Осколки

***

      День начался с того, что Мишель вышел в коридор. Он устал от четырёх стен. От запаха бетона и старой краски. От того, что можно было только читать, пить кофе и смотреть в окно. Поэтому он взял блокнот, сунул в карман карандаш и толкнул дверь.       В коридоре было пусто. Лампы гудели ровно, дежурный в будке дремал, уронив голову на сложенные руки. Мишель прислонился к стене, раскрыл блокнот и начал рисовать.       Охранник получился похожим. Низкий лоб, прищуренные глаза, тяжёлая челюсть. Мишель добавил ему забавные волосы дыбом, усы, второй подбородок. Карандаш летал по бумаге легко, быстро — пальцы привыкли за эти недели.       Охранник проснулся, когда рисунок был почти готов. Увидел Мишеля, блокнот, потом — себя на бумаге. Опешил, помолчал немного, будто собираясь с мыслями. — Ты… — начал он хрипло. — Похож? — спросил Мишель, не отрывая карандаша. — Сотри этот ужас. — Не хочу. — Уголок тонких губ едва приподнялся выдавая веселье.       Охранник недовольно выдохнул. Посмотрел на дверь комнаты Мишеля, потом на пустой коридор, будто ища поддержки. Скии не было — тот уехал на выезд рано утром. Обратиться было не к кому. — Иди к себе, — сказал охранник устало. — Не положено тебе здесь шастать. — А я и не шастаю. Я стою. — Иди, я сказал.       Мишель пожал плечами, закрыл блокнот и пошёл. Не в комнату — к будке. Остановился в шаге. Действия на чужие нервы своим поведением. — Как вас зовут? — Не твоё дело. — Я запомню вас как «охранник со смешными усами». — Иди вон, — уже злее повторил тот.       Мишель улыбнулся — не зло, не криво, а как-то по-свойски. И ушёл.       В комнате он сел на кровать, перелистал блокнот. Рисунков становилось всё больше. Узоры, турка на столе, охранник. И один, который он не покажет никому — профиль Скии. Край пасти, опущенные уши, внимательный взгляд из-под полуприкрытых век. Мишель долго смотрел на него, потом перевернул страницу и спрятал блокнот под подушку.       Скии не было. В комнате было пусто, тихо, и эта тишина давила на виски, заставляя чувствовать странную потребность, чтобы Ския был рядом.

***

      Ския в это время был в другом конце города. Задание пришло еще в шесть утра — звонок от диспетчера, голос сухой, нейтральный: «Аномалия в секторе 4-С. Класс — «Хищник». Активация. Вылет через десять минут».       Он не успел даже выпить чай. Натянул броню, проверил оружие, загрузился в вертолёт. Всё это время в голове крутилось одно — Мишель проснётся, а его нет. Кто принесёт завтрак? Кто поставит турку? Чёрт возьми, когда он успел привыкнуть к этим ритуалам?       Аномалия оказалась в заброшенном ангаре на окраине. Никакой формы, никаких очертаний. Просто сгусток тьмы, который пульсировал в центре бетонного пола, расползался чёрными нитями по стенам, впитывал свет. Он не думал, не чувствовал, не боялся. Он просто жрал — пространство, время, воздух. Всё, до чего мог дотянуться.       Ския делал свою работу. Нейтрализация. Быстро, чисто, без лишних движений. Феррометаболический картридж — и сгусток схлопнулся, исчез, оставив после себя только запах озона и выжженный бетон. В этот раз обошлось без сопротивления. Но так не всегда.       Он смотрел на чёрное пятно на полу. На то, как медленно оседает пыль в воздухе. И думал о том, что Мишель мог бы быть на месте этой аномалии. Если бы Ския нажал на спуск в том подвале. Он не знал, хорошо это или плохо. Не хотел знать.       Обратный путь был долгим. Броня давила на плечи, голова гудела от недосыпа. Ския закрыл глаза, но не спал. Перед глазами всё ещё стояло чёрное пятно — пульсирующее, живое, чужое. И лицо Мишеля. Они не были похожи. Ничем. Но Ския всё равно думал о том, как легко перепутать.       Ския вернулся к вечеру. Весь в пыли — запах гари и озона въелся в шерсть. Он снял оружие, поставил в сейф, прошёл в душ. Вода была ледяной — он специально не включал горячую. Лучше чувствовать холод, чем ничего.       Мысль о Мишеле не отпускала. Он думал о том, как тот пьёт кофе по утрам — обжигается, шипит сквозь зубы, но всё равно пьёт. Как рисует, высунув кончик языка. Как спит — свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Как пахнет. Всегда. Везде. Даже здесь, в душе, вода стекала по шерсти, но запах оставался в ноздрях.       Ския выключил воду. Вытерся, натянул сухую рубашку, штаны. Пошёл в комнату Мишеля.       Мишель услышал шаги в коридоре. Отложил потрёпанную брошюру, которую нашел в шкафу под кипой хлама, подошёл к двери. Не открыл. Прислонился к косяку. — Долго тебя не было, — сказал он сквозь дерево. — Задание. — Шляешься где-то? — Да. Надоело рядом с тобой сидеть.       Мишель усмехнулся и открыл дверь. Ския стоял в коридоре. Шерсть ещё не высохла, прилипла к телу. Он выглядел большим, уставшим и почему-то чужим. Как будто принёс с собой что-то тяжёлое, что не мог оставить за порогом. — Проходи, — сказал Мишель, отступая.

***

      Они сидели за столом. Чай, молчание, редкие фразы. За окном моросило — мелкий, нудный дождь. Мишель смотрел на Скию. Тот читал отчёты, но глаза скользили по строчкам, не задерживались. Пальцы сжимали ручку слишком сильно. — У тебя уши опущены, — заметил Мишель, когда молчание показалось ему слишком долгим. — Просто устал. — отозвался Ския не поднимая глаз. — Ты всегда уставший. Но сегодня — особенно.       Ския не ответил. Мишель отложил книгу, которую не читал, а скорее держал для вида. Встал, подошёл к окну, повернулся к Скии спиной. — Сегодня я выходил в коридор, — сказал он. Под кожей зудело, требовало разговоров, но Мишель не знал, что именно хочет сказать. Или услышать. — Знаю. Дежурный уже успел нажаловаться. — Я нарисовал его. — Длинные пальцы скользнули по подоконнику. Мишель почему-то нервничал, не зная куда деть руки, которые вдруг стали такими неловкими. — С усами и вторым подбородком? — Зато правдоподобно — Мишель обернулся. — Тебе передали, что ты невоспитанный молодой человек. — Край пасти дернулся. Криво, устало, в неком подобии короткой улыбки. — А ты что ответил на это? — Сказал, что будем перевоспитывать.       Мишель хмыкнул, качнул головой. В глазах — смех, который он не решился показать открыто. Казалось, это может нарушить хрупкое равновесие. — У тебя был тяжёлый день? — спросил Мишель, садясь на кровать. — Немного. — Убивал? — Нейтрализовал аномалию. — Ския отложил бумаги и вздохнул. Тяжело. Полной грудью. — Хотя теперь это выглядит, как одно и то же.       Мишель, кажется, понял силу чужой усталости. Не стал спрашивать дальше. Но неясное чувство продолжало гложеть его изнутри. — Ложись, — сказал он. — Ты падаешь с ног. — Я посижу. — Ложись, волк. Не упрямься. Я все равно не хочу спать.       Ския сидел, смотрел на жёлтый абажур лампы, на трещины в потолке, которые знал уже наизусть. Слушал, как Мишель дышит где-то рядом — ровно, спокойно. Усыпляюще.       Веки тяжелели. Ския перестал бороться.       Он не помнил, когда встал и подошёл к чужой кровати. Просто оказался на краю матраса — тяжело опустился, почти рухнул. Кровать прогнулся под его весом, пружины тихо скрипнули. Ския смотрел на Мишеля. На розовые волосы, спадающие на угловатые плечи. На бледную шею, где узоры пульсировали слабо, ровно. На запах, который заполнял комнату — сладковатый, металлический, живой.       Он не хотел спать. Не хотел оставаться. Не хотел чувствовать то, что чувствовал. Но тело решило иначе. Ския лёг на бок, не раздеваясь. Закрыл глаза. Провалился в темноту.

***

      Он не помнил, когда Мишель оказался с краю, отодвигая его тело к стене. Как свернулся калачиком, следом проваливаясь в глубокий, спокойный сон.       Во сне всё было проще — никаких протоколов, никаких границ. Тело Скии искало тепло. Всё его существо тянулось к источнику — живому, горячему, пахнущему так, что кружилась голова даже сквозь забытье.       Он придвинулся ближе. Уткнулся носом в изгиб шеи, в то место, где кожа была тоньше всего и пульс бился ближе всего к поверхности. Шерсть на загривке встала дыбом — инстинктивно, без команды.

Вдох. Глубокий, долгий.

      Запах заполнил лёгкие, ударил в голову, словно хороший алкоголь. Сладкий, острый, живой. И под ним — что-то ещё. Что-то новое. Напряжённое. Горячее.       Ския не проснулся. Только прижался теснее, выдохнул — и из его пасти вырвалось слово, которое он никогда не произносил вслух наяву: — Миша.       Мишель не спал. Он проснулся в тот момент, когда матрас прогнулся под чужим весом сильнее, когда горячее тело вдруг стало ощущаться сильнее. Не шевелился. Замер. Юноша оставался неподвижным даже когда тело Скии придвинулось непозволительно близко.       Волчий нос ткнулся ему в шею — холодный кончик, влажный, и горячее дыхание, от которого побежали мурашки по спине. Узоры на запястьях вспыхнули — не от осколка, от другого. От того, что он боялся признать.       Он чувствовал всё. Жар чужого тела сквозь одежду. Тяжёлую руку, которая легла на кровать рядом с его бедром. Запах — волчий, острый, терпкий, смешанный с потом и усталостью. И слово, которое прозвучало почти у самого уха.

Миша.

      Внутри всё перевернулось. Дыхание сбилось. Сердце заколотилось где-то в горле. А потом тело сделало то, что не спрашивает разрешения.

Напряглось. Отозвалось.

      Мишель закусил губу. Сжал пальцами плед. Стыд поднимался к лицу, жёг щёки, уши. Он чувствовал, как узоры пульсируют — часто, ярко, в такт сердцу. Как под пледом становится тесно. Как Ския вдыхает — и замирает на секунду.

Волк почувствовал запах. Даже во сне.

      Ския напрягся. Прижался ближе, глубже вдохнул — и замер. Его дыхание сбилось. Тело отреагировало раньше, чем он проснулся. Глухой выдох, движение бёдер, что-то твёрдое прижалось к бедру Мишеля через ткань. Юноша перестал дышать. — Ския, — прошептал он, голос сел, стал тонким. — Ския, проснись.       В ответ ничего. — Ския!       Он дёрнулся, толкнул волка в плечо. Ския открыл глаза — резко, как по тревоге. Моргнул. Увидел, где лежит. Увидел, как близко. Увидел лицо Мишеля — красное, с расширенными зрачками, со следами зубов на губе, которую он закусил до появления ранок.       А потом он опустил взгляд. Вниз, туда, где их тела соприкасались. Где он сам — Ския — прижимался к Мишелю. Где под тканью угадывалась форма.       Он отстранился резко, как от удара. Откатился на другой край кровати, сел, свесив ноги. Спина напряжена, уши прижаты к голове. Дыханте тяжёлое, как после бега.       Мишель не двигался. Лежал, глядя в потолок. — Это не… — начал Ския. — Не надо, — перебил Мишель, голос ровный, бесцветный, слишком спокойный. Ския уже слышал такой. — Не объясняй. — Это природа. У мужчин так бывает. Сам знаешь. — Замолчи, пожалуйста.       Ския действительно замолчал. Сидел, сжимая край кровати. Ногти впились в одеяло.       Мишель отвернулся к стене, подтянул колени к груди, свернулся клубком. Узоры на руках всё ещё пульсировали — не так ярко, как раньше, но не затихали.       Никто не говорил. Ския поднялся. Прошёл к двери, остановился. — Извини, — сказал он не оборачиваясь.       Мишель не ответил. Дверь закрылась. Шаги удалились по коридору. Мишель остался один.       Он лежал, глядя на стену. Прижал ладонь к животу, туда, где всё ещё чувствовалось напряжение. Его собственное. Горячее и тяжёлое. Такое же живое и твёрдое, как у Скии. Мишель выдохнул сквозь сжатые зубы и закрыл глаза.

***

      Утром Ския принёс завтрак. Поставил поднос на стол — яичница, хлеб, турка с кофе. Мишель сидел на кровати, поджав ноги, смотрел в окно. Круги под глазами стали темнее — ночь не прошла даром ни для кого. — Кофе? — спросил Ския. — Да.       Он разлил по кружкам — синим, с белыми звёздами. Сел на своё место.       Мишель пил маленькими глотками, не глядя на него. Узоры на руках почти исчезли — только бледные линии, похожие на шрамы. Он вертел кружку в пальцах, смотрел, как кофейная гуща собирается на дне. — Давай проясним вчерашнее... — сказал он наконец. — Потому что делать вид, что ничего не случилось — я не могу.       Ския молчал, буравя взглядом старенькую столешницу. Он действительно не знал, что говорить в этой ситуации. Что его тело отреагировало на чужое возбуждение? Что Мишель сам стал причиной подобного отклика? Если бы не его запах... — Это... Естественная реакция. Природа, как ты выразился. У мужчин такое бывает очень часто. Особенно по утрам. А вчера... Вчера просто получилось ночью. — Глаза Мишеля бегали, все никак не в силах остановиться на чем-то одном. Красноречие исчезло, когда приходилось лгать по-настоящему, поэтому он мямлил и ненавидел сам себя за этот жалкий тон. — Ты... испугался? — Наконец отозвался Ския, поднимая на него взгляд. Он чуял ложь за километр. Но почему-то согласился играть по чужим правилам.       Мишель знакомо замер, судорожно сглотнул, будто прислушиваясь к собственным мыслям. Или телу. Или осколку. — Нет. — Жаль. Может, так было бы легче. — И... что теперь? — тихо поинтересовался юноша. — Ничего. — Ския выдохнул, сбрасывая с себя оцепенение. — Завтрак. Потом отчёты. Потом ужин. — И всё? — И всё.       За окном занимался новый день. Серый, холодный, обычный. В коридоре кто-то прошёл мимо двери — тяжёлые шаги, приглушённые разговоры. Ския не обернулся. Уши чуть приподнялись — и снова опустились.       Мишель ел молча. Ския больше не разговаривал. Неловкость все еще висела в воздухе.