Временная сладость

      Розингтон-Хьюз. Свист. Хлопок. Трое подростков выплюнутых пространством. И… тишина…       Роуз первой пришла в себя. Холод убежища, ударивший в колени, подействовал на неё как пощечина. Она вскинула голову, и в её глазах, обычно теплых и карих, сейчас полыхнуло яростное золото Грейнджеров — то самое первобытное пламя, что не терпит поражений. Она рванулась назад к камину, где ещё дрожали последние искры. Но прямо у неё на глазах пламя, издав прощальный всхлип, свернулось внутрь себя и погасло. — Что ты наделал?! — голос Роуз сорвался на крик, который безумным эхом заметался под низкими сводами. В ослепляющей ярости она вцепилась в кофту Скорпиуса, неистово тряся его, словно хотела вытрясти из него само время и заставить его повернуть вспять. — Мы бросили её! Ты видел её лицо? Она едва стояла! Если с ней что-то случится... если папа... — она замахнулась, готовая ударить его от бессилия, но Скорпиус перехватил её запястья.       Его руки были холодными, как надгробный мрамор, но хватка — абсолютной, железной. В этот момент Скорпиус Малфой был Малфоем до мозга костей. — Роуз, посмотри на меня! — его выкрик хлестнул её, заставляя замолчать. — Твоя мать — Гермиона Грейнджер. Она выжила там, где другие превращались в пепел. Она терпела пытки Беллатрисы, она в одиночку правит этим безумным Министерством. Худшее, что ты можешь сделать — это решить, что она слабее нас. Она отдала нам приказ. И я его выполню.       Он на мгновение закрыл глаза, и на его бледном лице на секунду проступила маска глубокого страдания. Его голос стал тише, надтреснутым: — Мне страшно так же, как и тебе. Я бы жизнь за неё отдал, не раздумывая. Но она просила меня об одном: спасти вас. И я не нарушу это обещание. Только не ей.       Пока между ними искрило напряжение, Хьюго медленно обходил комнату. Он казался чужим в этом споре, словно его сознание уже покинуло пределы тела. Он находился в состоянии предельной растерянности.       Он вел ладонью по стенам, которые вибрировали от странной, глубокой магии. Здесь не было «голубых струек» обычного целебного волшебства — здесь магия текла густыми, тяжелыми золотистыми, серебряными и сине-зелеными реками, впитываясь прямо в деревянные стены. — Вы знали про это место? — Хьюго обернулся, его движения были заторможенными, сомнамбулическими. — Мама отправила нас сюда сразу после взрыва в Косом переулке, — негромко ответила Роуз, её ярость начала медленно выкипать, оставляя после себя горькую золу. Она смотрела на брата, не узнавая его.       Скорпиус, оглядывая функциональный, почти аскетичный интерьер убежища, добавил с сухой решимостью: — Это место было нашим последним рубежом. Но Хьюго уже не слушал. Он продолжал двигаться вдоль периметра, едва касаясь кончиками пальцев шероховатого дерева. — Сколько она это строила? — прошептал Хьюго. Его голос, обычно звонкий, сейчас дрожал от благоговения, граничащего с ужасом. — Здесь такие пласты магии... Чтобы создать такую защиту, она должна была приходить сюда каждый день. Тайком от всех. Год за годом. Заклинание за заклинанием, слой за слоем. Это не просто бункер, Скорпиус. Это магический монолит. Его взгляд, блуждающий по теням, упал на массивный дубовый стол в центре комнаты. На нем, словно молчаливое напоминание о реальности, стоял тяжелый кожаный саквояж. Он выглядел слишком прозаично для этого мистического места. — Что там? — Хьюго указал на него подбородком, не решаясь подойти ближе, словно в этой коже была заперта сама катастрофа. — Ваши с Роуз документы и деньги на экстренный случай, — ответил Скорпиус. Он подошел к столу, и его шаги по каменным плитам прозвучали сухими выстрелами. — Мама подготовила всё на случай, если вам придется… исчезнуть. — Деньги и документы? — Хьюго заглянул внутрь, но его внимание привлекли не тугие кошели с золотыми галлеонами и не стопки магловских фунтов. Поверх аккуратно уложенных бумаг и магических чеков лежали три запечатанных конверта. На каждом — имя, выведенное знакомым, летящим почерком.       Дрожащими пальцами Хьюго достал письма и протянул одно из них Скорпиусу. Скорпиус смотрел на конверт, и в голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Ошибка». Это, наверное, ошибка». Он был Малфоем. Сыном Драко, внуком Люциуса. Он вскрыл конверт почти механически, словно в замедленной съемке, но замер, так и не решаясь вытащить письмо. В его голове мысли перемешались с надеждой, волнением, страхом и призрачным жаром последнего объятия Гермионы.       Роуз, всхлипнув, выдернула его из тюрьмы собственного оцепенения. Первые же строчки, написанные почерком Гермионы, поплыли перед глазами, превращаясь в золотистые пятна. Она писала ему не как Министр магии, отдающий четкие инструкции, и даже не как официальный опекун. Она писала ему так, как пишут самому близкому человеку перед уходом в вечность. «Скорпиус, если ты читаешь это, значит, наступил момент, которого я боялась больше всего. Я хочу, чтобы ты знал то, что, возможно, не успела сказать в суете наших будней: я полюбила тебя как собственного сына. Не из жалости к твоему прошлому и не из чувства долга перед твоим отцом. Ты стал неотъемлемой частью моего сердца, моей гордостью». Скорпиус почувствовал, как в горле встал комок, мешающий дышать. Он перечитал фразу «мой сын» трижды, и каждый раз ледяная броня его слизеринской выдержки давала новую трещину. «Помни, что вы втроем — это семья. Настоящая семья, которая будет стоять друг за друга до конца, когда весь мир решит отвернуться. Теперь вы есть друг у друга, и эта связь — ваша самая мощная магия, ваша самая большая сила. Будь их щитом, Скорпиус. Я доверяю их тебе. Твоя Г. Г. ».       Скорпиус стоял, не в силах шевельнуться, его глаза были полны слез, которые он больше не пытался скрывать. Они капали на край пергамента, оставляя на слове «сын» влажные следы, но он не вытирал их. В этот момент Роуз, чьи пальцы всё еще дрожали от прочитанного в собственном письме, вытащила из потайного отделения саквояжа стопку документов, один из них, перевязанный лентой бархатистого оттенка «ночного неба» она протянула Скорпиусу: — Смотри… — её голос дрогнул, сорвавшись на высокой ноте.       Она протянула ему его новый паспорт и несколько банковских карт. Гермиона предусмотрела даже это: в мире маглов он теперь был защищен не магией, а законом и капиталом.       Хьюго вытащил небольшую колдографию. На снимке они были все вместе за обеденным столом в их доме: Роуз что-то весело рассказывала, размахивая руками; Хьюго, уткнувшись в массивный том по Травологии, рассеянно пытался поймать вилкой кусочек овоща; Гермиона, с мягкой улыбкой разрезающая яблочный пирог, на мгновение подняла глаза на установленную камеру. И сам Скорпиус. На фото он сидел рядом с Хьюго, и его лицо не было застывшей маской аристократа — он искренне, открыто улыбался. — Ты видел? — шепнул Хьюго, указывая на фото. — Мама подписала её с обратной стороны.       Скорпиус перевернул колдографию. «Наш первый общий праздник. Семейная Крепость».       В убежище «Розингтон Хьюз» стало тихо, но эта тишина не была гнетущей. Она была наполнена силой троих детей, которые только что обрели друг друга по-настоящему.