Временная сладость

      В утро регистрации иска Министерство магии напоминало потревоженное гнездо змей: чиновники всех мастей испуганно сбивались в плотные кучки прямо посреди запруженного народом Атриума, лихорадочно перешептываясь и провожая настороженными взглядами каждого встречного. Появление Гермионы — Министра магии, решительно идущей под руку с лордом Малфоем, — вызвало среди министерских клерков эффект разорвавшегося заклятия Бомбарда Максима. Драко шел мимо золотого фонтана с абсолютно непроницаемым, надменным лицом, неся в руках тяжелую стопку пергаментных папок, наглухо запечатанных сургучом цвета густого золота, — и это зрелище заставило многих любопытных ротозеев буквально забыть, как дышать.       Все обвинительные документы подавались по строжайшему протоколу «Особой угрозы Международному статуту о секретности». Это был безупречный юридический капкан, искусно и хладнокровно расставленный Гермионой: подобный высший статус министерского дела на корню исключал любую малейшую возможность досудебного вмешательства со стороны Люциуса Малфоя или его пронырливых, подкупленных адвокатов. Тысячи исписанных листов и сотни важнейших показаний — включая бесценные добровольные свидетельства Рона и Артура Уизли — были переданы из рук в руки лично главному секретарю Визенгамота. Каждая страница была защищена древнейшим заклятием Кровного свидетельства: если бы кто-то из шпионов Люциуса попытался тайно подменить бумаги в архиве или хотя бы дерзнул коснуться их без официального разрешения, магия сожгла бы вора дотла прямо на месте преступления.       Суд назначили в назначили в зловещем и мрачном Зале №10.       Утро этого решающего дня выдалось невыносимо тяжелым; густой предрассветный туман окутал здание Министерства магии, словно плотный саван, а сырой воздух в глубоких подземных коридорах стал настолько густым от остаточной магии и нервного напряжения, что его, казалось, можно было резать ножом.       В Грейстоуне рассвет прошел в ледяном, сосредоточенном молчании. Драко помогал Гермионе, бережно застегивая крошечные пуговицы её строгого, глухого темно-синего платья. На нем самом был парадный пиджак из той же тяжелой ткани, идеально подогнанный по фигуре лучшими портными. Завершив, он молча поправил ей воротник мантии, и на мгновение их взгляды встретились — в серых и карих глазах читалась мрачная, непреклонная решимость дуэлянтов, идущих на последний, смертельный штурм. — Сегодня всё закончится, Грейнджер, — негромко произнес он, и его низкий голос завибрировал от скрытой силы. — Мы разрушим его империю до самого последнего камня.       Они стояли друг напротив друга — два воина, два расчетливых стратега, готовые закончить эту многолетнюю войну только собственным триумфом, возвращая все накопившиеся долги прошлого.       Когда они наконец переступили порог зала заседаний, приглушенный гул толпы — сотен взволнованных ведьм и колдунов — мгновенно, оборванной струной смолк. Члены Визенгамота в своих тяжелых пурпурных мантиях с вышитой серебром буквой «W» грозно возвышались на крутых полукруглых скамьях, напоминая суровый трибунал времен охоты на салемских ведьм. Атмосфера была настолько наэлектризованной, что даже дементоры у ворот Азкабана, казалось, физически ощущали этот ледяной холод за многие мили от Лондона.       Люциус уже ждал их. Он восседал в кресле подсудимого с таким невозмутимым видом, будто это был его собственный трон в Малфой-Мэноре. Ни один платиновый волосок не выбился из его безупречной, стянутой черной лентой прически, а взгляд — холодный, высокомерный и абсолютно пустой — лениво скользил по присутствующим. Давние приспешники и сторонники Малфоя-старшего заняли целое правое крыло, обмениваясь короткими кивками и готовя юридические ловушки, отточенные десятилетиями министерских интриг.       Свет магических факелов на стенах дрогнул и вытянулся, когда Гермиона вышла в центр круга, встав прямо напротив Люциуса. Между ними было всего несколько футов и пропасть из ненависти и боли. — Мистер Люциус Абраксас Малфой, — голос Гермионы, многократно усиленный заклятием Сонорус, громом разнесся под вековыми каменными сводами Зала №10, приобретая режущий стальной тон. — Настоящим вам предъявляется официальное обвинение в совершении ряда особо тяжких преступлений против магического правопорядка и общественной безопасности волшебного мира.       Во-первых, в умышленном нарушении «Декрета о нераспространении и строгом учете особо опасных артефактов» и незаконном хранении модифицированных, запрещенных законом объектов манипуляции временем.       Во-вторых, в совершении умышленных действий, направленных на подрыв основ государственного управления и преступную дестабилизацию континуума магической реальности, что по законам нашего мира безоговорочно классифицируется как высшая государственная измена.       Но самое страшное и циничное обвинение, за которое вы сегодня будете держать ответ перед всем судейским трибуналом Визенгамота: преднамеренное использование данных об обстоятельствах гибели Фреда Уизли в низких целях шантажа и грязной манипуляции свидетелями. Вы обвиняетесь в безумной попытке несанкционированного изменения самого хода истории и преступного вмешательства в события Битвы за Хогвартс с целью реставрации тоталитарного режима, павшего вместе с Томом Реддлом. Ваша чудовищная попытка торговать прошлым и чужим горем — это акт магического терроризма, не имеющий срока давности.       Поднялся приглушенный, испуганный ропот, волной покатившийся по рядам пурпурных мантий судей.       Люциус Малфой даже не шелохнулся. Он лишь медленно, с вызывающим и оскорбительным изяществом перевел взгляд на крутые судейские скамьи, полностью игнорируя стоявшую в центре круга Гермиону, словно она была назойливым, мелким насекомым. Бледные, тонкие губы старшего Малфоя тронула едва заметная, ядовитая усмешка. — Довольно пафоса. Эти громкие слова не заменят отсутствия фактов, — его голос, усиленный без всяких чар, прозвучал чисто и властно. — Лорды Визенгамота, я официально заявляю перед лицом этого почтенного собрания, что упомянутый артефакт был случайно обнаружен моими доверенными лицами в руинах одного заброшенного поместья. Будучи законопослушным и ответственным гражданином, я незамедлительно связался с высокопоставленным сотрудником Министерства, мистером Нидибранчем, исключительно ради законной регистрации ценной находки и её последующей безопасной передачи в Отдел тайн.       Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Что же касается нелепых обвинений в шантаже… Я лишь ведомый состраданием пытался хоть немного облегчить многолетнее, незаживающее горе уважаемой семьи Уизли, благородно предоставив им редкую возможность узнать истинную правду о последних минутах жизни их несчастного сына. Если в сегодняшней Британии это считается преступлением, то милосердие в нашей стране, очевидно, окончательно вышло из моды. Все мои шаги до единого строго задокументированы, и я настоятельно требую немедленно приобщить к материалам слушания заверенные копии моих официальных обращений в архив Министерства.       По рядам судей в пурпурных мантиях мгновенно покатился громкий, взволнованный ропот. Нанятые Люциусом адвокаты — целая когорта напыщенных чистокровных юристов — тут же зашуршали ворохом плотных пергаментов, с готовностью выкладывая на длинный судейский стол увесистые папки. Каждая из них была скреплена массивными сургучными печатями, которые выглядели пугающе, до дрожи подлинными. Драко, неподвижно стоявший за спиной Гермионы, физически ощутил, как удушливая волна ледяной ярости Люциуса передается ему сквозь разделявшее их пространство. Он лишь сильнее сжал челюсти. Люциус лгал. Лгал виртуозно, профессионально и хладнокровно, мастерски подменяя опасную реальность безупречно состряпанной бумажной волокитой. — Мистер Малфой, — Гермиона сделала решительный шаг вперед, чеканя каждый шаг, и её голос стал еще холоднее, приобретая леденящий стальной блеск. — Ваши так называемые «официальные обращения», безусловно, датированы правильными, нужными вам числами. Вот только на самом деле в архивных картотеках они появились лишь пару дней назад при помощи весьма топорного заклятия. Люциус медленно, с умышленной, оскорбительной неспешностью поднял на неё взгляд. Его тонкие, бледные губы искривились в презрительной, исполненной деланной жалости усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. — Миссис... Малфой, если мне не изменяет память, — он намеренно сделал тяжелую, зловещую паузу на собственной фамилии, словно она была горькой или ядовитой на вкус. — Ваши непомерные политические амбиции на высоком посту Министра, очевидно, окончательно ослепили вас. Эти ваши мнимые «улики» — не более чем дым от пламени вашего собственного фанатичного, поистине нездорового желания стереть мою древнюю честную фамилию из истории волшебного мира. Где хоть одно реальное, веское доказательство, миссис Малфой? Кроме путаных слов девочки, которой везде мерещатся заговоры? — Доказательства здесь, — Гермиона с силой опустила ладонь на увесистую папку, лежащую на судейском столе. Глухой звук удара эхом разнесся по притихшему залу. — Это детальный отчет по всем теневым закупкам, осуществленным в Европе за последние два года. И хотя вы виртуозно пытались скрыть следы, используя административный ресурс Нидибранча и многослойные цепочки выкупов через подставных лиц, здесь достаточно банковских записей, чтобы отследить, из чьих именно подвалов текли золотые галлеоны. И в данный момент, — она сделала паузу, наслаждаясь тенью беспокойства, мелькнувшей в глазах Люциуса, — Нидибранч уже дает против вас показания в соседнем секторе.       Гермиона обернулась к рядам притихших судей, и её чистый голос мгновенно окреп, заполняя всё пространство подземелья.— Но раз уж почтенному Визенгамоту недостаточно неопровержимых доказательств на бумаге, позвольте представить вам того, кто находился в самом эпицентре этого преступного заговора, — её слова звучным эхом отразились от высоких каменных сводов.       Тяжелые дубовые двери в конце зала распахнулись с глухим стоном. Санитары в белых мантиях медленно ввезли массивное кресло. В нем, бледная как погребальный саван, сидела Милена Флоуви. Её тело опутывали мерцающие магические датчики и тяжелые антимагические цепи, а вокруг головы пульсировало сизое марево — искусственный временной якорь, удерживающий её сознание от распада. Пятая доза концентрата Звездного терна, введенная прямо перед процессом, вырвала ее разум из небытия. — Милена, — Гермиона тихо подошла к креслу, и её размеренные шаги оставались единственным звуком в воцарившейся гробовой тишине. — Пожалуйста, посмотрите на человека, сидящего перед вами в кресле подсудимого. Кто именно передал вам модифицированный Маховик времени в тот день в трактире «Кабанья голова»?       Милена с трудом, невероятно медленно подняла голову. Её взгляд был абсолютно пустым, неживым, а голос звучал монотонно и страшно, напоминая шелест иссохших листьев на осеннем ветру: — Люциус Малфой... — безжизненно прошелестела она, и по залу пронесся испуганный вздох. — Он сказал мне тогда... Он сказал, что время — это всего лишь податливая глина, из которой сильные маги лепят собственную правду. Он лично приказал мне передать артефакт посреднику. — Чистейшая ложь! — яростно выкрикнул один из давних приспешников Люциуса, вскакивая со своего места на правой трибуне и нервно тряся полами мантии. — Эта несчастная женщина абсолютно безумна! Её разум превращен в труху сильнейшим взрывом, она бредит под воздействием ваших незаконных, варварских зелий!       Гермиона даже не обернулась на этот возмущенный выкрик. Она сделала решительный шаг вперед, встав вплотную к Люциусу. Её карие глаза намертво впились в его порочное, бледное лицо, не оставляя ему ни единой возможности отвернуться или спрятать взгляд. — Вы обещали Джорджу Уизли вернуть брата. Вы намеренно вскрыли его старую, незаживающую рану и влили в неё смертоносный яд ложной надежды. Вы прекрасно знали, что истинная цена этого мнимого спасения Фреда — древняя диадема Когтевран. Тот самый крестраж Волан-де-Морта, который вы так отчаянно мечтали заполучить из прошлого, чтобы вернуть былое могущество тьме. Вы готовы были безжалостно разорвать саму ткань вселенной и времени ради куска этого оскверненного золота?       Люциус резко, всем корпусом выпрямился в своем кресле подсудимого. Его длинные холеные пальцы с такой неистовой, бешеной силой впились в резные деревянные подлокотники, что казалось оставят глубокие кровоточащие царапины. Вся его хваленая аристократическая маска впервые дала глубокую, непоправимую трещину. — Я предлагал им спасение! — змеиным шепотом прошипел он, и в его сузившихся серых глазах сверкнула дикая, ледяная ярость. — Пока вы, Грейнджер, расчетливо строили свою министерскую карьеру на костях павших в Битве за Хогвартс, я искал реальный способ исправить непоправимые ошибки прошлого! Вы смеете называть это преступлением? Я называю это истинным милосердием, на которое у вашего трусливого, насквозь прогнившего Министерства никогда не хватило бы ни духа, ни смелости! — Милосердием? — в разговор внезапно вмешался Драко. Его голос, до этого момента надежно скрытый в густой тени судейских трибун, прозвучал в гробовой тишине как резкий, сокрушительный удар хлыста, заставив многих почтенных магов испуганно вздрогнуть. Драко сделал решительный шаг вперед, выходя на свет магических факелов. — Ты лично приказал Милене Флоуви задушить маленькую девочку в ту самую секунду, когда понял, что Мартина Слоун случайно подслушала ваш заговор под лестницей, — чеканя каждое слово, произнес Драко, и в его тоне сквозила леденящая кровь ненависть. — Расскажи нам, отец, ты теперь называешь трусливое детоубийство своим милосердием?       Люциус на мгновение оцепенел. На его бледном лице, которое всегда оставалось абсолютно непроницаемым для врагов, впервые за долгие десятилетия проступила отчетливая тень подлинного, первобытного страха. Впрочем, она тут же сменилась обжигающей, безумной ненавистью. — Ты... жалкое ничтожество, — выплюнул он, глядя на собственного сына сверху вниз с трибуны подсудимого. — Эта гриффиндорская выскочка опутала твой слабый разум своими дешевыми, грязными чарами, и ты без колебаний предал собственную чистокровную кровь ради ее милости! — Кровь, которая навеки запятнана хладнокровным, расчетливым убийством беззащитного ребенка, больше не имеет в этом зале абсолютно никакого значения, — жестко отрезала Гермиона, взмахом руки пресекая его яростный выпад. — Милена, отвечайте судейскому трибуналу Визенгамота: какой именно приказ вы получили от мистера Малфоя относительно Мартины Слоун? — «Сделай так, чтобы эта девчонка не смогла говорить больше никогда», — монотонно, безжизненно прошелестела Милена Флоуви, и по крутым рядам судейских скамей пронесся громкий, испуганный вздох ужаса. — Он тогда еще добавил... Он сказал: «Её никчемная жизнь всё равно ничего не будет стоить, когда в наш мир наконец вернётся истинный Властелин».       Гермиона медленно обернулась к притихшим, ошеломленным судьям Визенгамота в их пурпурных мантиях. В этот миг её прямая, гордая фигура в строгом темно-синем платье казалась живым воплощением самого высшего правосудия. — Перед вами сидит человек, который не просто грубо нарушил законы магии, — звучно произнесла она, и её голос эхом разнесся под каменными сводами. — Он хладнокровно пытался торговать смертью и жизнями наших детей, цинично оскверняя священную память о той страшной войне.       Люциус Малфой окончательно замолчал. Его бледное лицо с заострившимися чертами превратилось в неподвижную, мертвенную маску, лишенную каких-либо эмоций. Последние его приспешники на правых трибунах всё ещё отчаянно пытались протестовать, истерично выкрикивая с мест, что древний род Малфоев неприкосновенен по праву крови, а его сын Драко — признанный герой, спасший всех во время недавнего кризиса в Косом Переулке. Однако их одинокие голоса быстро и безвозвратно тонули в тяжелом, грозном гуле всеобщего осуждения, который до самого потолка наполнил Зал заседаний №10.       Когда верховный судья Визенгамота закончил зачитывать суровый приговор, под высокими каменными сводами зала на мгновение повисла такая мертвая, звенящая тишина, что стал отчетливо слышен сухой, прерывистый треск оплывающих магических свечей в настенных канделябрах. — Двенадцать лет заключения в Азкабане. Без малейшего права на апелляцию, — голос судьи, усиленный чарами, звучал тяжело и монолитно, как падающая гранитная плита. — После отбытия срока — пожизненная домашняя изоляция в пределах фамильного поместья с официальным правом использования исключительно простейшей бытовой магии. Любые магические перемещения за пределы родовых земель вам отныне запрещены, а вся совиная почта переходит под строжайший контроль Министерства. Стража, уведите осужденного.       Люциус медленно, с вызывающим достоинством обреченного короля, повернул голову. Его серый взгляд, острый и холодный, как лезвие бритвы, намертво остановился на Драко и Гермионе. Он вовсе не выглядел сломленным или раздавленным; на бледном лице всё еще читался трезвый расчет игрока, который только что с треском проиграл важную партию, но уже начал выстраивать в уме контуры новой, более изощренной комбинации. — Неужели ты наивно полагаешь, что победила в этой схватке? — его змеиный шепот разнесся по притихшему залу отчетливее любого крика, заставляя судей в пурпурных мантиях невольно поежиться. — Ты надела на свой палец драгоценное фамильное кольцо моего сына, ты добровольно взяла гордое имя моего сына и вовсю пользуешься древней силой моего сына. Оглянись, ты сама стала тем, что всегда так яростно презирала. Отныне ты — всего лишь еще одна ведьма из рода Малфоев в темно-синем бархате, и наша фамильная, родовая тьма сожрет тебя изнутри гораздо раньше, чем я покину свою тюремную камеру.             Гермиона даже не подумала отвести взгляда. Она стояла безупречно прямо, а её тонкая ладонь уверенно и надежно покоилась в теплой руке мужа. Наперекор ядовитым словам старшего Малфоя, она физически чувствовала, как крупный фамильный изумруд на её кольце мягко, согласно пульсирует в такт её спокойному, размеренному дыханию, окончательно принимая её как новую, полноправную хозяйку рода. — Твоя хваленая тьма больше не имеет над нами абсолютно никакой власти, Люциус, — ответила она с пугающим, леденящим спокойствием, от которого Драко едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Потому что отныне магия этого дома служит справедливому закону волшебного мира, а не твоим уродливым, эгоистичным амбициям.             Люциус лениво перевел тяжелый взгляд на собственного сына. В его глазах на краткую долю секунды вспыхнуло нечто странное и пугающее — глубокое разочарование, причудливо смешанное с безумным азартом хищника, который затаился в высокой траве перед решающим броском. — Двенадцать лет за железной решеткой, Драко… — протянул он, буквально смакуя каждое произнесенное слово. — А потом я неизбежно вернусь в Малфой-Мэнор. Я буду часами сидеть на залитой солнцем террасе и с упоением смотреть, как ты, лишенный всякого истинного величия, жалко подрезаешь садовые кусты волшебной палочкой для домохозяек. Я умею ждать. Время — это ведь не только заколдованные маховики и сложные заклинания. Время — это великое терпение.       Когда двое рослых мракоборцев грубо и бесцеремонно взяли его под локти, Люциус даже не вздрогнул. Он безмолвно позволил вести себя к выходу, умудряясь сохранять ту самую неторопливую, властную походку, которой когда-то высокомерно мерил коридоры министерской власти. — Двенадцать лет пролетят быстрее, чем вам кажется, — бросил он ледяной фразой через плечо. — Азкабан больше не способен испугать тех, кто уже потерял абсолютно всё, кроме своей великой фамилии.       Тяжелые дубовые двери Зала заседаний №10 захлопнулись за его спиной с гулким, пугающе окончательным стуком, навсегда отсекая его прямую фигуру от дневного света. Только тогда Драко тяжело, надрывно выдохнул, и Гермиона физически почувствовала через их сомкнутые руки, как сильно и мелко дрожат его длинные пальцы под безупречной, дорогой тканью пиджака. — Он не сдался, — едва слышно прошептал Драко, неотрывно глядя на запертую темную дверь. — Он с треском проиграл эту битву, но в своем безумии всё еще считает, что ведет глобальную войну. Он медленно повернулся к ней, и в его потускневших серых глазах отразилась бесконечная, свинцовая усталость человека, который только что собственноручно, отправил в ледяную тюрьму последнюю, самую страшную часть своего прошлого. — Завтра... только завтра мы наконец начнем учиться заново жить в мире, где он — всего лишь блеклая, бессильная тень за железной решеткой, — его голос стал непривычно тихим и надломленным. — Но прямо сейчас… Грейнджер, мне жизненно необходимо побыть одному. Привкус этой победы оказался слишком горьким, удушливым и ядовитым, чтобы я мог разделить его даже с тобой. Пожалуйста, дай мне немного времени... просто смыть с себя этот фамильный пепел.