Временная сладость

      Дорога до больницы Святого Мунго казалась бесконечной. Густой воздух вокруг них был наэлектризован колючим, осязаемым напряжением, которое не могли разогнать даже самые мощные согревающие заклинания. Драко хранил тяжелое, давящее молчание, неотрывно уставившись в окно автомобиля на безумно мелькающие размытые огни ночного Лондона. Однако его бледная рука сжимавшая ладонь Гермионы, говорила куда больше любых слов — в этом накатывающем шторме из подозрений, тайн и страха он оставался её единственным надежным якорем.       Когда они наконец переступили порог госпиталя, им в лицо ударил характерный, удушливый запах сушеных целебных трав, горьких настоек и восстанавливающих зелий. Драко остановился у самого входа в крыло магических травм. Он прекрасно понимал: его появление в палате рядом с Гермионой в столь уязвимый для семьи момент станет роковой искрой в бочке с порохом и мгновенно сделает любой конструктивный диалог невозможным. Оставив её одну перед дверью, за которой сейчас решалась их общая судьба, он остался дожидаться в холодном, пахнущем бедой коридоре.       В палате Гермиону с порога встретил ледяной фронт. Артур, Молли и Рон сидели плотной, нерушимой группой, словно инстинктивно защищаясь от неё. В их глазах, которые прежде всегда лучились искренним семейным теплом, теперь застыло глухое, мрачное осуждение и горькая, как полынь, затаенная обида. Почти три долгих часа длился этот изнурительный, опустошающий разговор, больше похожий на допрос с пристрастием в подвалах Министерства или Азкабана — вот только дознавателем на этот раз была вовсе не Гермиона.       Всё это время Драко был отрезан от чувств Гермионы. Магический блок, который она выстроила с ювелирной точностью, чтобы не выдать свою уязвимость перед ним и семьей Уизли, лишал его всякой связи через их «мост». Он без конца мерил коридор неровными, стремительными шагами, чувствуя, как внутри закипает бешеная ярость, смешанная с удушающей, парализующей тревогой. Каждая минута растягивалась для него в мучительную вечность, а инстинктивное, почти звериное желание силой ворваться внутрь палаты, разогнать всех заклятиями и вырвать её из этого удушающего круга ненависти становилось почти невыносимым. Он чувствовал себя свирепым цепным псом, запертым по другую сторону двери, пока его хозяйку хладнокровно бьют наотмашь резкими, несправедливыми словами.       Спустя три бесконечных часа тяжелые двери палаты наконец со стоном распахнулись. Гермиона вышла в коридор — пугающе, смертельно бледная, с лихорадочным, почти безумным блеском в карих глазах. Увидев его, она на мгновение замерла на пороге, её искусанные губы судорожно дрогнули, а затем, издав тихий, рвущий сердце всхлип, она буквально рухнула к нему на грудь, пряча заплаканное лицо в жестких складках его дорогого шерстяного пальто. Драко молча, с пугающей силой прижал её к себе, надежно укрывая от всего остального мира, не задавая лишних вопросов и просто давая ей возможность наконец-то снова глубоко дышать. — Драко… я смогла, — едва слышно прошептала она в его плечо, и её голос сорвался на глухой, болезненный хрип. — Рон согласился. Он даст официальные показания перед всем Визенгамотом. Мне пришлось… о Мерлин, мне пришлось ударить по самому больному, что у них осталось. Напомнить о Джордже, о том, что он потерял Фреда навсегда из-за этих безумных, преступных игр со временем. Это буквально разрывало мне сердце, Драко, я чувствовала себя последним чудовищем… но это был единственный способ пробить стену и достучаться до него. Она медленно отстранилась, глядя на него со смесью невыразимой муки и обреченности в расширенных глазах: — Они теперь ненавидят меня. По-настоящему, всей душой. За то, что я посмела растревожить их священную память, и за то, кем я стала в их глазах — Малфоем гораздо больше, чем Грейнджер. Но Рон вспомнил… — она судорожно вздохнула, мертвой хваткой вцепляясь в лацканы его дорогого пальто. — Прямо перед самым взрывом, в ту секунду, когда всё полыхнуло, он своими глазами видел, как Милена схватила Мартину. Она вовсе не пыталась её спасти, Драко. Она не закрывала её своим телом от огня. Она сжимала её крошечное горло, Драко! Эта женщина просто хотела, чтобы ребенок замолчал навсегда.... — Гермиона прижала ладони к лицу, будто тщетно пытаясь физически стереть из памяти страшный образ, рожденный в стенах палаты Святого Мунго. — У нас нет права на ошибку! Нам нужно во что бы то ни стало заставить её говорить.       Голос Гермионы, прежде дрожащий от слез, в звенящей тишине кабинета внезапно стал сухим, ровным и пугающе деловым. Она решительно выпрямилась, и в тусклом свете ламп её карие глаза блеснули холодным, стальным блеском, не предвещающим врагам ничего хорошего. — Мы используем лекарство, которое сейчас готовят для Рона из пыльцы Звездного терна, собранного Хьюго. Целители уже подтвердили: из этого объема они смогут выделить ровно семь концентрированных доз. Этого хватит, чтобы привести Милену в полное сознание, допросить её под протокол и доставить прямо на судебный процесс в Визенгамот. Мы буквально обменяем её ускользающую жизнь на правдивые показания. Она сделала короткую паузу, и её взгляд, полный глубокой, почти болезненной тревоги, остановился на Драко. — Когда в поместье Гринграсс наконец распустятся новые цветки, мы сможем окончательно вывести её из комы, — Гермиона на секунду запнулась, судорожно подбирая слова, прежде чем продолжить гораздо тише: — Но есть одна серьезная проблема... Время для Милены словно застыло в той самой роковой секунде перед взрывом. Она намертво застряла в заколдованной магической петле, и её тело до сих пор подпитывается твоей собственной энергией, Драко. Твои жизненные силы — это единственный невидимый и вынужденный якорь. И пока эта женщина жива, ты будешь физически чувствовать, как она капля за каплей забирает твою магию.       — Есть ещё кое-что, — добавила она гораздо тише, и на мгновение в её карих глазах мелькнула робкая тень прежней, мягкой и всепрощающей Гермионы. — Рон... он очень жалеет о тех ужасных словах, что бросил Хьюго в запале. Там, в палате Святого Мунго, он выглядел по-настоящему раздавленным и несчастным. Я искренне надеюсь, что они со временем смогут помириться. Хьюго всё еще нужен отец, даже если этот отец сейчас совершает одну глупую ошибку за другой.       Драко криво, ехидно усмехнулся. В этой привычной гримасе, впрочем, не было прежней школьной злобы — только безграничная, свинцовая усталость. — Уизли всегда сначала открывают рот, а потом вспоминают о наличии мозга. Но прямо сейчас нам решительно не до семейных драм. Если Милена Флоуви даст правдивые показания прямо перед лицом всего Визенгамота, Люциус окажется в таком юридическом капкане, из которого не выберется даже он сам. У него попросту не останется путей к отступлению — только пожизненное политическое забвение и окончательная магическая смерть.       Начались долгие, изнурительные, серые недели непрекращающейся подготовки. Величественный Грейстоун за считанные дни превратился в настоящий, строго засекреченный военный штаб. Время здесь больше не мерилось часами или сменой дня и ночи — оно безжалостно отсчитывалось количеством найденных зацепок и заново расшифрованных древних документов. Каждое их утро начиналось с хриплого шелеста архивных пергаментов, каждый вечер заканчивался спорами над огромными картами и сложными министерскими схемами под негласным, суровым девизом: «Собрать улики любой ценой».       Тысячи свитков были сплошь исписаны мелким, лихорадочным, убористым почерком Гермионы; сотни толстых свечей сгорели до самого основания, тускло освещая их бледные, осунувшиеся от хронического недосыпа лица. Сам воздух в кабинете Драко стал настолько густым и наэлектризованным от предельного ментального напряжения и остаточной магии поисковых заклинаний, что казалось — достаточно одной случайной искры из камина, чтобы всё это поместье со свистом взлетело на воздух.       И когда, наконец, самый последний свиток был туго свернут и скреплен тяжелой бордовой печатью Министерства, а всё обвинение было полностью готово к решающему, сокрушительному удару, их вовсе не накрыло долгожданное, благодатное облегчение. Вместо него где-то глубоко в груди ледяным, склизким комом зашевелилась глухая паника. Мертвая тишина, внезапно наступившая после недель безумного штурма, пугала магов куда сильнее, чем предстоящий судебный процесс. Грейстоун замер в зловещем ожидании: теперь было достаточно одной-единственной крошечной ошибки, всего одного неучтенного или неверно истолкованного слова, чтобы вся эта выстроенная с таким колоссальным трудом бумажная крепость с грохотом рухнула, похоронив их судьбы под своими обломками.