one night stand

      Каладин вернулся к Четвертому мосту после того, как проверил несколько других расчетов, чувствуя себя немного… уставшим. Он не хотел вдыхать буресвет — чувствовал, что таким образом перестанет вообще спать и есть. В самом начале у него была эту дурная привычка всегда его вдыхать, и это было так удобно, но он заметил, что почти перестал есть и спать, и в этом не было бы проблемы, если бы не моменты, когда буресвет его отпускал — и он ощущал, что его тело вот-вот готово развалиться на части. А если это случится в бою? Так что ему приходилось есть и спать.       К нему резко подошел Моаш, и Каладин удивленно вздрогнул. Увидев его, Каладин вдруг понял: все, чего он хочет — это его. Его рук, поцелуев и еще ту штуку, которую он делал с ним утром. Чтобы Каладин снова забыл даже свое имя, чтобы был таким слабым.       — Кэл, тут такое дело…       Каладин приподнял бровь, уже предчувствуя что-то плохое. Может, он надоел Моашу? Может, перестал нравиться? Может, он все-таки не ведет себя, как омега? Может, слишком давит? Может, он…       Моаш всего лишь сказал:       — Парни зовут выпить, а я и без того от них отмахивался последние дни, так что сходить надо… Ты, может, с нами, или потом подойдешь?       Каладин подавил облегченный вздох. Буря, и почему он сразу же себя накрутил? Моаш и повода не дал! Был с ним чудесным, идеальным.       — Я потом подойду. Нет сил сидеть в шумной компании, еще и башка потом болит.       Моаш грустно вздохнул:       — Тогда побережем твою голову. Мы можем потом прогуляться или мне снять комнату?       — Ты не разоришься на этих комнатах? Дешевле уже снять на долгий срок.       Моаш покраснел:       — Ну… мы же пока не…       — Или дай хоть я пару раз оплачу, мне все равно некуда тратить жалованье.       — Буря, нет! — Моаш закачал головой. — Вообще-то, это я за тобой ухаживаю и…       — И у тебя отвалятся яйца, если я за нас заплачу? — скептически приподнял бровь Каладин, но Моаш вполне уверенно кивнул. Каладин вздохнул. Что ж, с этим разберется попозже. — Я подойду, а там уже решим, ладно? Где вы будете?       — В таверне на углу. Приходи, как отдохнешь, буду ждать и не буду сильно напиваться, — улыбнулся он и быстро чмокнул его в щеку. Каладин не сдержал улыбки и провел его взглядом, когда Моаш махнул рукой парням и побежал к ним. Вздохнув, Каладин пожал плечами и пошел к костру, чтобы поесть и послушать, чего интересного ему расскажут оставшиеся парни.       Сидя тут, с ними, с рагу, он ощущал, что и вправду мог отдохнуть и расслабиться. Он сидел, прикрыв глаза и слушаем краем уха голоса парней, вспоминая те вечера в рабстве. Буря, это ведь было ужасное место, они могли умереть и, что хуже всего, люди умирали, и все-таки Каладин вспоминал то время, их посиделки у костра — с теплотой. Он ни за что бы не вернулся в это время, но от воспоминаний на душе было хорошо.       Чуть погодя, кто-то стал расходиться, но некоторые еще оставались. Каладин смотрел на костер и поднял взгляд, когда Тефт подкинул туда полено, а после сел рядом с Каладином.       — Странно, что ты не со своим муженьком.       Кэл недовольно на него посмотрел.       — Муженек ушел пить, — в итоге он усмехнулся.       Тефт изумленно на него поглядел, а после приподнял бровь:       — Так что у вас?       Возможно, ужасно некрасиво было так совать нос в дела любовные омеги — единственной омеги в их окружении, между прочим! — но, во-первых, они не какие-то светлоглазые, а во-вторых, Каладин ему, как сын, Тефту было важно знать. Ну еще, возможно, ему хотелось поскорее забрать свой выигрыш…       Каладин пожал плечами.       — Если б я знал, Тефт, надо спросить, а то у Моаша все всегда не слава Богу.       — В каком смысле?       Каладин посмотрел на свою пустую миску из-под рагу, которая стояла рядом.       — Мы переспали, но это не считается, так что у нас все сначала, и ему надо за мной ухаживать. Но буря знает, где начинаются ухаживания, а где заканчиваются, я в этом не разбираюсь, — он нахмурился.       Тефт закашлялся.       — Буря, вы… переспали?.. — он не верил своим ушам!       — Ну… вроде?.. — Каладин пожал плечами. Тефт глядел на него, приподняв брови. Почему Каладину-то так все равно на этот аспект? Ладно, это… это их Каладин, если бы его завтра замуж выдали — он бы и то решил, что ничего такого.       — Я ничего не помню, — вздохнул Каладин. — Мы страшно напились в тот вечер и проснулись в одной постели. Я бы сказал, втроем — я, похмелье и Моаш.       — У тебя есть похмелье? — почему-то этот факт удивил его еще больше всех остальных чудных новостей.       — Вдохнул буресвет через полчаса и прошло, — он пожал плечами.       — Погоди… ты ничего не помнишь? — недоверчиво уточнил Тефт. — Совсем ничего?       — Все, что я помню — как Лопен пил третью кружку. На этом мои воспоминания все, — Каладин принялся рассматривать, как Сил игралась со спренами огня у костра. Вдруг нахмурился. — У меня тоже все не слава Богу. В моей жизни впервые случился секс, а мое последние воспоминание — это Лопен и как он рыгает от сидра.       Тефт не ответил, и Каладин лениво перевел на него свой взгляд. Он сначала испугался того, что, может быть, был слишком откровенен и не должен был рассказывать всего этого? Он так привык, что парни спокойно делились своими сексуальными победами — ну или поражениями — и решил, что он тоже имеет право, но, может быть, он смутил этим Тефта?       Но на лице у Тефта было выражено лишь скептическое недоверие — в приподнятой брови.       — Чего? — брякнул Каладин.       — Это был твой первый секс и ты ничего не помнишь, так? Ты уверен, что у вас вообще секс был?       Каладин изумленно приподнял брови.       — Буря, конечно, был. У него была спина в царапинах и шея в засосах.       — На утро у тебя было похмелье, так?       — При чем тут похмелье?       — То есть, ты не успел вдохнуть буресвет, да?       — Буря, я же так и сказал минуту назад. К чему ты клонишь?       Тефт вздохнул и покачал головой.       — Не было у вас никакого секса, Каладин.       — Не понял, — он резко выпрямился. — При чем тут наш секс, похмелье и буресвет?       — Каладин… после Моаша, а уж особенно в первый свой раз с ним… поверь, твое тело бы явно дало понять, что в тебе что-то побывало.       Каладин ни капли не смутился такому интимному выражению — прежде всего потому, что он абсолютно не понимал, откуда у Тефта такие чудесные выводы!       — Тефт, если ты про кровь и про боль внизу живота — этого не должно быть как обязательный атрибут. Поверь уж мне, я лекарь, и если мужик думает не только о своем члене, то ничего подобного не будет.       — Кэл… после Моаша даже у проститутки с непривычки были… напоминания в теле. Внизу живота, как ты сам сказал.       Каладин перевел на него шалый взгляд.       — Что за бред? Он не похож на человека, который бы в постели вел себя, как мясник.       — Он не ведет себя, как мясник. Ну… просто с ним по-другому не бывает. Природа так распорядилась, — Тефт пожал плечами.       Каладин сначала ничего не понял, глядя на него. Моргнул. А после широко раскрыл глаза.       — О буря… у Моаша что?..       — Ага, — Тефт усмехнулся.       Каладин сглотнул.       — Насколько?..       Тефт огляделся и кивнул в сторону Камня, который о чем-то говорил с Лопеном. Каладин закашлялся:       — Настолько?!       Тефт кивнул.       — У Моаша?!       Тефт снова кивнул:       — Мы сами приху… удивилась, как увидели сие чудо. На слово ему даже Камень не поверил.       Каладин сидел, раскрыв рот и глядя на Камня. Еще в рабстве, когда Кэл притворялся альфой, и делал это в целом вполне успешно, он хоть старался и не смотреть на парней, если те были в… неприличном виде, но иногда то тут, то там… Он видел Дрехи, Хоббера, Натама, Марта и… да, как-то увидел Камня. Над выражением лица Каладина в этот момент ржали еще неделю. Он аж побледнел!       Тефт похлопал его по плечу:       — Там чуть меньше, чем у Камня, конечно, но… — Тефт откашлялся, — поверь, ты бы запомнил. Уж не знаю, насколько ты… вместительный, допустим такое выражение, но с непривычки там все всё чувствуют еще день. Как бы Моаш не осторожничал — это просто физиология. Он нам часто по этому поводу ныл.       Каладин сидел с открытым ртом, не моргая. После устало застонал и потер лицо.       — Вот почему он как от огня от меня отпрыгнул, когда я утром предложил еще раз.       Тефт усмехнулся и кивнул. Каладин пробормотал:       — Но зачем ему было врать?       — Этого я уж тебе не скажу, сынок.       Каладин потер шею.       — Что ж, значит, пойду узнаю.       — Прямо в лоб? — изумился Тефт, когда Каладин встал, захватив с собой пустую тарелку.       — А как еще? — удивился Каладин, и Тефт пожал плечами.       — В принципе, это лучший вариант, сынок.       Каладин согласно кивнул и, хмурый, пошел вперед. Помыл по пути тарелку, закинул в сторону и, сложив копье на плече, пошел к таверне. Рядом закрутилась Сил:       — Я слышала ваш диалог. Что такое секс?       Каладин вздохнул. Этого ему еще не хватало.       — Нет, то есть, я немного знаю! Это то, что делает альфа и омега, когда любят друг друга и им… в этот момент… хорошо?.. — неуверенно уточнила она, и Каладин кивнул. — Это важно для тебя?       — Ну… — Каладин нахмурился. — Еще не знаю. Дело в том, что он зачем-то соврал, и я хочу понять, зачем.       — Ага… — она плавно кивнула. — Так ты рад, что у вас не было этого?       — Не знаю, — он снова вздохнул. — Мне просто почему-то неприятно, но я ничего не знаю. Я так себя никогда не ощущал.       Сил задумчиво села на его плечо.       — Я тоже ничего не понимаю.       — Было бы смешно, если бы ты понимала.       — О, ну тогда ты должен постоянно смеяться, потому что я почти всегда знаю больше тебя!       Каладин усмехнулся и покачал головой. Может и так.       В данный момент ему показалось, что он вообще никогда и ничего не знал.       До таверны он дошел быстро, зашел в забитое, шумное помещение и вдохнул запах алкоголя. Он оглядел помещение и быстро выцепил своих парней — те, кажется, о чем-то громко спорили. Он прошел к их столику — Сигзил пнул Моаша в плечо, и тот резко повернулся, и его лицо вытянулось в приливе радости от вида. Каладина. Каладину вдруг сделалось неловко, когда его лицо стало внезапно таким счастливым. Моаш же правда его любит… может, в этом обмане на самом деле нет ничего страшного?..       Моаш схватил свой мундир, что-то сказал парням и вскочил, широко улыбаясь Каладину. Каладин, который поразительно часто был хмурым и недовольным всем миром, не вызвал у Моаша удивление своим как всегда нахмуренным лицом.       Они вышли на улицу, и Моаш о чем-то болтал — кажется, говорил, как Скар кого-то шлепнул по жопе, а это оказался альфа. Каладин взял его за руку, огляделся и, пройдя вперед, резко завернул за здание, в закоулок.       — Ого, — Моаш хищно улыбнулся. — Так сразу? Мне это нравится и… — он смолк, когда Каладин резко прижал его к стене и схватил за пах. Икнув, он шало уставился в пространство перед собой. — Кэл, детка, это уж как-то слишком…       — Он у тебя стоит?.. — пробормотал Каладин, сжав руку на члене.       — О, Кэл, ты ужасно горячая штучка, но не настолько, чтобы у меня стояло только от твоего вида, и это было бы крайне неудобно, — он вдруг шумно выдохнул, — но если ты потрогаешь меня так еще пару раз, то встанет.       Каладин убрал свою руку, и Моаш не знал, что ему чувствовать. Разочарование или облегчение? Но, увидев лицо Каладина, понял: напряжение. Каладин выглядел злым.       — Буря, у нас не было никакого секса! — воскликнул вдруг он, и Моаш рассеянно на него посмотрел.       Каладин увидел его лицо во мраке закоулка, и именно его выражение дало понять, что у них и вправду ничего не было. Моаш буквально выглядел как человек, которого словили на лжи.              — Ну, Кэл, я… — Моаш замялся и вдруг смолк, не зная, что говорить.       — Зачем ты соврал? — Каладин уставился на него, сложив руки на груди. Моаш снова замялся.       — Ну, не то чтобы я врал, я же не говорил, что у нас был секс, я…       — Ты делаешь ситуацию еще хуже, — сказал он холодным голосом. — Как минимум, ты говорил, что я отсосал тебе. Да мне эта валына в рот не поместится!       Моаш вздохнул и выпрямился, посмотрев Каладину в глаза.       — Да, я соврал. Это не было планом, я просто… я не знал, как мне еще привлечь твое внимание и…       — А отстать ты от меня не пробовал?! — Каладин сам не понимал, почему он злился, но ему хотелось пришибить Моаша.       Моаш ошарашенно на него посмотрел:       — Ты бы… ты бы хотел, чтобы я отстал от тебя?..       Каладин поджал губы и отвернулся. Этого он не хотел даже сейчас.       — Ты себе сам спину расцарапал? — брякнул Каладин. Некоторые детали все-таки не давали ему покоя.       — Нет, это был ты. Я больше ни о чем не врал. Ты правда начал приставать ко мне еще в трактире — под столом лапал. Потом я постарался тебя увести в лагерь — ты повис на мне, целовал, ну, это ты знаешь. Я сдался. И в комнате, ну… мы оба успели раздеться, и целовались, и ты был весьма страстным, и расцарапал меня еще пока я только целовал тебя и гладил, и… ну, трогал.       — Где трогал? — уточнил Каладин. Если он засунул хотя бы пальцы, то, буря, это хоть как-то можно притянуть к сексу!       — Ну, царапался ты в основном, когда я трогал твою грудь…       Каладин смущенно нахмурился и дернул плечом.       — И… потом я стал спускаться ниже, и ниже, и когда я уже был возле твоих бедер… ты вдруг затих. Я поднялся — и увидел, что ты спишь. На этом все и закончилось.       Каладин медленно моргнул. Да, это не было сексом.       — Ну и вернемся к главному. Зачем ты сказал, что мы спали? Или строил вид. Как хочешь.       Моаш опустил взгляд.       — Как я сказал, я не знал, как привлечь твое внимание и думал, что, если ты будешь думать, что у нас была близость, то ты… увидишь меня и дашь мне шанс.       — Буря, ты что, идиот?!       Моаш ошарашенно на него посмотрел, и тут отступил уже Каладин. Нет, он… он не должен так себя вести. То, что Моаш соврал и повел себя таким образом, не значит, что Каладин должен обращаться с ним плохо. Он сказал:       — Прости. Просто… зачем было врать? Все было бы тем же самом, если бы ты сказал мне правду! Я же полез к тебе целоваться, и затянул в постель, ясно же, что я хотел тебя!       — Я… я думал, ты из тех омег, кто просто теряет контроль над собой пьяным и тебе без разницы.       — И ты соврал, чтобы я дал тебе шанс, — повторил он его слова. Моаш пристыженно кивнул. — Когда ты собирался сказать мне правду? Или каким образом ты собирался лишать меня девственности… вот этим вот орудием пыток так, чтобы я не заметил, что в меня явно раньше ничего подобного не совали?!       — Я… сразу хотел сказать. Но просто… у нас было так все хорошо, что я боялся, что снова все испорчу.       — И что? Ты вообще говорить собирался?       — Собирался! Просто… ну, конечно я бы сказал до нашей близости. Но это было сложнее, чем я думал. Ты всегда был таким влюбленным и довольным, ты смотрел на меня так, как еще никто, я просто… не хотел тебя разочаровать.       — И в итоге сделал это.       Моаш опустил голову.       — Мне жаль. Я правда не хотел никак вредить тебе или ранить, я пробовал все, чтобы ты увидел меня, но ничего не получалось, и когда так все сложилось… Я этим воспользовался.       У Каладина опустились плечи и он покачал головой.       — Я не знаю, что и думать, Моаш. Я… я очень на тебя злюсь. Не понимаю, почему, но злюсь.       — Любой бы злился. Я ужасно поступил, таким… нельзя было пользоваться.       Каладин смотрел ему в глаза. Он не мог передать этого чувства. Что-то в нем говорило, что ничего страшного не случилось, но, буря… Он так доверился этому мужчине в последнее дни, отдал ему весь контроль и, вероятно, был в этом виноват — не надо было так быстро доверяться, но ведь… они знали друг друга столько времени, Моаш был ему самым близким другом, он думал… думал, что мог.       И, в конце концов, его в самом начале одурачили. Он верил тому, кто обманул его.       Но ведь ничего страшного? Что в этом такого?       Каладин покачал головой:       — Я не знаю, Моаш. Мне надо подумать.       Моаш вдруг дернулся и потянулся к нему, взяв его за руку. Каладин перевел на него грузный взгляд. Моаш сглотнул:       — Ты же дашь мне еще один шанс? Я…       Он оборвался, а после покачал головой — будто осознал, что не мог просить об этом — отпустил его руку и отступил.       — Я подожду, Кэл, сколько надо. Я буду тут.       Каладин рассеянно кивнул и вышел из закоулка. Ему стало хуже, чем было во время диалога — так тоскливо, так не по себе. Он поджал губы, опустив голову. Почему это так… сложно и неприятно? Ничего страшного не случилось!       Сил села к нему на плечо, выглядя рассеянной. Она сказала:       — Тебе дурно.       — Ну… скажем так, не слишком хорошо, — он кивнул. — Я просто еще ничего не понял и не разобрался.       — Зачем ты передо мной-то храбришься? — фыркнула она. — Я же все вижу и чувствую, дурачок. Тебе плохо.       — Мне плохо от мысли потерять его.       — Ох… — она вздохнула. — Но я думала, ты расстроен его поступком?       — Я расстроен его поступком и боюсь потерять его, — кивнул он. — Мне надо подумать. И разобраться, почему, буря все это забери, мне так неприятно? Меня это злит, — он заметил, что так сильно хмурился, что у него заболели брови. Он резко расслабил лицо и потер лоб. — Сначала надо понять, как-то все это сложить в слова и потом сказать Моашу. И потом мы сможем разобраться, — он вдруг снова нахмурился, лоб снова заболел. Каладин одернул себя и на этот раз потер брови. Они болели. Ну, чудесно.       Она вздохнула. К сожалению, она сама пока ничего не понимала. Да, она знала, что врать — ну, нехорошо, но масштаб? Что насчет масштаба?       Какой у этого масштаб?       Она не понимала.       Кэл вернулся к казарме и поглядел сбито с толку на Тефта. Тефт изумленно посмотрел на него, что-то увидев в его лице, но Каладин резко как будто бы отпрянул, как от ожога, и скрылся в казарме. Тефт рассеянно почесал шею. Буря, сейчас он точно не мог к нему лезть… Он альфа и ни в чем не разбирался — по крайней мере, в таких тонких вопросах. Да, он знал, что нельзя, буря его забери, врать омеге о том, что лишил ее девственности, но что дальше-то ему говорить? Он скорее мог Моашу по голове дать, чем что-то дельное сказать Каладину.       С тяжелым вздохом он сел подле костра и почесал бороду. Надо было что-то думать… буря, что думать-то? Он ничего нового в башке своей не изобретет! Хотел было подождать Моаша, с ним поговорить, но вскоре вернулись парни из таверны — веселые и поддатые, но Моаша с ними не было. Тефт нахмурился, но быстро понял: вероятно, сам распереживался и пошел запивать горе. Буря, этот молодняк!       Он посидел вот так, немного подумав, а после посмотрел на Сигзила. Тот, кажется, был самым трезвым. Он умылся и было направился к казарме, как Тефт резко встал и подошел к нему, положив руку на плечо. Сигзил удивленно на него посмотрел:       — Буря, парень, вот ты-то мне и нужен!       Сигзил изумленно на него посмотрел.       — Каладину почти что разбили сердце и… ну, понимаешь, я-то ему ничего не скажу дельного, ему, по-хорошему, нужна какая подружка-омега на такие случаи, но, за неимением оной, с ним должен поговорить ты.       Сигзил закашлялся:       — Я что, похож на подружку-омегу?!       — Нет, но ты из нас самый… изящный.       Сигзил шало на него смотрел и даже не моргал.       — Буря, парень, это не оскорбление! Ты из нас единственный, кто, поговорив с омегой больше пяти минут, умудрится ее ни разу не оскорбить! Кэлу сейчас нельзя быть одному, кто-то должен с ним поговорить, а ты поймешь и Моаша, как альфу, и к Кэлу проявишь… свою изящность.       — Тефт, это… я в омегах разбираюсь не больше твоего.       — Ты бы мог сказать Кэлу что-нибудь о его вместительности?       — Буря, конечно, нет!       — Вот, а я ему уже это сказал! Иди помоги своему капитану в трудном деле!       — С чего ты вообще взял, что ему нужна сейчас помощь? Он может хотеть побыть один!       — Ну вот, видишь, как у тебя хорошо получается в этом разобраться! Вот, иди, как раз и узнаешь, хочет ли он побыть один.       Сигзил устало вздохнул:       — Ты хоть объясни, в чем проблема.       — Ну… Моаш… повел себя, как Моаш.       Сигзил приподнял бровь:       — Он казался идеальным с ним.       — В целом да. Просто зачем-то наврал Кэлу, что лишил его девственности, воспользовавшись тем, что Кэл ничего не помнил о ночи.       — Буря, он сделал что?! — Сигзил аж закашлялся.       Тефт посмотрел на это и кивнул:       — Ну вот, ты прошел проверку. Когда я об этом узнал, то подумал, что это просто некрасиво. Ты лучше понимаешь эти тонкости, Сигзил.       Сигзил скептически посмотрел на Тефта, но в целом должен был согласиться, что он прав. Многие из парней в самом деле были… слишком грубыми и прямыми, когда дело касалось омег. А Кэл оказался в такой ситуации… буря, ну, может, он и не сможет помочь ему, но он хотя бы должен узнать, как у него дела!       Вздохнув, он кивнул Тефту и направился к Кэлу.       — Вот и молодец! — кинул ему Тефт в спину, и Сигзил недовольно поглядел на него из-за плеча.       Сигзил неуверенно постучался и заглянул в комнатку. Сигзил всегда удивлялся тому, насколько она была скромной и мало отличалась от их казармы, но Каладину, вероятно, приходилось такое по вкусу. Каладин повернулся к нему — в комнате было темное, и вид Каладина был, ну… как у Каладина.       — Ты собирался спать?..       — Э… нет. Я… думал.       Сигзил огляделся.       — В темноте?       Каладин моргнул, сунул руку в кошелек и немного рассеянно достал сферы для освещения, сунув их в лампу. Стало получше.       — Ты что-то хотел? — уточнил Каладин. Буря, Сигзил вообще сомневался, что ему нужна помощь! Но учитывая недавние новости и излишне собранный вид Каладина… да, ему нужна помощь.       Сигзил прикрыл дверь и мягко спросил, стараясь не надавить:       — Не хочешь поговорить?       Каладин удивленно на него посмотрел, открыл рот, а после закрыл. Моргнул и вдруг сел на кровать. Сигзил изумленно на него посмотрел — Каладин на его глазах вдруг как переменился. В нем появилась какая-то трогательная уязвимость и рассеяность — Сигзил снова осознал, почему же в Каладина было так легко влюбиться.       Он все еще был собранным и спокойным, просто что-то в линии его тела и лица…       — Ну, я просто не понимаю, вот и все, — он кивнул, в его лице появилось что-то почти детское.       Сигзил кивнул на место рядом на кровати и спросил:       — Я присяду?       В общем, садиться на кровать к омеге было… слишком неприлично, так что, когда Каладин кивнул, Сигзил огляделся и, найдя взглядом стул, поставил его поближе к Каладину и присел. Он не хотел нарушать личного пространства Каладина, пусть даже если и сам Каладин догадывался едва о том, что оно у него есть — это личное пространство.       — Ты знаешь? — спросил Каладин, приподняв бровь.       — Ну, Тефт сказал мне, что Моаш… сделал странный выпад. Во всех отношениях.       Каладин кивнул, закинув ногу на ногу, и оперевшись о колено локтем, подперев кулаком подбородок и нахмурившись.       — Я не понимаю, почему мне неприятно.       Сигзил изумленно приподнял брови, он хотел сказать что-то вроде: «буря, ну, конечно тебе неприятно, он солгал о таком!», но быстро одернул себя. Буря, учитель бы точно не похвалил его за такое! Наверное, учитель бы сейчас смог рассказать какую-нибудь историю на этот счет, но этот вариант Сигзил тоже отбросил — ему как-то совести не хватало такую интимную проблему перекладывать на лад песенки! Хотелось… просто поговорить с ним. Не объяснить, но помочь.       К тому же, сейчас был редкий момент, когда Сигзил видел в силуэте напротив не только капитана, не только друга или омегу — он видел всех троих, и этот момент стоил многого.       — Когда тебе стало неприятно? — спросил Сигзил, и Каладин изумленно на него посмотрел.       — Не знаю… Наверное, когда Тефт сказал, что Моаш мне, вероятно, соврал по поводу того, что у нас с ним была близость.       Сигзил плавно кивнул — что ж, полную историю придется ловить кусками.       — А когда ты поговорил с Моашем?       Каладин пожал плечами.       — Я не знаю. Ничего не изменилось. Мне только стало страшно, что он уйдет.       Сигзил изумленно на него посмотрел. Нет, ясно, что Каладин боялся потерять их всех, но тут страх явно имел другой оттенок, оттенок, которого Сигзил не знал. Для него ситуация выглядела ясно: Моаш обманул его, Каладину неприятно, Моаш попросит прощения, Каладин, скорее всего, простит. Но для Каладина все было чем-то иным: раз уж он боялся, что Маош уйдет.       — Почему ты думаешь, что он уйдет?       Каладин хмуро на него посмотрел, будто бы злился, что Сигзил задавал все эти вопросы вместо того, чтобы дать ему прямой ответ.       — Ну, потому что… не знаю. Я просто… ничего не знаю.       Сигзил приподнял бровь. Да уж, пока что чудесный диалог выходит, ничего не скажешь, но разве мог он винить в этом Каладина? Он-то был на положении омеги сколько? Три дня? Четыре? Он привык вести себя, как солдат, и относится, как солдат ко всему, а солдат, конечно, вовсе бы не расстроился от такой ситуации.       Сигзил постарался осторожно подойти:       — В чем для тебя разница между тем, что близость была и не была?       Каладин моргнул.       — Ну… если бы я знал, что ничего не было, изначально было бы легче. И я бы ощущал себя… — он замялся, явно собираясь силами, чтобы озвучить следующее слово. Он поглядел на Сигзила, и тот попытался придать себе настолько мягкий вид, насколько возможно. Буря, с омегами и вправду было сложно иметь дело, теперь ясно, чего Тефт так его уговаривал! Сигзил больше привык к Каладину, как к другу или своему капитану, в таком случае их разговоры были ясными, понятными, в привычных рамках, но сейчас Сигзил имел дело с той частью, о которой не особо-то и подозревал! Каладин наконец сказал: — я бы ощущал себя более правильным.       Сигзил с сожалением на него посмотрел. Он был уверен, что Каладин не относился к своей девственности, как к чему-то святому, но вопрос был даже не в ней. Вопрос был в теле. Людям не очень нравится осознавать, что с ними в забытье случилось что-то, чего бы они не сильно хотели. А когда вопрос касался тела… Сигзил много слушал об этом и, хоть на себе не мог ощутить, он понимал механизм — как будто бы у тебя отбирают что-то очень интимное и личное, как будто бы вырвали твою тайну, прочитали, озвучили, и впихнули обратно. У тебя что-то забрали и вернули уже в ином виде, в нарушенном.       Каладин наверняка ощущал нечто подобное.       — Когда я узнал, что ничего не было… С одной стороны мне легче, — признался он, — а с другой, зная бы об этом изначально, я бы иначе относился к вопросу нашего сближения. Я бы хотел его, но не так быстро.       — То есть, — подхватил Сигзил, — ты расстроен тем, что тебя заставили действовать от ложных условий?       Каладин моргнул, немного призадумался, вдруг удивленно приподнял брови и кивнул.       — Просто если бы это было правдой, тогда…       — Но это не было правдой, — спокойно сказал Сигзил, пытаясь показать Каладину, куда смотреть. Каладин посмотрел на пол. Сигзил сказал: — Тебя поставили в уравнение с уже заданным результатом. Тебе не нравилось принимать решения исходя из ложного.       Каладин рассеянно кивнул. Он вдруг увидел это ясно: проблема не только в том, как он был вынужден относиться к тому, что якобы случилось с его телом, а в том, что, после такой близости, Каладину будто бы в самом деле не было особо куда деваться. Почти любая омега после такой близости начнет присматриваться к человеку, с которым это случилось. Ведь, по сути, ты уже выбрал.       — Ну, и что теперь? — вяло спросил Каладин, пожав плечами. — Не такая уж и трагедия, так?       — Ты у меня спрашиваешь? — Сигзил приподнял бровь. То, как Каладин стремился быть понятым и определенным через чужое мнение… Это почти пугало. Каладин не до конца верил себе и своим чувствам, точнее, не признавал их, и требовал валидации от другого.       Вдруг Каладин тихо попросил:       — Скажи мне. Я не понимаю.       Сигзил поджал губы. Он всегда считал, что нельзя человеку в лицо пихать, что правильно, а что нет, он сам все знает и должен воспринимать это так, как чувствует, но Каладин жил иначе. Он еще не разобрался в этом мире, в мире отношений между альфами и омегами. Каладин чувствовал, и знал это чувство, но он боялся признать его важность.       Сигзил мог бы заставить его принять решение самому, но он боялся, что, в таком случае, Каладин решит не волноваться об этом, задавит внутри себя весь дискомфорт и, в дальнейшем, когда ему снова станет неприятно, снова проигнорирует это. Потом снова. И снова. А Моаш, даже не со зла, просто не заметит, и буря знает, во что Каладин превратится в таких отношениях.       Так что Сигзил сказал:       — Кэл, тут нет никаких правил насчет того, что плохо или нет. Если тебе плохо — значит, все-таки трагедия.       Каладин вдруг сказал:       — Но я не хочу, чтобы он ушел.       — Буря, да с чего ты взял, что он уйдет?       — Потому что для него это не трагедия, и…       И оборвался. Сигзил с сожалением посмотрел на него. Он подумал о том, что Каладину нужен кто-то… мягче. Моаш не был плохим человеком, но он был, как и Каладин, слишком неловким и топорным. Слишком громоздким в этой комнатке, полных таких хрупких чувств.       Но он не был дураком, люди сходятся не потому, что у них идеально сошлись инструкции.       — И?..       — И… ну, он может подумать, что это глупость и разозлится.       Сигзил медленно моргнул:       — Как можно было сделать три логических ошибки в предложении из двух посылок?       Каладин нахмурился, фыркнул и отвернулся.       — Кэл, то, что ты сказал — никак не связано между собой. Да, думаю, он сперва не поймет глубины, но, я думаю, он захочет понять тебя. Все будет в порядке. Он любит тебя и постарается понять. К тому же, ну, ложь — объективно не самое лучшее, с чего можно было бы начать отношения.       Каладин сбито с толку кивнул, а после спросил:       — Ты правда думаешь, что он любит меня?       — Кэл, мы слушаем его нытье еще с мостов, — он вздохнул, а после добавил: — его мы тоже, кажется, любим, раз терпим это.       Каладин кивнул, чуть успокоившись.       — Главное, Кэл, не дави себя. То есть… не надо бежать прощать или еще что-то такое, если ты хочешь побыть один с этим чувством, или подождать, или еще что. Я знаю, тебе хочется с разбегу прыгнуть к нему обратно, но это не решит проблемы — просто в один момент, спустя время, ты обнаружишь, что проблема все еще есть, только теперь она сгнила и воняет.       — Наконец понятный мне язык, — кивнул Каладин, и Сигзил усмехнулся. Да, вероятно, он переборщил со своей осторожностью. Кэл не был хрупким омегой, даже несмотря на то, что сейчас ему было больно. — Спасибо, что поговорил со мной. Думаю, никто лучше бы тебя не справился.       Сигзил вздохнул:       — Ага, я лучше всего подхожу на роль подружки-омеги.       — Ты не подружка-омега, — он нахмурился. — Ты… изящный.       Сигзил издал звук.       — Не говори это шквальное слово! Меня уже так Тефт обозвал.       — Но я не обозвал. Если бы не Моаш, то я бы хотел быть с тобой, с тобой не страшно и понятно.       Сигзил моргнул, чувствуя, как краснели щеки. Ну что за омега-то им достался на их головы! Большое счастье, что все они очень любили Каладина и никогда бы ни за что не позволили себе ничего лишнего по отношению к нему, даже если Каладин порой… располагал. Но Сигзил знал: Каладин сам не знал, какие его действия и фразы могут вызвать… неоднозначную реакцию. Что ж, они привыкли даже не удивляться моментам, когда Каладин касался их защищенной рукой.       — Что ж, тогда встану в очередь на случай, если Моаш окажется придурком.       Каладин закатил глаза, и Сигзил улыбнулся ему. Ну, ладно, на самом деле, ему было приятно услышать это о себе… И, может быть, немного грустно, что он мог бы… проявить к Каладину некое внимание и… Ладно. Ладно.       Уже поздно.       Каладин выбрал Моаша.       На самом деле, выбрал уже давно, возможно, еще в мостах. Отчего-то Сигзил это знал.

***

      Моаш не находил себе места. Он допоздна просидел один в таверной, выпивая, и пришел в казарму неприлично поздно и неприлично пьяный. Утром легче не стало — даже хуже. Теперь раскалывалась голова. Буря, как же нехорошо-то… Он с трудом встал с кровати — встал он сильно раньше нужного, но терпеть сушняк никакой силы не было и он не мог заснуть. Поспавший всего-то несколько часов, он с трудом натянул на себя брюки и вышел полуголым на улицу. На свежем воздухе стало легче — кроме того, прохлада бодрила. Он взял мех с водой, уселся на ящик и, дрожа от холода, осушил мех почти полностью. Поморщился.       Холодно, но так намного лучше. Холод бодрил мозг и тело, похмелье делалось слабее, вода тоже помогла. Кэл, наверное, сказал бы, что ему пожевать от похмелья, но… Он сощурился и потер щетину, посмотрев на небо. Светало.       Моаш и вправду плохо понимал ситуацию. Нет, ну, то, что он соврал — плохо, это он знал, просто Моаш не понимал масштаба. Как долго надо извиняться? И, главное, как надо было это сделать, чтобы не сделать хуже?       Моаш опустил голову и тихо вздохнул.       Он ощутил себя таким… одиноким.       Он часто ощущал это чувство, ничего не мог с собой поделать. Он старался поступать правильно, надеясь, что это даст ему ощутить себя ближе к парням, но мало что менялось.              Он прикидывал, кому бы он мог рассказать, поделиться произошедшим, но понимал, что, вероятно, никому. Да и что он услышит? «Ты поступил, как козел, купи ему что-нибудь красивое и извинись»? Да уж, как будто бы он сам не знал о такой схеме… Покупать что-то красивое, к тому же, он считал определенно рано. Кэл может подумать, что он пытается его купить, а Моаш этого не хотел. Он купит потом, когда у них все наладиться, как благодарность.       Наладиться же?..       Буря, он даже не знал, что ему сказать! Если бы кто-то мог подсказать…       С кем он мог поговорить?       С кем?       Он вспомнил первые дни в этом лагере. Когда, чисто выбритый, в форме, встретил Рилла. Услышал про «Патриотов», получил предложение участвовать в попытке убить короля. Моаш хотел согласиться, он очень хотел согласиться, и все-таки он отказался — ради Каладина, ради парней, ради этой сраной клятвы, которую дал. Он находил жалким весь этот спектакль: Далинар спас их из рабства, пригрел, а Моаш воспользуется своим положением, чтобы убить его племянника? Вот уж картина!       И все-таки отказ дался ему со скрипом, это ощущалась, как победа в битве, которую он вел годами, но почему-то не замечал.       Тогда ему захотелось поделиться этим с Каладином, с парнями, он помнил, как быстро шел назад к казармам, и постепенно его шаг замедлялся, вместе с осознанием, как это будет выглядеть со стороны. Что он им скажет? «Друзья, посмотрите, какой я герой, я решил не убивать короля, не могли бы вы меня похвалить?». Как это будет выглядеть для них?       «Спасибо, что решил не есть говно, но нам зачем это знать?»       Все, что бы они смогли ответить, и были бы правы. Моаш радовался тому, что он оказался не таким жалким человеком, каким мог. Не мог же он этим в лицо им гордиться?       не мог же он объяснить им, почему желал смерти Элокара?       почему ненавидел его?       Не мог же?..       Тогда он развернулся, пошел назад и просидел один в таверне.       Моаш ненавидел эти моменты. Как тот. Как сейчас. Когда он ощущал себя несчастным просто от того, что он как человек — говно. Когда он страдал от того, что просто был плохим человеком и не знал, как правильно. А когда все-таки знал — оказывалось, что этого всегда мало.       Он опустил голову, сонно моргая.       Вдруг на плечо легла теплая ладонь и он вздрогнул, подняв голову. Рядом оказался Тефт — в брюках и рубашке, лохматый, сонный и недовольный.       — Буря тебя забери, Моаш, иногда я не могу не уважать тебя за то, какой ты у нас драматичный.       Моаш приподнял брови и рассмеялся.       — Нет, у меня просто похмелье. На холоде попроще.       — Да, холод хорошо справляется с этой дрянью, — Тефт потер бороду. — И это никак не связано с Каладином?       Моаш вздрогнул — хотя, возможно, только от холода.       — Ты знаешь?       — Ну, вообще-то, мы с ним коллективным умом и выяснили, что ты ему натрындел. Ты уж извини, наверное, я не должен был, но я как-то совсем опешил, когда ты ему заявил, что умудрился свое полено в него запихнуть так, что он ничего не помнит.       Моаш фыркнул и отвернулся.       — Без разницы. Он бы все равно узнал. От тебя или от меня — какая разница?       — Разница есть, — он выдохнул.       Моаш поерзал.       — Я знаю. Но я проебался и не успел сказать сам. Вообще не должен был ему врать… Он… сильно расстроился, да?       — С ним говорил Сигзил, сказал, что он расстроен, а в целом в порядке.       — И то слава Богу. Я знаю, что поступил, как говнюк, но… Буря, а что делать-то теперь?       — Я не знаю, Моаш, — почему-то этот ответ порадовал его. Он хотя бы означал, что Тефт в самом деле говорил с ним, а не сказал заготовленную фразу. — Я плох в омегах. К тому же Кэл… ну, мы понятия не имеем ничего о его нраве, и насколько он хрупок в этом всем. Полагаю, просто больше не веди себя, как говнюк, не ври, говори правду. Послушай… сейчас у вас все лучше, чем было раньше.       Моаш изумленно на него посмотрел, и Тефт сказал:       — Раньше между вами была ложь. Сейчас — правда. Неприятная, колкая, но правда. А правда всегда лучше, чем ложь.       — Ну, если смотреть с такой стороны… Я думаю, ты прав.       — И главное не бойся.       — Не бояться?              Тефт пожал плечами.       — Его не бойся.       Моаш медленно моргнул, но он вдруг понял, что это хороший совет. Не бояться. Страх всегда все портит, превращает тебя во что-то незнакомое, что-то, что будто бы все пытается сделать так, чтобы сломать. Отдалиться. Убежать.       Да уж, вот про страх Моаш кое-что знал.       — Но, буря, что же тебя тревожит? — вдруг спросил Тефт, и Моаш снова на него уставился. — Только не говори, что весь этот драматизм только из-за Кэла. Не пугай меня, Моаш, иначе я тебя близко к нему не подпущу. Ему не нужна вторая пизда, у него уже своя есть.       Моаш рассмеялся и покачал головой. Тефт кивнул ему, и Моаш, поджав губы, отвернулся.       — Ты когда-нибудь… чувствовал, что тебе понадобилось много сил, чтобы не сделать что-то плохое? Мне вот понадобилось. Минуту я собой гордился. А потом понял, что то, чем я горжусь — ну, тем, что я просто удержался сделать что-то очень плохое. И понял, что не могу собой гордиться.       — Тебе пришлось бороться, чтобы не сделать этого?       — Буря, да не то слово.       Тефт вздохнул и вдруг сел рядом с ним.       — Тогда, сынок, раз ты не можешь гордиться собой, тобой гордиться буду я.       Моаш изумленно на него посмотрел, приподняв брови. Тефт смотрел на него, щурясь, как от солнца, и сказал:       — Уж кто-кто, а я прекрасно знаю, как тяжело удерживаться от чего-то плохого. Это борьба, Моаш, которая никогда не кончается…       Моаш плавно кивнул. Тефт продолжил:       — И каждый день, каждый сраный день, каждый час и каждую минуту говорить себе: «нет, не сейчас», — он пристально посмотрел на Моаша, — да уж, сынок, поверь, тут есть чем гордиться.       — Что у тебя, Тефт?.. — тихо спросил Моаш, почти испугавшись такого знакомого отчаяния в его голосе.       Тефт покачал головой:       — А у тебя?       Моаш поджал губы и отвернулся. Тефт похлопал его по плечу.       — Но мы все понимаем. И это всегда приходиться делать одному.       — Нет, — тихо сказал он. — Мы ведь Четвертый мост, и можно…       — И ты думаешь: «ну да, я скажу им, и они поймут, какое я ничтожество». Ты знаешь, даже сама мысль уничтожит тебя. Иногда поддержка это роскошь, которой мы не вправе обладать.       Моаш плавно кивнул. Это правда. Он не мог… не имел права обратиться к ним.       Так же, как думал о себе Тефт… На его счет Моаш был уверен: он мог. Что бы там не было — вряд ли это желание стать убийцей.       Но, скорее всего, то же самое о нем думал и Тефт.       Они посидели молча, глядя на него и, видел Всемогущий, это молчание было самым поддерживающим из всего, что им двоим только могли предложить. Они не знали того, с чем каждый из них боролся, понятия не имели, что было за их плечами, но, по крайней мере, они разделяли одно чувство на двоих.       И теперь, во всяком случае, они гордились друг другом.       Тефт вдруг захрипел:       — А теперь, буря тебя забери, иди в казарму и отоспись. Или оденься — я смотрю на тебя и мне становится холодно.       Маош кивнул и плавно встал, чтобы постараться поспать еще пару часов. Встав, вдруг замер и посмотрел на Тефта. Тот поглядел на него, и Моаш отсалютовал ему — салютом, который придумал для них Тефт, когда они были еще в рабстве — сложив руки крест на крест, стукнув запястья друг о друга.              Тефт усмехнулся ему и отсалютовал в ответ.       Буря, они Четвертый мост.       Даже если они что-то не могут выразить вслух — они все еще Четвертый мост.       Теперь Моаш это понял.

***

      Моаш хочет сделать все правильно. Видел Бог, он никогда ничего не хотел сделать настолько правильно, как сейчас. Но была проблема. Он просто понятия не имел, как же будет правильно. Что является правильным? Было бы легче, будь Каладин альфой. Да, разумеется, Кэл не такой изнеженный, как другие омеги, но в нем есть эта странная, бесконечная нежность и даже хрупкость.       Проблема не в этом.       Проблема в том, как Каладин раскрывался рядом с Моашем, рядом с мужчиной, которому начал доверяться, на которого его тело откликалось вполне ясным образом. Конечно, Каладин был иным с Моашем, того требовала специфика их отношений. Каладин, наверняка, с другими мог держаться так же, как и всегда, но с Моашем дело обстоит иначе.       Моаш получал его нежность, его тепло, его эти хитрые улыбочки и взгляд — тот самый взгляд, под которым Моаш ощущал себя Богом. Никто и никогда не смотрел на Моаша вот так. Но это несло за собой некоторые последствия.       Каладин ни с кем не был таким хрупким, как с ним. Моаш это знал.       так что он понятия не имел, как правильно.       Что сказать? Он знал, что стоило быть честным, но просто правды ведь не хватит, так? Нужно что-то иное. Что?       Моаш смог немного подремать и отогреться, но после сушняк снова взял свое, так что он сдался, оделся, схватив мундир подмышку, и вышел на улицу. Умылся, почистил зубы и сделал утреннюю тренировку. И принялся ждать.       Каладин обычно вставал раньше всех, и так было в этот раз.       Моаш не выпрыгнул на него из-за угла, стоило ему только увидеть его — проследил, как Каладин умылся, почистил зубы и выпил воды. Он потянулся и завязал свои волосы в хвост. Моаш задумался: чем Каладин руководствуется, когда то носит волосы распущенными, то завязывает их в хвост? То есть, и то, и то, ему шло, Моашу было интересно другое: было ли это чем-то, что напоминало то, как омеги любят делать себе разные прически, потому что с ними они по-разному себя ощущают?       Было ли это попыткой Кэла покрасоваться хотя бы немного?       Что-то в груди от этой мысли заныло: от того, что, может, Каладин бы и рад позволять себе больше омежьх штучек, но не мог. Неясно, почему. Ну, что ж, он хотя бы порой менял свою прическу.       Почесав шею, Моаш пошел к нему и мягко позвал его:       — Кэл?       Каладин повернулся к нему и изумленно моргнул. Он выглядел, впрочем, как обычно, но почему-то Моаш теперь находил что-то еще в его взгляде. Может быть, ту самую уязвимость, которая стала Каладину доступна рядом с Моашем, даже если он причинил ему боль, даже если обманул.       Это просто две стороны одной медали. Получив нежность Каладина, Моашу так же стала доступна его уязвимость — и она была слишком хрупка для его грубых, привыкшему совсем к иному, рук. Так странно.       Казалось, должно быть наоборот.       Каладин же столько времени провел в обществе альф, огрубел, ожесточился, что-то было в его лице — грубое, дикое, то, что было не у всех альф, что уж говорить про омег. И все-таки. Все-таки в нем осталась и эта хрупкость, эта уязвимость.       И Моаш должен был обращаться с ней верным образом.       Правильным образом.       Но, буря, он просто понятия не имел, что же будет правильным.       — С добрым утром, — в итоге сказал Каладин. Моаш моргнул.       Ладно.       Он подошел к нему ближе и заглянул в его лицо. Каладин потупил взгляд и отвел его.       — Как ты себя чувствуешь, Кэл?       — Не знаю… Нормально, — он пожал плечами, все еще рассматривая стену казармы.       — Я… я хотел объясниться. То есть… ну, ты уже все понял обо мне и, мне кажется, выводы сделал, но я все равно хочу сказать… Что сделал это ненароком. Это не оправдывает меня, на самом деле, это делает ситуацию еще хуже. Выходит, я посмотрел на тебя утром и решил, что у тебя нет своих чувств, своих мыслей, что я могу обойтись с тобой подобным образом. Но нет, не могу. Не мог. Не имел права, — он осторожно коснулся его руки. Каладин вздрогнул, но руки не отнял, и тогда Моаш взял ее в свою, осторожно сжав и погладив. — Я так боялся снова тебя упустить, потерять, что выбрал путь, который наверняка бы вел к такому и лишь ради иллюзии того, что ты в самом деле выбрал меня. Не слишком умно. Я знаю. Но я… я правда… ты мне правда очень нравишься, я очень хочу быть с тобой и… прости меня. Не сейчас, нет, я понимаю, это… тебе нужно время. Но все-таки мне так жаль, что я это сделал. Прости, мне жаль.       Каладин рассеянно на него посмотрел, и Моаш ожидал услышать что угодно, кроме:       — Я понятия не имею, что мне сейчас сказать или сделать, Моаш.       Любые другие слова вели бы к дальнейшему диалогу. К вопросам, которые они могли задать друг другу, чтобы что-то понять или решить. Но, буря… что Моаш должен был сказать на «я понятия не имею, что мне тебе сказать?». Предложить Кэлу варианты ответов?       Моаш раскрыл было рот, а после снова закрыл.       Он немного помолчал, а после спросил:       — Ты не был готов к диалогу, да?       Каладин кивнул. Моаш осекся. Буря! Он так хотел сделать все правильно, и вот, тут же ошибся, даже не подумал спросить, готов ли он к этому диалогу! Нужен ли он ему!       Моаш постарался собраться:       — Ты хочешь… пока что побыть один, так?       Каладин кивнул.       — Мне пока не стоит… как-либо пытаться… поговорить с тобой?       — Наверное… — Каладин растерянно посмотрел на него. — Я просто… правда ничего не знаю и не понимаю. И не знаю, как происходит прощение. Я боюсь ошибиться.       Моаш закачал головой.       — Буря, ты уж точно не ошибешься! Ты просто должен делать так, как чувствуешь!       Каладин тупо на него посмотрел. Он чувствовал слишком разное. Хотел побыть один и, вместе с тем, хотел быть с Моашем. Хотел простить, но не понимал, где начинается обида, а где — прощение? Присутствие Моаша ощущалось правильным, но сейчас оно было настолько верным, что Каладину хотелось раствориться в нем и отказаться от себя, от своих чувств, Моаш сейчас казался ответом, который, однако, было неправильно выбирать.       Моаш сказал:       — Хорошо, я… я подожду, а ты скажи, когда будешь готов. Я буду ждать тебя, Каладин.       — Правда? — вдруг спросил он. — Ты правда будешь ждать?       Каладин не верил в это. Ему думалось, что если он будет слишком долго думать, или надумает какой-то не такой ответ — Моаш уйдет.              Все казалось слишком сложным, слишком много возможных вариантов и при том только один казался из них верным, а Каладин даже не понимал, какой?              — Буду, Кэл, буду, — пообещал ему Моаш. — Я ждал тебя так долго, что вполне могу подождать тебя еще немного.       — Немного… — повторил Каладин. — Немного — это сколько?       Моаш изумленно на него посмотрел.       — Я… я не даю тебе сроков, Кэл. Ну… сомневаюсь, что это займет больше времени, чем уже прошло.       — А если займет?       — Э… ты собрался думать пару месяцев?..       Каладин покачал головой. Нет, это слишком долго.       — Тогда это немного, — кивнул Моаш. Он вгляделся в его лицо и спросил: — Ты злишься на меня?       Каладин пожал плечами.       — Я не знаю, Моаш, я совсем ничего не знаю. Прости.       Моаш мотнул головой:       — Буря, Кэл, не извиняйся! Все в порядке. Я не давлю на тебя. Я просто подожду. Просто… ты же все-таки что-то чувствуешь ко мне?.. — он боялся, что Кэл мог… ну, так же бывает? Когда вдруг просыпаешься по утру и понимаешь, что больше в тебе ничего нет? У Моаша так ни разу не случилось, и все-таки об этом все постоянно говорили. Это было похоже на какой-то кошмар.       — Чувствую, — ответил он тихо. — Всегда чувствовал, Моаш.       Моаш с облегчением выдохнул. Буря, ну, все не так плохо!       Он кивнул ему и нехотя выпустил его руку. Улыбнулся и сказал:       — Тогда буду ждать тебя, Кэл.       Каладин кивнул ему.

***

      Каладин чувствовал себя в невесомости. Он не знал, что ему делать. Обида была, боль была, но когда с ним попытался поговорить Моаш — что, вероятно, было первым способом разрешить чувства, он правда не понимал, что ему нужно было делать. Теперь он не знал, что делать, вдвойне. Были чувства и было полное непонимание, что с ними делать. Сигзил сказал, что ему лучше пока не бросаться обратно к Моашу, иначе он так никогда не решит проблему, но без Моаша решать ее казалось еще сложнее.       Буря! Он хотел заплакать.       Чего он вообще мог хотеть от Моаша? Чтобы тот отмотал время назад и лишил его всех этих чувств? Как бы Моаш не обнимал и не целовал — это не поможет Каладину справиться с этим бедламом внутри. Он должен сам. Но как?       Его чувства, которые он ощущал раньше, никогда не требовали того, чтобы он их как-то разрешал. Они ну, просто жили в нем.       Траур по Тьену.       Ненависть к Амараму.       Злость на светлоглазых.       Они просто стали частью его и он неплохо с ним жил, но проблема в том, что ему не требовалось ненавидеть Амарама и целовать его при этом в щечку. Он просто ненавидел его. Это было легко.       Но что насчет Моаша? Он не ощущал к нему ненависти, но чувствовал… как будто он что-то забрал у него, у этих отношений, и теперь Каладин ощущал себя слишком неустойчиво.       К нему вдруг обратился Далинар и сделал жест подойти ближе. Каладин был рад какому-то приказу или делу, буря, да чему угодно, где он хотя бы будет знать, что ему делать! Что угодно легче и проще, когда ты хотя бы знаешь, что делать. Теперь Кэл это понял.       Далинар положил руку на его плечо — Каладина почему-то утешила тяжесть его руки на своем плече.       Далинар сказал:       — Адолин рассказал мне подробнее о том, в каком ты сейчас положении, так что, я думаю, мы должны обсудить…       — О, сэр, сейчас в этом нет необходимости, — отозвался он, немного разочарованный тем, что у Далинара не был к нему никакого поручения.       Далинар изумленно на него посмотрел и, кажется, смутился, перед тем как сказать — и его голос звучал почти отечески, а рука сжала плечо чуть сильнее, так что в этом бардаке последних суток Каладин ощутил себя впервые достаточно легко:       — Сынок, послушай, нет смысла особо откладывать этот вопрос, ведь, так или иначе, он должен быть решен, ну, а если вы немного повздорили с… как его зовут?..       — Моаш… — пробормотал Каладин. Было что-то неловкое в том, чтобы называть великому князю имя человека, с которым он пытался строить отношения! Неловко и правильно.       — С Моашем, хорошо. Вы помиритесь через пару дней, так что нам снова надо будет поднимать этот вопрос.       — Через пару дней… — повторил Каладин. — Это хороший срок. Разумный.       Далинар сбито с толку на него посмотрел. Каладин покачал головой.       Далинар спросил:       — Ты что, только что установил время примирения из-за моих слов?       Каладин тупо на него посмотрел. Моргнул.       — Ну, вы назвали хорошее время, оно кажется мне уместным.       Далинар внимательно на него посмотрел. Каладин сказал:       — Вы правы, мы должны обсудить этот вопрос сейчас. Я считаю, что…       — Погоди, — Далинар похлопал его по плечу. — Обсудим, пожалуй, это когда вы… помиритесь, да.       — Но вы сказали, что…       — Каладин, ты человек, который только что выбрал время примирения от моих слов. Хороший, солдатский подход, но не совсем уместный для отношений. Думаю… у вас все это затянется, а я и вправду не сильно хочу спешить с твоим полом.       — Затянется… — повторил Каладин. — Но мне нельзя об этом думать больше двух месяцев. Но скрываться еще два месяца — да, это неплохой срок. Хорошо, мы обсудим с вами это позже.              Он кивнул и поглядел на Далинара. Далинар смотрел на него в ужасе.       Он сказал:       — Обсуди это с кем-то из своих товарищей.              И, похлопав по плечу, прошел вперед. Каладин сбито с толку на него посмотрел, а после двинулся за ним, и вскоре их догнал Дрехи. Дрехи покосился в сторону Каладина, и тот приподнял бровь. Казалось, он везде сейчас ошибался, но, буря, он так запутался! Каладин тяжело выдохнул. Он совсем ничего не понимал…       Весь день он мучился разными вопросами и не на шутку страдал. В его голове роились числа, сроки, попытка понять, как будет правильно, попытка установить себе срок, в течении которого он должен справиться с заданием, попытка…       Что-то щелкнуло перед его лицом и он рассеянно посмотрел на Адолина.       Смена уже закончилась, и Каладин обнаружил, что остался стоять в коридоре, где минутой ранее поменялся с Скаром и Торфином. Теперь он смотрел на Адолина и на своих парней позади него.       Адолин сказал:       — Кажется, тебе надо выпить.       Каладин вздрогнул.       — Буря, нет!       — Буря, да! — передразнил его Адолин.       — Я… мне нужно обойти караулы и сдать отчет твоему отцу.       — Отлично, у тебя полчаса, — он сложил руки на груди и посмотрел на него, приподняв бровь.       Каладин нахмурился:       — Мне это не нравится, Адолин.       — А мне не нравится, что ко мне, как к младенцу, приставлена охрана. Видишь? Иногда нам приходится делать вещи, которые нам не нравятся.       Каладин что-то пробурчал и ушел, чтобы проверить посты и опросить всех. Перед ним появилась Сил и села на его плечо, болтая ногами:       — Я рада, что он позвал тебя выпить. Не смотри так! Ты сегодня… ты сегодня никакой. И ты странно говорил с Далинаром. Кажется, ты пытаешься обозначить то, что не поддается обозначению.       Каладин задумчиво кивнул. Потом мотнул головой.       — Нет, я просто пытаюсь понять.       Она пожала плечами:       — Тогда это выходит у тебя плохо.       Каладин вздохнул.       Но он, наверное, не был против выпить с Адолином. Кроме того, что он придурок-светлоглазый, но… Но. Этот мужчина дал ему хороший совет и Каладин был счастлив, что последовал ему, но Адолин все еще светлоглазый, и это так неправильно, и почему Каладин так легко предал свои принципы ради какого-то симпатичного светлоглазого, и это унизительно, и…       и он оказался с ним за одним столом в какой-то таверне.       Это не была захудалая, пропахшая потом и мочой таверна, но, что наиболее важно, это не была какая-то хорошая, дорогущая и до отвращения приличная таверна. Это просто была неплохая, средняя таверна, в которой нигде ничего не было разлито, а руки не липли к столам, кроме того, тут были кабинки, которые скрывали их от большинства посетителей, хотя, судя по тому, как Адолин кому-то махнул и подмигнул, когда входил, он явно был постояльцем.       Адолин заказал для них рыжее вино — неплохой выбор, по крайней мере, эта была иллюзия того, что они могли «напиться». Двое из Четвертого моста стояли чуть поодаль.       — Мой отец, — начал Адолин, когда принесли вино, и Каладин задумчиво подтянул к себе бокал. Он думал, что Адолин расскажет ему какую-то байку. Но вместо этого он сказал: — мой отец рассказал, что ты повздорил с Моашем и потом взял срок для примирения, который он назвал.       Каладин подавился воздухом.       — Буря, вы это еще и обсуждаете?!       — Сплетни, — хмыкнул Адолин, будто бы это что-то объясняло. — И, ну, кроме того… у отца есть эта… черта.       — Черта, — кивнул Каладин. — Какая, нахрен, черта?       — Он пытается усыновить все, что шевелится. Возможно, это его какая-то незакрытая травма, связанная с отцовством.       Каладин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в итоге передумал и решил, что не хочет ничего знать по этой теме. Ему нравился Далинар, он доверял ему и это был хороший человек. Он… позволял Каладину быть. Даже когда Каладина было слишком много, даже когда он грубил — он никогда его не одергивал, он принимал его именно таким, и Каладин это ценил.       Что ж, все в порядке, если Далинар делает это от того, что подобрал Кэла, как щенка рубигончей, и теперь очень хотел его выходить и долюбить.       Каладин не был против.       Каладин, может быть, этого даже и хотелось. Когда он ощущал и знал о такой ненавязчивой заботе — это будто бы чья-то большая, тяжелая рука накрывала его макушку.       Приятная тяжесть.       — Ну, хорошо. И что с того? — в итоге спросил Каладин.       Адолин дернул плечами.       — Для начала, из-за чего вы поссорились с Моашем? Он хоть ухаживания свои успел закончить перед этим дивным этапом?       Каладин поморщился.       — Я… ну, я не знаю.       Он уже ненавидел это слово, но он и вправду ничего не знал. Когда дело касалось Моаша — Каладин будто вдруг оказывался в незнакомом месте и, что самое страшное, будто бы у него не было серьезных причин из него выбираться. Будто бы можно было остаться вот так.       — Кэл?..       Каладин рассеянно на него посмотрел и снова повторил:       — Я не знаю, буря, я не знаю.       И то, как это прозвучало сейчас — возможно, как диагноз. Возможно, как глубокое страдание. Адолин увидел, как у него сжались плечи. Он вдруг понял, что Каладин мучился. Странно, он не мог разглядеть этого раньше, а сейчас — увидел. То, как он хмурил брови, как горели его глаза или как были сжаты его губы, все это выражало страдание.       Буря, как же он раньше этого не заметил?       И все это было закрыто, замкнуто, Каладин отворачивался, закрывался, не давал увидеть или рассмотреть, он не давал себе почувствовать.       Его «не знаю» — это не настоящие незнание.       Это незнание, где вообще находится твоя боль.       Адолин сказал:       — Хорошо, начнем сначала. Ты любишь этого мужчину?       У Каладина опустились плечи.       — Я… буря, кажется, я очень его люблю.       — И чего ты боишься? — Адолин не знал, почему спросил именно это. Но то, с каким трепетом он сказал, что влюблен и при том то, как он замирал, когда вопрос касался Моаша, это было похоже на страх.       Каладин изумленно сказал:       — Ты знаешь, что я боюсь. Откуда?       Каладин недоверчиво на него посмотрел и Адолин улыбнулся ему.       — Просто я знаю, как это: когда ты чего-то так сильно хочешь, что начинаешь бояться самого себя. Ведь ты можешь что-то испортить. Что-то потерять. Было бы легко отсутствовать. Было бы хорошо не быть воспринятым. А?       Каладин вдруг сказал:       — Буря, я никогда не хотел быть воспринятым в таком плане.       Адолин кивнул.       — Придется тебе все выложить, Кэл. Я бы хотел тебе помочь.       — А ты можешь? — изумился Каладин.       — Не узнаю, пока не попробую.       Но Адолин ощущал себя так, будто стоял с палкой напротив осколочника.       Ну, что ж… не узнает, пока не попробует.       — И все-таки, Кэл, чего ты боишься?       Каладин снова нахмурился — про себя Адолин удивлялся тому, как можно столько хмуриться! Ему хотелось разгладить морщинку меж бровей, но он одернул себя.       Каладин неуверенно сказал:       — Что он уйдет.       — С чего бы ему уходить? — изумился Адолин.       — Если я буду… слишком долго думать.       — Так вот откуда у тебя вся эта морока с днями и сроками… — протянул задумчиво Адолин, — но, погоди, с чего ты вообще взял, что он уйдет?       Каладин пожал плечами.       — Если вся эта моя обида покажется ему глупой…       — Буря, Кэл, ты так волнуешься о его чувствах, что не можешь понять своих! Он же альфа, Кэл, ты… ну, ты должен думать о его чувствах, но не больше, чем о своих! Я видел, как он на тебя смотрит, уверяю, он не уйдет, даже если ты месяц нос будешь ворочить.       Каладин было про себя снова вернулся к числам: два месяц, месяц, не больше, чем время, которое они знакомы, но он одернул себя. Нет, буря, он не должен думать об этом таким образом, это неправильно! Он покачал головой.       — Но я просто не знаю… — снова повторил он.       Адолин вдруг понял, что ему необходимо надавить на этот нарыв, но, буря, он понятия не имел, чем это должно быть! Он задал еще пару вопросов, стараясь за что-то зацепиться, но Каладин только ерзал и снова говорил, что он «не знает», но главное — он боится. Адолину начало казаться, что даже его «не знаю» — это просто защита от того, чтобы не сказать что-то, что может выбить у него из-под него землю, почувствовать что-то кроме пустоты. Ощутить, что он окружен чувствами, с которыми ему надо что-то решать. Но ведь если и чувств нет, то и бороться будет не с чем.       Он заказал еще вина и посмотрел на то, как Каладин поерзал.       Наконец, в голове щелкнуло.       Адолин вдруг сказал:       — Ты сейчас боишься не потерять Моаша. Ты боишься, что если он уйдёт, ты снова окажешься омегой, которая скрывается не потому, что так удобнее, а потому что ты определяешь свою ценность через взгляд мужчины, которого любишь. Так?       Он увидел какой-то огонек в глазах Каладина, и продолжил:       — Ты думаешь, что не знаешь, как простить его, но ведь ты уже простил его. Не потому что стало легче — а потому что ты не веришь, что кто-то останется, если ты не простишь. Тебе страшно не простить.       Каладин сжался в плечах, но, в противоположность своей позе, пролаял:       — Да я вообще омегой быть не хотел.       — Ты боишься не простить Моаша, потому что считаешь, что у него есть выбор, к кому уйти, а тебе никто, кроме него не нужен.       Каладин немного помолчал. В груди неприятно потянуло. Он чувствовал себя на обочине мира, и он сказал:       — Мне кажется, что я должен разыгрывать сценку, что я обижен, чтобы сделать все правильно, чтобы эта проблема не сгнила и не начала вонять, но я не чувствую, что должен это делать. Я бы мог справиться и так.       — Я не верю, Кэл, что ты бы хотел, чтобы Моаш просто забыл об этом и продолжил ухаживать за тобой.       — Это бы тоже мне не понравилось. Но сегодня он подошел и постарался со мной поговорить — и я снова не знал, что мне ему ответить, что сказать. Выходит, что сделать вид, что ничего не было — не решение, решать проблему одному — не решение, говорить с ним — не решение. Буря, ничего не решение, так что же мне делать?       Адолин постучал пальцами по столу.       — И все-таки, ты его любишь. Все-таки, ты хочешь быть с ним. Значит решение где-то есть. Расскажи, что конкретно случилось, может, так я смогу понять лучше.       — Ну… у нас не было близости.       Адолин моргнул.       — А он сказал, что была.       — Чтобы удержать меня, — Каладин кивнул.       Адолин моргнул.       — Он соврал о том, что лишил тебя девственности, Кэл… это… весьма… весьма, — в итоге кивнул он.       — Проблема в том, что я бы и так, и так остался с ним, так какая разница, если итог не меняется?       — Может быть в самой идее, что он может… как-то еще потом использовать твое тело, чтобы вызвать у тебя определенные чувства?..       — Он так больше не сделает. И… у меня и у моего тела отличные отношения друг с другом. И с ним.       Адолин почесал шею.       — Может поэтому ты и не знаешь. Может потому, что ты теперь не понимаешь, можешь ли доверять дальше. Знаешь… просто поживи так пару дней, уж осмелюсь дать тебе срок, и посмотри, что ты почувствуешь рядом с ним. Не волнуйся, если он уйдет — значит, он тебе такой не нужен.       — Но я не хочу, чтобы он…       — Ты не должен его удерживать, Каладин, — твердо сказал Адолин. — Ни в коем случае ты не должен его удерживать. Это сделает ситуацию еще хуже. Не форсируй события. Понимаешь?       Каладин медленно кивнул.       Ничего он не понимал.

***

      Каладин был уверен: Моаш все делает правильно. Моаш превосходный.       Он больше не пытается с ним поговорить, не давит, не намекает, он вообще больше ничего с ним не делает. Потому что больше его рядом нет.       Это настолько правильно, что Каладину становится тошно и все, что он чувствует в последующие два дня этой пустоты рядом — нарастающую тревогу. Он ищет Моаша взглядом, он вылавливает шум его шагов и, если наконец, находит, отчаянно пытается словить его взгляд, чтобы понять, чтобы уловить, но ничего не происходит.       Моаш дал ему пространство, чтобы подумать.       Каладину захотелось в этом пространстве повеситься.       На третий день он готов был лезть на стену. Как ему прощать или думать о своих чувствах, или о своем теле, если все, что он способен делать — по шагам Моаша пытаться понять, не собирается ли он его бросать? Он собирался подойти к нему и сказать, но споткнулся о том, что понятия не имел, что же сказать.       Буря, он снова тут, он снова понятия не имел, как нужно.       Что он мог потребовать от Моаша? Будь рядом, держи меня за ручку, будь ближе, но не сильно?       Каладин был в тупике. Он злился на Моаша за то вранье даже не сколько из-за того, что у Каладина были теперь какие-то проблемы с доверием, а от того что ему теперь нужно было разобраться с этим бардаком! Казалось, что одно чувство ухудшалось другим, и так без конца.       За этим бардаком наблюдал Сигзил. Он ощущал себя в какой-то степени ответственным, кроме того, парни волновались за них двоих, но сами вмешиваться не решались — так что доверенным лицом от них стал Сигзил.       Наконец, на третий день он понял, в чем же проблема у этих двоих. Они вели себя так, будто бы вообще никогда не знали друг друга.       Сначала он осторожно уточнил у Каладина, тот, кажется, с ним расслабился и Сигзил теперь был на правах подружки-омега, как он шутил сам про себя. Каладин сказал:       — Мне кажется, он… ему все это просто не надо.       — Я так не думаю, Каладин, — попытался мягко заверить его Сигзил. — Он дает тебе время и пространство, чтобы…       — К черту это пространство! Я занят весь день только тем, чтобы выловить, смотрит ли он на меня хотя бы иногда, чтобы понять, не забыл ли он о моем существовании!       Сигзил моргнул. Ох, вот оно что… Да, ладно, он понял.       И решил тут же переговорить с Моашем — первым делом, как найдет. К счастью, они пересеклись на тренировочном полигоне. У Сигзила была смена у Адолина, а Моаш как раз тренировался с мечом. Неловко потоптавшись, вздохнув, он подошел к нему. Он не был особо близок к Моашу и плохо понимал, какой с ним был нужен подход. Он-то к Кэлу его не сразу нашел.       Он подошел к нему со спины и Моаш резко развернулся к нему, ощутив его присутствие — Сигзил удивленно приподнял брови. Что ж, Моаш всегда выделялся, как способный боец…       — О, привет, — Моаш выпрямился и вытер мокрый лоб. — Чего тебе?       — Да просто… заметил, что у вас с Каладином все не слава Богу и…       — В смысле все не слава Богу?! — Моаш взмахнул рукой и возмущенно на него посмотрел. — Я его не трогаю и не давлю! Буря, ты хоть знаешь, как сложно мне не давить? Это моя манера речи!       — Я заметил, — Сигзил рассеянно посмотрел на тренировочный меч, которым он размахивал, пока говорил. — Но Кэл по отношению к тебе в… особой позиции и…       — И что мне еще надо сделать?! Сдохнуть?!       Сигзил моргнул. Буря, Кэлу в самом деле так уж сдался Моаш?.. Нет, стоп. Стоп. Он видел, как Моаш менялся рядом с ним, становился мягче, улыбчивее, да, он мог оставаться несколько грубым в своей манере, но, кажется, Каладину нравилась эта грубость. Кроме того, Моаш явно принадлежал к тому типажу мужчин, кто умел сочетать свою грубость с обходительностью, так что он вполне мог производить впечатление не грубияна, а просто страстного и наглого мужчины. Такие нравились омегам.       Сигзил сказал:       — Ты не должен избегать его, иначе он начинает думать, что ты о нем забыл. Просто будь рядом.       — Тогда я буду давить, — он сказал это спокойно, почти со смирением в голосе, и отвернулся. В его лице показалась какая-то уязвимость. Да уж, такие мужчины в самом деле весьма нравились омегам…       — Не будешь. Раньше же не давил.       — Ну, он просто не замечал.       — Моаш, ты ему нужен.       Моаш недоверчиво на него посмотрел.              — После того, что я сделал?       — Ты никого не убил. С этим бы могли быть проблемы.       Моаш снова к нему повернулся и уперся рукой в бок, а мечом — в песок.       — И… что мне нужно делать?..       — Ну, чтобы максимально понятно объяснить… наверное, веди себя с ним так же, как ты вел себя, когда он пережил великую бурю.       Моаш приподнял брови. Да, он помнил то время… что ж, вполне ясная метафора. Быть рядом, но бояться лишний раз подышать, чтобы не разрушать то хрупкое дыхание жизни, которое едва-едва пробивалось рядом с ним.       — Спасибо, — вдруг сказал Моаш и вернулся к тренировке.       Сигзил хмыкнул: оказалось даже легче, чем с Каладином.

***

      Каладин чувствовал себя истощенным. Буресвет мог помочь усталому телу, но не усталому разуму. Сознание оставалось таким же спутанным, и ничего не прояснялось. Он целый день думал о Моаше, он был бы рад простить его в эту же секунду, но теперь вдруг обнаружил в себе новое чувство. Страх перед Моашем, перед тем, что он мог бы сделать. Он представлял, как бы предлагал Моашу вернуться к тому, на чем они остановились, а в ответ Моаш бы смеялся и говорил, что ему это уже не надо.       Каладин ощущал себя слишком неустойчивым.       Вздохнув, он отставил копье и оглядел парней у костра. Улыбнулся их смеху и распустил свои волосы. Перед едой он обычно всегда их убирал, но ужин — это то немногое время, когда рядом был Моаш, и Каладин считал, что распущенные ему идут лучше и он ну… может быть, пытался красоваться?.. Может быть. Так-то он сам с трудом понимал, что делает.       Вздохнув, он взял тарелку и подошел к Камню. Тот наполнил ее с широкой улыбкой и вдруг похлопал по плечу, подмигнув. Каладин слабо улыбнулся ему в ответ, благодарный за поддержку.       Он сел на свое место и принялся за еду, как случилось чудо. Моаш вдруг сел возле него — дни до этого он избегал того, чтобы садиться с ним рядом! Каладин вздрогнул и поднял на него шалый взгляд. Моаш поглядел на него, улыбнулся краешком губ, и отвернулся, чтобы что-то сказать Тефту. Каладин сам не заметил, как издал облегченный вздох и расслабился. Моаш сидел рядом, такой теплый, его запах, само его присутствие — Каладин ощущал его всего всем своим телом, и оно откликалось приятным расслаблением.       Впервые за все эти дни Каладин смог по-настоящему расслабиться и просто насладиться отдыхом.       Моаш не говорил с ним, не касался, просто был рядом, и Каладину этого хватало. Это было именно то, в чем он так сильно нуждаться.       Видеть, что Моаш в самом деле его ждет.

***

      Каладин, наконец, смог расслабиться, и все в нем будто бы вдруг встало на место. Моаш был рядом — едва ощутимо, и Каладин сам про себя изумился, как ему это, оказывается, необходимо. Моаш появлялся то тут, то там, обычно подходил сам, потому что Каладин в начале не решался делать это первым, но после осмелел.       Утром, после тренировки, он огляделся — Камень уже варил рагу, парни занимались своими делами. Он нашел взглядом Моаша — тот сидел на ящике, вытянув ногу и задумчиво полировал пуговицы на своем мундире. Его вид вызвал в Каладине какую-то теплоту — он склонил голову, рассматривая его за таким обычным делом, но, буря, кажется, никогда он не был так красив, как сейчас.       Неуверенно потоптавшись, он прошел к нему — даже не заметив, как за ним следила парочка взглядов. Выдохнув, подойдя ближе, он опустился рядом с ним. Моаш поднял голову, поглядел на него, с улыбкой кивнул, и вернулся к своим пуговицам. Каладин сидел рядом, рассматривая за тем, как скользили его пальцы, иногда рассматривал его лицо, такое расслабленное, немного задумчивое, смотрел, как ветер касался его волос, и, кажется, был зачарован этим.       Он чуть поерзал, почти неловко, будто бы не знал, куда себя деть, хотя его тело явно знало, чего оно хотело.       Моаш поглядел на него, приподняв брови и вдруг чуть выставил локоть — едва, приглашая, но не настаивая. Каладин немного подумал, а после осторожно обнял его за руку и уткнулся подбородком в его плечо. Моаш улыбнулся и, начав насвистывать, продолжил натирать пуговицы. Каладин прикрыл глаза, улыбаясь. Тело совсем расслабилось, едва не растеклось на Моаше, ему стало спокойно и хорошо.       Он слушал легкий свист Моаша, который напоминал какую-то песенку, далекий смех и голоса парней, и ощущал такое долгожданное блаженство и покой. Он ощущал запах раннего утра в воздухе, запах пасты для полировки, а еще — чистый запах Моаша. Ветер игриво касался его волос и ласкал шею.       Он услышал, как щелкнула баночка — Моаш закрыл пасту, встряхнул мундир, осматривая и, довольно кивнув, аккуратно сложил его и устроил на свободном колене. На другом лежала рука Каладина — сначала он обнимал его двумя руками за локоть, а после левая лениво сползла.       Моаш вдруг мягко погладил Каладина по правой руке — Каладин улыбнулся. Левая, в общем, была ближе и удобнее, но это все еще защищенная рука, и Моаш не тронул ее, хоть и знал о прохладном отношении Каладина ко всем этим условностям.       Каладин довольно вздохнул, и Моаш вдруг сказал:       — Недавно Скар жаловался, что омегу сейчас можно отвести только в съемную комнату. Ну, то есть, понимаешь, он сказал: а куда мне еще ее вести, в казарму? И что я ей скажу? «Привет, красотка, не хочешь провести вечер смотря на то, как парни кряхтят и почесываются?» — Моаш улыбнулся, когда услышал, как Каладин довольно фыркнул. — И я подумал: буря, ну, Каладин этим и занимается вечерами, и ничего, доволен, ему даже не перестали нравиться альфы!       Каладин снова фыркнул.       — Более того, мне и стали нравиться альфы, после того, как я рассматривал, как они кряхтят и почесываются.       — Все готов простить, если альфа в форме.       Каладин рассмеялся и сам не заметил, что погладил его по колену. Смущенно дернулся, но в итоге решил отпустить это.       Моаш с нежностью посмотрел на него и улыбнулся. Каладин улыбнулся в ответ.       Наконец, он стал что-то понимать.

***

      Когда наличие рядом Моаша перестало быть спорным вопросом, когда он понял, что он рядом, Каладин смог задуматься о том, что он чувствует к нему, что же он чувствует к тому, что между ними произошло. Странно, но в целом… он полностью успокоился по этому вопросу. Мысль, что Моаш не хотел его ранить утешала и, кроме того, Каладин понимал, что вариантов не много: либо не прощать и больше не пускать Моаша к себе, либо простить и снова довериться.       Каладин хотел быть с ним, с этим мужчиной.       И эта последняя неделя… она убедила Каладина в том, что так будет правильно. Моаш был рядом, окутывал собой, показывал, что он тут, он ждет и, вместе с тем, это было настолько мягкое присутствие, что Каладину ни разу в голову не пришла мысль, что Моаш чего-то от него ждет.       Наоборот.       Каладин обнаружил что-то другое.       Что Моаш наслаждается моментами их невинной близости ничуть не меньше, чем сам Каладин.       И потому Каладин и мысли не мог допустить, что на него давят или подгоняют. И это, вероятно, было лучшее, что мог сделать для него Моаш, лучше любых слов.       Показать, что теперь он считается с его телом, с его чувствами, что он готов ждать и просто быть. Именно это дало Каладину уверенность в том, что Моаш — тот самый.       В один из вечеров, когда половина парней ушли кто куда, Каладин повернулся к Моашу. Он никуда не ушел — кинул на землю свой мундир, откинулся на него и, подложив руки под голову, рассматривал звездное небо. Свет костра красиво падал на его одежду и лицо. Каладин немного поерзали подсел к нему ближе. Моаш повернул к нему лицо и улыбнулся.       — Ну, чего? — мягко спросил он, видя, что Каладин хотел что-то сказать.       — Ничего, — он пожал плечами. — Спасибо, что дал мне время.       Моаш вдруг как-то оживился и резко присел, оперевшись на руки.       — Погоди, ты что… решил уже?.. — он спросил почти шепотом и нервно оглядел парней, которые еще сидели у костра, болтая.       Каладин пожал плечами.       — Я… вроде ничего не решал. Просто ждал, когда пойму хоть что-то. Ты просто… я удивлен, каким ты был все это время, — он вдруг понизил голос — вероятно, тоже не хотел, чтобы их слышали.       Моаш кивнул и встал, подняв и оттряхнув свой мундир, а после протянул руку Каладину. Тот рассеянно ее принял и Моаш помог ему встать. Моаш сказал:       — Давай поболтаем… в более уединенном месте, ладно?..       Каладин кивнул и повел его в свою комнату. Парни провели их взглядами и ухмылками. Моаш их проигнорировал — все, чем он был сейчас увлечен, так это тем, как ощущалась рука Каладина в его собственной.       Они прошли в небольшую капитанскую комнатку и Моаш оглядел ее — до этого он ни разу здесь не бывал, и комната оказалась такой же скромной и голой, какой он и ждал ее увидеть. Каладину хватило бы для жизни матраса и куска тряпки вместо одеяла, к счастью, тут хотя бы изначально была предложена кровать, тумба, лампа и даже комод для одежды — у них самих для этих дел были сундуки. Окно было небольшое, зановешенное — с учетом, что Каладин здесь только ночевал, вполне возможно, Каладин никогда и не трогал те шторы, и они всегда оставались в таком положении.       Моаш закрыл дверь, а Каладин достал сфер для освещения и сунул их в лампу, а после нервно повернулся к Моашу. Тот спросил:       — Ты хочешь что-то обсудить, так?       — Так, — Каладин кивнул и сам подошел к нему ближе. Моаш спешно сделал шаг навстречу и взял его за руку. Каладин неловко улыбнулся: — ведем себя, как пара после долгой разлуки, которая вдруг застеснялась друг друга.       — А это разве не мы прямо сейчас? — улыбнулся Моаш, и Каладин пожал плечами.       — Это был странный опыт и я так и не понял, что же я должен был понять. Но я что-то понял.       — И… то, что ты понял — оно тебе понравилось? — уточнил Моаш, приподняв брови.       Каладин склонил голову к плечу и кивнул:       — Да, оно мне нравится.       — Может быть… ты смог бы как-нибудь мне все же это описать? А то, кажется, я всего не понимаю побольше твоего.       Каладин задумался, хмуря брови, и Моаш, с мягким вздохом, разгладил морщинку меж бровей. Каладин дернулся и изумленно на него посмотрел, но Моаш только пожал плечами.       — Ну… — Каладин постарался расслабить лицо. — То, что ты не плохой. Вот и все.       — Ты думал, что я плохой? — изумился Моаш.       — Не то чтобы, но поступок заставлял тревожиться.       — Прости меня за это.       — Тебе не надо просить прощения.       — Но ты же… ты же понял, что я не со зла? — уточнил Моаш, глядя на него, как нашкодивший ребенок. — Не хочу, чтобы ты думал, что я сделал это специально. Я не понимал, что делаю, хоть и знаю, что непонимание не снимает с меня ответственности, но я хочу, чтобы ты знал, что ты… можешь мне довериться. Я больше не подведу тебя, клянусь кровью отцов моих. И… ну, я рад, что в ту ночь у нас ничего не случилось, если честно. Я рад, что могу сделать все правильно сейчас.       — Я тоже рад, что тогда ничего не было, — признался Каладин.       — Правда? — Моаш изумленно приподнял брови. — Ты выглядел так, будто бы тебе без разницы на все эти вещи.       — Я так думал долгое время.       — И что же изменилось?       — Ну, я встретил мужчину, которого полюбил и с которым бы хотел провести свою первую ночь в здравом уме.       — О, буря, этот мужчина — он счастливчик, надеюсь он это знает, — с самым серьезным лицом сказал Моаш, и Кэл тихо рассмеялся.       — Уверяю, он знает. Но мне тоже повезло. Пока я не знал, что мне нужно, он просто был рядом. И я видел кое-что очень важное: он в самом деле хочет быть рядом со мной. Во всех смыслах.       — Да, — Моаш кивнул, гладя костяшки его пальцев, — мне было почти спокойно эту неделю. До этого пару дней я сходил с ума, считал минуты, боялся, что я больше не нужен тебе такой, но потом… увидел, что ты все еще хочешь быть со мной.       — Тебя невозможно расхотеть, Моаш, — Каладин пожал плечами.       — Какое совпадение, тебя тоже, — он широко улыбнулся и осторожно подался вперед, давая Каладину самому выбрать, готов ли он к поцелую или нет. К большому счастью, Кэл был готов.       Он подался вперед, обхватил его шею руками и крепко поцеловал. Моаш застонал в его рот от наслаждения, обхватил его талию и ответил на поцелуй, нежно лаская его руками. Буря, он так скучал по этим губам, по их вкусу, по тому, какими неловкими и, вместе с тем, отчаянными они были. Каладин жадно к нему прижимался, и Моаш ощущал — Каладин тоже ужасно изголодался по нему.       Целуя его, Каладин, наконец, смог понять ценность советов Сигзила и Адолина. На тот момент самым верным казалось наплевать на все свои чувства, мысли и отдаться Моашу, найти покой, принятие в его руках, он ведь знал, что простит, не мог не простить, так к чему ему ждать?       Но сейчас он видел разницу между тем, в каком состоянии принимал решение.       Тогда — из нужды и страха.       Но теперь — из покоя и нежности, из уверенности, что Моаш останется рядом не смотря ни на что. Что Моаш выбирает Каладина. Не как омегу, не как друга, не как капитана.       он просто выбирает его.       и каладин понял, что отчаянно хочет выбрать его.       Моаш крепче прижал его к себе, целуя слаще, глубже, отдаваясь этому поцелую, и позволяю Каладину раствориться в его руках. Руки Каладина заскользили по его шеи, плечам, груди, и Моаш издал тихий, нуждающийся стон, а после мягко отстранился и прошептал:       — Мы не… не сейчас, да?       Каладин тихо вздохнул.       — Это было бы весьма символично, но, что ж…       — Ого, ты не настаиваешь? — изумился Моаш, вспоминая прежний пыл Каладина в его срочном желании оказаться с Моашем в одной постели.       — По правде говоря… — Каладин вдруг сделался каким-то неуверенным и, зажевав губу, опустив взгляд, начал теребить пуговицу на рубашке Моаша. — Ну, я тогда мог смело об этом говорить, потому что ну… как бы уже все было, а теперь… Значит, это будет мой первый раз и я, по правде говоря, немного волнуюсь.       Моаш тихо вздохнул и мягко улыбнулся, погладив Каладина по бокам.       — Буря, какой же я был мудак, что в самом деле додумался соврать тебе про это.       — Моаш, все в порядке. Я не злюсь и прощаю тебя. И знаю, что ты так больше не сделаешь. Ничего в таком духе.       Моаш устало вздохнул и кивнул.       — Не сделаю, да, но… Я устроил бардак.       — Теперь все на своих местах.       — И теперь ты нервничаешь, — улыбнулся Моаш, потрепав его по бокам. А после сказал: — Ничего, скорее всего, я нервничаю сильнее.       — Правда?.. — Каладин недоверчиво на него посмотрел.       — Кэл, ну… у меня никогда не было с девственниками, а из-за моих… э…       — Габаритов, — подкинул ему слово Каладин, и Моаш вздохнул.       — Да, из-за них, даже с опытными были проблемы. А как я… как я могу в тебя это пихать?!       — Ну, надеюсь, с удовольствием…       — Скорее с животным ужасом, — проворчал Моаш.       — Если мы оба будем напуганы, то это никуда не годиться.       — Ты тоже напуган… — проговорил Моаш, а после тряхнул головой. — Нет, я так не смогу.       — Эй! Ну, я не напуган. Буря, Моаш, думаешь после всего того, что со мной делали за последние несколько не слишком радостных лет я буду бояться… потерять девственность? Нет, ты послушай, — он начал загибать пальцы, перечисляя: — меня избивали, морили голодом, вывешивали в великую бурю, обстреливали, потом снова избивали, мы бегали с мостом, потом…       — Погоди, а можно узнать, по уровню ужаса и боли где в этом чудесном ряду находится то, что я засуну в тебя член?       Каладин моргнул и опустил руку, на которой загибал пальцы. Он вздохнул. Моаш улыбнулся ему и потрепал по талии.       — Кэл, то, что мы с тобой будем делать — должно быть приятно и хорошо, и находиться где-то в ряду с поцелуями, хорошей выпивкой, массажем… Ну, и все в таком роде. А пока что это находиться между «избить» и «получить стрелу в бедро».       — Ну и что? — Каладин нахмурился. — Значит, будет больно в первый раз. Это частая история, по факту — норма.       — Мне не нравится такая норма, — проворчал Моаш.       — А что поделать? Я хочу заняться с тобой сексом. Желательно, больше одного раза.       — Ну, это только если после нашей первой близости ты захочешь с ним иметь дело хоть еще один раз.       — А вот и захочу, — Каладин ткнул его в грудь. — Я вместительный.       Моаш закашлялся и покраснел.       — Откуда ты это знаешь, Кэл?! Ты даже не знал, что можешь быть сам с собой!       — Ну, я просто очень способный во многих вопросах. Уверен, что в этом — тоже.       Моаш моргнул и, качнув головой, похлопал его по бедрам.       — Посмотрим, Кэл, детка, в любом случае, пока мы оба волнуемся и боимся, ничего не выйдет.       — Ну, я не боюсь, — повторил Кэл. — Просто волнуюсь, — он немного подумал, — лучше бы мы все-таки переспали в тот раз.       Моаш поглядел на него и ущипнул за ягодицу. Каладин ойкнул и покраснел.       — Нет, не лучше, и ты это знаешь.       Каладин вынужденно кивнул, а после сказал:       — А я еще я знаю, что я рад, что мы помирились.       Моаш умилился.       — Мы и не ссорились, детка. Просто из-за одного там дурака тебе пришлось пытаться разобраться в том, что ты чувствуешь.       — Надеюсь, мне больше никогда не придется это делать… — пробормотал Каладин. — Самое ужасное, что я так и не разобрался в этом! Я просто… ну, мне просто стало хорошо с тобой и я понял, что мне очень хочется обнять тебя и лежать с тобой так очень долго.       — А пока ты этого не ощутил, что ты чувствовал? — Моаш с нежностью погладил его по волосам.       Каладин пожал плечами.       — Страх и кучу разных желаний к тебе, которые сменялись каждую минуту, и каждый раз они были почти истерическими. Не знаю, как объяснить, но теперь я чувствую разницу.       Моаш улыбнулся ему и, погладив по волосам, прижал его лицо к своей шеи. Каладин поерзал и прошептал:       — Ну а ты как, Моаш?       Моаш от удивления даже вздрогнул.       — В каком смысле?       — Моаш, я не дебил, не одному мне было плохо. Да, ты был виноват, но это не значит, что ты не страдал.       Моаш глупо улыбнулся и крепче его обнял, прижавшись носом к его волосам.       — Мне было страшно потерять тебя из-за своей глупости. Не знаю, как бы пережил это, мне кажется, я бы забухал. А потом я мог находиться просто рядом с тобой, и я чувствовал… что ты отзываешься на мое присутствие. Мне было немного сложно в том плане, что я не привык к такому… Привык, что выбор — это дейсвтие. Это движение. Это слова. Крик. А тут было тихо, не было движения, и мне казалось, что ты все равно меня не выбираешь. Это почти ранило. Заставляло меня чувствовать себя загнанным зверем. Но потом я снова был рядом с тобой — и мне снова становилось спокойнее.       — Я выбирал тебя, Моаш, клянусь, каждую секунду выбирал.       — Ну, теперь я это понял, — он улыбнулся, укачивая его в своих руках. — А тогда сходил с ума. Но я уже в полном порядке.       — И я. Мы в порядке.       Моаш прикрыл глаза и кивнул, улыбаясь.       Да.       они в порядке.