорпиус медленно, с достоинством обернулся. На его лице не было торжества — только спокойное ожидание. — Клянусь, — произнес он, но Хьюго тут же перебил его, сделав шаг вперед и вскидывая руку. — Нет, не так! — в глазах Хьюго вспыхнул тот самый острый огонь, который Скорпиус видел у Эзры Гринграсса. — Никаких пустых клятв. Договор! Слизеринский договор о неразглашении!       Скорпиус замер. Интонация Хьюго изменилась — в ней появилось нечто деловое, почти хищное. Он осторожно вернул горшок на подоконник. Тяжелая керамика глухо стукнула о дерево, и серебристые листья терна едва заметно качнулись, словно одобряя наступившую честность. Скорпиус сел на край кровати Хьюго, его движения были осторожными, почти расчетливыми. — Похоже, на первом курсе Слизерина теперь куда лучше учат Защите от темных искусств, Хью, — заметил он, и его серые глаза сузились. — В наше время выживают те, кто умеет вовремя зафиксировать убытки и превратить их в выгодные инвестиции. К слову, мой отец… в первое же мое лето после Хогвартса заставил меня каждый день до зеркального блеска натирать его массивный дубовый стол в Мэноре. Знаешь почему? Просто потому, что я сгоряча пообещал ему это в своем совином письме из школы. Контракты, слова, обещания — на нашем факультете это никогда не бывает пустым звуком. Так что составляй условия своего договора внимательно. Ошибки в магических формулировках у нас обходятся слишком дорого.       Хьюго дождался, пока Скорпиус извлечет палочку. Мальчики встали друг напротив друга, и между их ладонями сплелась тонкая, едва заметная серебристо-зеленая нить — магический договор слизеринцев. Это не был Непреложный обет, но эта магия была достаточно крепкой, чтобы заставить язык присохнуть к гортани при попытке выдать секрет. Как только контракт был скреплен коротким уколом силы и подписи «растаяли» в воздухе, Хьюго наконец заговорил. — Я проснулся в Святом Мунго на пятый день после взрыва. Сначала я подумал, что всё еще сплю. В палате было всё как обычно: белые стены, запах зелий, скрип тележек. Только с потолка прямо ко мне тянулись тонкие, светящиеся голубые струйки. Знаешь, как дым от благовоний, только жидкий и светлый и струился сверху вниз. Хьюго протянул руку в пустой воздух перед собой, и его пальцы непроизвольно сжались. — Я попробовал их взять, поймать... но они проходили сквозь ладонь. Они казались просто светом в воздухе, голубыми призраками. Когда я спросил у медсестры, что это за нити свисают над моей кроватью, она побледнела и тут же побежала за Целителем.       Хьюго горько усмехнулся, вспоминая свое замешательство. — Я попытался им объяснить, но, глядя на их лица, быстро понял: если продолжу, меня запрут в отделении для умалишенных навсегда. Я начал прикидываться обычным больным с галлюцинациями и потерей памяти. Это было проще всего. Но каждый день я видел их... Он обвел рукой комнату, указывая на стены. — Когда мне разрешили вставать, я сделал открытие. Голубые струйки — это лечебные и защитные заклинания, которые работают прямо сейчас. Весь наш дом окутан ими, словно вуалью. Где-то нити сплетаются в плотное полотно, как броня, где-то они легкие, почти прозрачные. А когда кто-то колдует... — Хьюго перевел взгляд на Скорпиуса. — У каждого волшебника свой цвет. В больнице почти у всех врачей магия была скучного синего цвета, техническая и холодная. Но среди врачей были и другие цвета. Хьюго подался вперед, и его глаза, казалось, начали светиться отраженным светом. — Макгонагалл — фиолетовая, густая и властная. Роуз — лиловая, теплая. Мама... она серебристая, блестящая, но не плавно, а резко, как будто внутри маленькие золотые молнии. А ты... Хьюго на мгновение замолчал, подбирая слова. — Ты белый. Не белоснежный, нет. Знаешь, это сложно объяснить... Словно кто-то разбил тонкие очень маленькие стеклышки или кусочки металла или блестки, и они переливаются внутри этого белого цвета, когда ты колдуешь. Твое белое — в металическо-радужную крапинку - сложно объяснить. Я никогда такого не встречал. И это... это чертовски сложно, Скорпиус…       Прошло несколько минут, прежде чем Скорпиус смог вернуть себе дар речи. Он поднял голову, и в его взгляде уже не было слизеринского холода — только искреннее, человеческое непонимание. — Почему ты не рассказал маме? — спросил он, и его голос в тишине комнаты прозвучал почти надтреснуто. — Ты ведь понимаешь, что это... это не просто симптом. Это дар или проклятие. Она должна знать.       Хьюго горько усмехнулся. Он откинулся на подушки, и на мгновение в его глазах снова проступила та самая «мясорубка», о которой он говорил раньше. — А как ты это себе представляешь, Скорпиус? — Хьюго сложил руки на груди, имитируя строгий голос Гермионы. — «Мама, я знаю, у тебя сейчас так много проблем: Министерство на грани, папа — магический якорь, Нидибранч и Люциус плетут заговоры... Вот тебе в копилку еще одна новость: твой сын теперь "особенный" ребенок. Слизеринец со странностями». Хьюго сделал паузу, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Из последнего «особенного ребенка» со Слизерина, который видел больше остальных и скрывал это, вырос Волан-де-Морт. Ты думаешь, ей станет легче от того, что её сын теперь — магическая аномалия, которую нельзя излечить ни одним зельем из библиотеки Мунго?       Скорпиус нахмурился, качая головой. — Это твоя мать, Хьюго. Она Гермиона Грейнджер. Она поймет, она перероет все архивы, если понадобится. Она не станет сравнивать тебя с НИМ. — Не сейчас, — отрезал Хьюго, и в его голосе прозвучал металл, не терпящий возражений. — Когда придет время, я расскажу ей сам. Но не тогда, когда она делит свою магию с отцом каждую ночь, чтобы он просто не взорвал мир.       Он подался вперед, и его глаза, казалось, на мгновение вспыхнули отраженным серебром. — А ты помни про наш договор. И молчи. Если хоть одно слово сорвется с твоих губ раньше срока, магия контракта позаботится о том, что бы ты больше не сумел правильно произнести ни одного заклинания с первого раза. А вдобавок, — Хьюго злорадно прищурился, — твои щеки и лоб покроются уродливыми гнойными прыщами, которые сложатся в аккуратное слово «Предатель»       Скорпиус, усмехнувшись его оригинальности, медленно поднялся. Он чувствовал, как серебристо-зеленая нить договора, невидимая, но осязаемая, всё еще стягивает его запястье. — Что ж, спасибо, что доверился и рассказал, — произнес он, направляясь к двери. У самого выхода он остановился, обернулся, и на его бледном лице впервые за день промелькнула тень искренней теплоты. — Но знай на будущее: я бы и без всяких контрактов никому не проболтался. У нас на Слизерине умеют свято хранить не только свои, но и чужие тайны, если они того стоят.