Временная сладость

      Дни сливались в беспросветную серую массу, насквозь пропитанную удушливыми запахами горьких настоек и озона. Невидимый магический мост, соединявший жизненную силу Гермионы с угасающим, едва теплящимся пламенем Рона, превратился в ненасытную, черную дыру. Раньше ей хватало всего часа или двух, чтобы зафиксировать и стабилизировать его состояние. Но теперь её личный магический резерв — когда-то полноводная, бурная река — стремительно превращался в пересыхающий, едва заметный ручей. Она возвращалась из спальни бледной тенью, её шаги становились бесшумными, а взгляд — отсутствующим. Гермиона лихорадочно листала древние фолианты, надеясь, что эта пугающая прожорливость — лишь «кризис перед исцелением», о котором писали старые медики.       Одержимая поиском ошибки, она по несколько раз в день проводила диагностические ритуалы, которые доводили её саму до полуобморочного состояния. Запираясь в спальне, Гермиона взмахивала палочкой, выписывая сложные, ювелирно точные фигуры в воздухе. Перед ней разворачивались золотистые ленты магических метрик: ритм сердца, глубина дыхания, магическая сила. Она перепроверяла каждый показатель с дотошностью, граничащей с безумием. Но цифры и символы, застывшие в воздухе, оставались издевательски безупречными. Все системы жизнеобеспечения рапортовали о «норме». Согласно магическим графикам, Рон не просто был стабилен — его организм функционировал как часы. С точки зрения колдомедицины, он был здоров, но при этом продолжал поглощать её силы, словно бездонный колодец. Это несоответствие между идеальными отчетами заклинаний и её собственным физическим истощением приводило её в отчаяние. Она искала трещину в фундаменте, а находила лишь гладкий, холодный монолит, который продолжал медленно высасывать из неё жизнь.       Видя, как гаснет их мать, дети окружили её безмолвной, почти профессиональной заботой, распределив роли так, словно они были маленьким отрядом на задании. Скорпиус используя свои знания о деликатных поместьях Малфоев, наложил на дверные петли и половицы умягчающие чары, чтобы ни один скрип не тревожил короткие часы забытья Гермионы. Каждое утро он молча оставлял у её двери флакон с укрепляющим настоем из запасов, точно рассчитав дозировку, чтобы не вызвать привыкания. Роуз, с её неукротимой гриффиндорской энергией, превратилась в оплот домашнего уюта. Она заставляла себя готовить именно те блюда, которые любила мама, даже если Гермиона съедала лишь пару ложек. И каждый вечер готовила свежую порцию восстанавливающего зелья. Хьюго же взял на себя всю «грязную» работу по дому и ведение хозяйства, чтобы министерские совы и бытовые счета не доходили до матери. Он научился подделывать её подпись на менее важных документах, отвечая на письма помощников так уверенно, что в Министерстве никто не заподозрил неладное.       Утро встретило детей звенящей, неестественной тишиной. На кухне не свистел чайник, не шуршали утренние газеты. Скорпиус, Роуз и Хьюго замерли в холле, внезапно охваченные липким, холодным туманом дурного предчувствия. Не сговариваясь, они медленно двинулись по темному коридору к массивной двери главной спальни — двери, которая до сегодняшнего дня оставалась для них строжайшим табу.       То, что открылось их глазам повергло их в шок. Гермиона не просто сидела в комнате — она словно заживо вросла в глубокое кресло у самого изголовья кровати Рона. Её голова была бессильно наклонена набок, обнажая тонкую, беззащитную шею, на которой едва заметно пульсировала синеватая жилка. Лицо приобрело жуткий цвет старого, выцветшего пергамента, а губы казались почти прозрачными, словно у призрака. — Мама! — Роуз сорвалась с места. В этом выкрике было всё гриффиндорское неистовство.       Гермиона с трудом, будто веки весили по тонне, приоткрыла глаза. — Всё хорошо... — голос был похож на шелест сухой листвы. Она попыталась выпрямиться, расправить плечи, вернуть себе облик несокрушимого Министра, но тело предало её — она тяжело осела обратно. — Просто... много работы. Нидибранч завалил меня отчетами... а вчера, донесение о пожаре в книжном на Диагон-аллее... Надеюсь, это случайность, а не «привет» от Люциуса.       Она храбрилась с тем отчаянным упрямством, которое когда-то заставляло её идти в лес за Роном и Гарри. Но внутри неё всё кричало от истощения. Вчерашний срыв, когда она в сердцах воскликнула о страхе перед визитом Люциуса, стал роковой ошибкой. Рон, чей разум в коме стал сверхчувствительным к некоторым новостям, отреагировал мгновенно. Его «якорь» начал вибрировать еще сильнее, и Гермионе пришлось вылить в него почти всю свою магию, чтобы унять эту магическую бурю.       Дрожащей рукой она нащупала на столике флакон Восстанавливающего зелья. Выпила его одним глотком, ожидая привычного прилива тепла, но это был лишь маленький луч света, на время заглянувший в ее тело. Организм, избитый магическими перепадами, выстроил глухую стену — стимуляторы больше не работали. — Уходите, — скомандовала она, и в этом слабом «уходите» на мгновение вспыхнула последняя, отчаянная искра её министерской власти. — Здесь слишком опасно для вас. Я… я скоро приду в себя. Ступайте! Живо!       Они хотели возразить, но это был приказ, не терпящий возражений. Как только дверь за детьми закрылась, Гермиона снизила до минимума отдаваемую магию. Она чувствовала как “мост” стал изматывающим, дребезжащим потоком энергии, колючим и холодным, словно суровая зима, но у неё не осталось выбора: либо эта передышка, либо обморок прямо на его груди, который разорвет связь навсегда.       В коридоре Хьюго резко остановился. Он не плакал, как Роуз, и не застыл в благородной печали. Он схватил Скорпиуса за локоть с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В его взгляде не было детского испуга — только холодная, расчетливая ярость Слизерина, обнаружившего врага в собственном доме. — Скорпиус, иди сюда, — быстро прошептал он, увлекая Малфоя в темную нишу. — Что случилось? Ты видел, в каком она состоянии? Ей нужны целители, слышишь? Настоящие специалисты из Больницы святого Мунго! К черту всю эту вашу секретность и конспирацию… — начал было он, но Хьюго бесцеремонно перебил его. — Послушай меня. Там, в комнате... за изголовьем кровати черное как нефть. Это... как паразит. Оно присосалось к маме и мосту, который исходит от нее. Оно не просто мешает — оно крадет ее магию. Мы должны это убрать, иначе оно высосет из мамы все. Она уже на пределе, Скорпиус. Малфой не стал тратить драгоценные секунды на лишние вопросы. Он лишь коротко, решительно кивнул и мгновенно перешел к действиям.       Скорпиус ворвался, несмотря на запрет, в спальню, но то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Гермиона пыталась подняться, ее пальцы, тонкие и дрожащие, судорожно цеплялись казалось бы за воздух, а лицо было мертвенно-бледным. Она качнулась, теряя равновесие, и Скорпиус в два стремительных прыжка оказался рядом, едва успев подхватить её под локоть. Она была пугающе легкой, почти невесомой, словно магия была единственным каркасом, удерживающим ее плоть.       Он бережно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку работы старых мастеров, опустил её обратно в кресло. — Миссис Грейнджер, — Скорпиус присел перед ней на корточки, заглядывая в затуманенные, подернутые дымкой истощения глаза. — То, что я сейчас скажу, может показаться странным, но у нас нет времени. Пожалуйста, поверьте мне. В изголовье кровати что-то есть , что выпивает вас. Позвольте мне отодвинуть кровать.       Гермиона, не в силах вымолвить ни слова, лишь коротко, надрывно кивнула. Скорпиус, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, уперся плечом в тяжелую дубовую спинку, побоявшись использовать магию. Дерево поддавалось неохотно, скрежеща по паркету и разрывая гнетущую тишину комнаты.       Наконец, открылся узкий, пыльный зазор. Там, прилепленная к стене прямо на уровне головы Рона, тускло мерцала старая, изъеденная ржавчиной шестерёнка со сломанными, острыми зубцами. Как только Скорпиус решительно протянул к ней руку, Гермиона внезапно издала хриплый, болезненный стон-предупреждение — Стой! Не трогай пальцами...На нем может быть проклятье!       Скорпиус мгновенно отпрянул. Малфоевская осторожность возобладала над порывом. Он пулей вылетел из комнаты, его шаги загрохотали по лестнице, и через минуту он вернулся, сжимая в руке мощный магнит из набора «Юный физик».       Осторожно, удерживая дистанцию он поднес магнит к стене. Шестеренка издала противный, влажный чавкающий звук, словно нехотя отрываясь от плоти дома, и с глухим звоном прилипла к магниту. В ту же секунду Гермиона глубоко вздохнула — впервые за многие дни. На всякий случай они вынесли находку в гостиную, подальше от Рона. Хьюго уже держал на готове флакон, с лучшим очищающим составом, приготовленным Роуз. Скорпиус, не теряя ни секунды, положил ржавое колесо на стол и щедро залил его зельем. Эффект был мгновенным и пугающим. Предмет подпрыгнул, охваченный облаком едких рыжих искр. Он заскрежетал, издавая звук, похожий на предсмертный вопль живого существа, забился в конвульсиях и, наконец, с мертвым стуком рухнул обратно, превратившись в кусок обычного бесполезного лома.       Облегчение накрыло Гермиону, как прохладная волна. Удушье отступило, а к щекам начал возвращаться живой румянец. Она жадно, в несколько глотков, осушила флакон Восстанавливающего зелья, который Роуз тут же поднесла к её губам. На этот раз зелье сработало. Но триумф длился лишь мгновение. Секунду спустя Гермиона охнула и согнулась пополам, схватившись за горло. Её магические каналы, избавленные от паразита, внезапно превратились в раскаленные трубы, по которым на бешеной скорости понеслась энергия. — Оно требует... — прохрипела она, её глаза расширились от ужаса. — Связь проснулась... Рон пьет меня, как после великой засухи! мне надо вернуться! Скорпиус подхватил её под локоть и помог дойти до спальни. То, что они увидели, заставило оцепенеть: тело Рона начало искриться. Тонкие молнии статического электричества бегали по одеялу, воздух пах озоном и чем-то сладким. Голодная аномалия, которую сдерживала шестеренка последние дни, теперь жадно высасывала из Гермионы всё, что та не додала ей. Гермиона резко обернулась к Скорпиусу. Она вцепилась в его руку, впиваясь ногтями в кожу с такой силой, что завтра могли остаться синяки. В её взгляде была последняя, страшная решимость Министра, идущего на самопожертвование. — Розингтон-Хьюз. Пожалуйста. Прямо сейчас! — она обняла его — крепко, словно прощаясь навсегда, и из последних сил вытолкнула его в коридор, захлопывая дверь. — БЕГИ!       Скорпиус не оглядывался. Он летел по коридору, сшибая мебель и не чувствуя боли. — Хьюго! Роуз! Сюда! Быстрее! — его крик сорвался на хриплый лай.       Дети, застывшие в гостиной в ожидании чуда, вскочили. Скорпиус уже сжимал в кулаке бархатный мешочек с летучим порохом. Не объясняя ничего, он швырнул горсть в камин -“Розингтон-Хьюз”. Вспыхнуло ядовитое пламя, лизнув закопченные кирпичи. Схватив Роуз и Хьюго за руки так сильно, что они вскрикнули, он шагнул в самое сердце огня, унося их прочь из дома, который уже начинал гудеть от запредельного напряжения.       Пространство со свистом свернулось в точку. Через мгновение, пролетев сквозь бесконечную круговерть сотен каминных решеток, они кубарем рухнули на ледяной, грубо отесанный каменный пол. В глухой, давящей тишине секретного бункера Розингтон-Хьюз теперь было слышно лишь тяжелое, рваное и загнанное дыхание Скорпиуса. Он всё еще отчетливо чувствовал на своих плечах последнее, судорожное прикосновение рук Гермионы — обжигающе жаркое, беззащитное и полное отчаяния.