Временная сладость

      Гермиона вернулась в дом за несколько минут до критической отметки. Запах гари, шепотки за спиной и ледяной воздух усыпальницы остались снаружи, но тяжесть Ключа в кармане и горечь утраты Эзры Гринграсса давили на плечи сильнее любого заклятия.       Она влетела в спальню, едва успев сбросить тяжелое пальто. Лицо было бледным, почти прозрачным под стать серому лондонскому утру. Едва её пальцы коснулись края кровати, магический «мост» взвыл. Время почти истекло. Чтобы стабилизировать связь и не дать аномалии детонировать после долгой разлуки, Гермионе пришлось выплеснуть в канал всё, что у неё осталось, сжигая все внутренние щиты. Блокировки рухнули. Драко захлебнулся. Сад Гринграссов, пепел, хруст костей и терна — чужая потеря ударила под дых, вытесняя его собственный холод.       Гермиона рухнула в кресло, её плечи мелко дрожали. Она всё ещё была в том самом антрацитовом платье — величественная, но сломленная изнутри этим бесконечным днём.       Драко, медленно и мучительно приподнялся на локтях. Он видел, как она пытается сохранить маску Министра, борясь с накатывающими слезами. В этой тишине слова были бесполезны и даже кощунственны.       Он сделал то единственное, на что хватило его возвращающихся сил. Его левая рука, что ещё недавно была безжизненным камнем — медленно поднялась и легла ей на плечо. Это была безусловная поддержка. Тяжелая, теплая ладонь Драко на черном бархате её платья стала тем самым заземлением, в котором она нуждалась. Его пальцы чуть сжались, передавая безмолвное: «Я здесь. Я знаю. Ты больше не одна».       Гермиона вздрогнула от этого контакта, но не отпрянула. Она просто закрыла глаза, позволяя себе на одну короткую минуту перестать быть «живым щитом» и просто опереться на ту силу, которую она сама же в него и вдохнула. В воздухе спальни повисло густое, осязаемое доверие — они оба знали цену этого утра.       Драко молчал… долго молчал, глядя на то, как солнечный луч безуспешно пытается пробиться сквозь лондонскую хмарь. Он ждал возвращения Министра.       Он знал: то, что он сейчас произнесет, обрушит этот хрупкий мир, и ценой этих слов может стать его последний вздох в этой комнате. Когда он наконец заговорил, голос не сразу подчинился ему: — Мы оба знаем, Грейнджер… — каждое слово выталкивалось из легких с трудом, словно он пытался дышать под толщей воды. Каждый звук весил тонну. — твое регентство над Скорпиусом и увесистый процент акций «Basilisk» — это лишь временная отсрочка, — он едва заметно качнул головой, и прядь платиновых волос упала на его лоб, подчеркивая мертвенную бледность лица. — Теперь, когда Эзра больше нет, Люциус не станет ждать. Он наверняка уже готовит новое собрание, чтоб захватить власть. Он использует каждый твой вдох против тебя, обвинит в корысти, в махинациях с мертвым Эзрой... Он раздавит тебя законом, который ты сама же и защищаешь.       Драко перевел взгляд со светлеющего окна на её застывшую спину. — Нам нужен статус, который перекроет право крови и право Министерства. Статус, который сделает твое присутствие в «Basilisk» не просто легальным, а священным. Гермиона медленно обернулась. В полумраке её глаза казались озерами с застывшей смолой — Ты предлагаешь брак, — это был не вопрос, а констатация факта.       Гермиона не вздрогнула. Она даже не отвела взгляда, что, судя по расширяющимся зрачкам Драко, поразило его больше, чем если бы в него сейчас летело заклятие Круциатус. — Я знаю, — спокойно ответила она. — Я просматривала уставы последние два месяца. Никто из оставшихся акционеров не выстоит против твоего отца, они слишком слабы. Единственный способ заблокировать Люциуса и защитить Скорпиуса — это создать новый союз. Жена лорда Малфоя и Регент Гринграсс в одном лице... это юридический тупик для него.       Драко ощутил, как его тщательно выстроенная бравада рассыпается. Он ожидал долгого спора о морали, о Роне, о её репутации, но столкнулся с ледяной рациональностью, которая превосходила его собственную. — Значит, ты согласна? — он всматривался в неё, пытаясь найти подвох, его взгляд метался по её лицу в поисках тени сомнения. — Ты свяжешь себя с фамилией, которую ненавидит треть Британии? Губы Гермионы едва заметно дрогнули, и её глаза вспыхнули решительным огнём. — Можешь взять мою, Малфой. Существует немалая вероятность, что тогда твой драгоценный отец скончается от сердечного приступа гораздо быстрее, чем успеет предпринять свой очередной ход. Драко резко выдохнул, и на мгновение в комнате стало тише, чем в склепе. А затем он издал короткий, смешок, полный искреннего, пугающего восхищения. Перед ним больше не было той правильной гриффиндорской девочки. Эта женщина только что предложила стереть его родовое имя — святыню, за которую его предки убивали и умирали — с такой будничной легкостью, словно речь шла о банальной смене вывески на лавке в Косом переулке.       Они оба выросли в огне, оба взвалили на себя империи и чужие жизни, и эта ноша вытравила из них всё мягкое, оставив лишь сталь и волю. Внутри Драко заворочалось нечто темное и первобытное — ужас перед бездной, от которой невозможно отвести взгляд, потому что эта бездна теперь смотрела на него её глазами. — Ты... — голос Драко надломился, став почти неузнаваемым. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — Кто ты? — Я та, кто выбирает наиболее эффективный и юридически защищенный вариант для спасения Скорпиуса, — ледяным тоном отчеканила Гермиона. — Мне не нужны твои сантименты, Малфой. Мне нужна надежная защита, которая свяжет врагов по рукам и ногам.       В глазах Драко вспыхнул азартный огонь — лихорадочный, смешанный с недоверием. Он понял: она не просто согласна, она уже ведет эту войну. — Тогда нам нужно перестраховаться, — он заговорил быстро, слова падали, как чеканные монеты. — Люциус выставит меня безумцем, а тебя — беспринципным манипулятором. Нам нужны свидетели, чьё слово весит больше, чем всё золото Гринготтса. Мы заключим брак здесь, сейчас. В этой спальне.       Мы заставим Нидибранча явиться. Он подтвердит мою дееспособность и подпишет всё, что нужно, лишь бы не вылететь из своего кресла, и Целитель Сметвик — его медицинское заключение станет гарантией того, что на тебя или меня не давили магией. А в качестве представителя «старой крови» мы вызовем... — Артура Уизли. Драко на мгновение онемел. Имя Уизли в этой спальне прозвучало как святотатство. — Артура? Ты хочешь притащить отца своего бывшего мужа на свадьбу с его заклятым врагом? — Артур — глава Палаты магического законодательства. Его честность — это абсолют. Если он подтвердит, что брак заключен по доброй воле и во благо защиты детей, его подпись станет той самой «печатью качества», которую не посмеет оспорить ни один суд. Он — живое доказательство нашей искренности для общества, которое нам не поверит. Люциус не сможет издать ни звука. Это будет не просто брак, Малфой. Это крах старого мира.       Драко смотрел на неё с нарастающим, почти пугающим восхищением. Ему казалось, что он видит, как за её плечами рушатся остатки знамен: львы, змеи, барсуки, орлы — всё это осталось в детстве, в жизни, где бедой был лишь проигрыш в квиддич. А сейчас остался лишь холодный, ослепительный свет чистой воли. — Ты чудовище, Грейнджер, — выдохнул он, и в его сиплом голосе прозвучало нечто, похожее на благоговение. — Самое великолепное, расчетливое и опасное чудовище, которое я когда-либо встречал.       Он медленно протянул ей руку — на этот раз ладонью вверх, открыто, без тени привычной защиты. Гермиона посмотрела на его протянутую ладонь, затем на своё отражение в темном зеркале шкафа. — На мне чёрное платье, — тихо произнесла она, коснувшись пальцами антрацитового бархата. — Оно великолепно, Грейнджер. Клянусь Мерлином, оно идет тебе куда больше того розового платья, в котором ты блистала на Святочном балу, — он едва заметно, горько усмехнулся, и в этой усмешке не осталось ни капли былой язвительности, лишь чистая, обнаженная правда. — В белом наряде невесты ты уже была, и это была глупая, наивная сказка для детей. Это тебе больше не идет.       Её рука легла в его ладонь — сухая, уверенная рука, скрепляющая сделку, которая навсегда изменит ландшафт Британии. — Зови их, Грейнджер. — Драко крепче сжал её пальцы, и его серые глаза лихорадочно блеснули. — Давай сожжем все мосты так ярко, чтобы у этого города еще долго болели глаза. И пусть вся эта проклятая Британия захлебнется нашим безумием и своей беспомощностью.