Красным по белому

Эва зашивала ему плечо уже под утро, когда поняла, что в операционной они одни. Юсуф уснул в углу на стуле, конвоир с родинкой ушёл курить на улицу, и только тусклая лампа над столом освещала его лицо, бледное и мокрое от пота. Амен не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на неё, и Эва чувствовала этот взгляд на своих руках, на своём лице, на своей шее, и ей хотелось прикрыться, спрятаться, уйти, но она не могла, потому что игла была в его теле, и нитка тянулась за иглой. — Ты сегодня сказала Юсуфу, чтобы он не уходил, — сказал Амен. — Почему? — Потому что я устала, — ответила Эва, затягивая шов. — И потому что если я упаду в обморок, он хотя бы вызовет подмогу. — Ты не упадёшь, — сказал Амен. — Ты слишком злая, чтобы падать в обморок. Эва усмехнулась, но ничего не сказала. Она наложила ещё один шов, потом ещё, и её пальцы дрожали от усталости, потому что это была третья операция за сутки, и она не спала уже почти два дня. — Ты дрожишь, — сказал Амен. — Холодно, — соврала Эва. — Врёшь, — сказал Амен, и его рука дёрнулась, будто он хотел коснуться её, но он не мог, потому что плечо было зашито, а рука на перевязи. — Ты дрожишь, потому что боишься. — Чего? — спросила Эва, завязывая узел и откусывая нитку зубами. — Что я умру, — сказал Амен. — Что твоя работа пойдёт насмарку. Что Пашá заставит тебя отвечать. — Пашá убьёт меня, если ты умрёшь, — сказала Эва. — Это не страх. — Опять ты за своё, — сказал Амен и закрыл глаза. Эва обработала рану, наложила повязку и убрала инструменты. Она хотела уйти, сесть на свой табурет, закрыть глаза и не открывать их до утра, но когда она проходила мимо его койки, он схватил её за запястье здоровой рукой. — Отпусти, — сказала Эва. — Нет, — сказал Амен. — Отпусти, я устала. — Сядь, — сказал он и потянул её вниз, и она села на край койки, потому что у неё не было сил сопротивляться, и потому что её ноги подкашивались, и если бы она не села, то упала бы. — Что тебе надо? — спросила она, глядя на него сверху вниз. — Ты, — сказал Амен. Эва не успела ответить, потому что его рука на её запястье дёрнула её вперёд, и она упала на него, и её губы ударились о его губы, и она почувствовала вкус крови, своей или его, она не поняла. Он целовал её грубо, жёстко, как будто хотел наказать её за что-то, как будто она была его врагом, а не фельдшером, который вытащил из него три пули за четыре дня. Эва оттолкнула его и вскочила, тяжело дыша. Её губы горели, и она чувствовала, как кровь разбитой губы течёт по подбородку. — Ты с ума сошёл? — сказала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — У тебя швы разойдутся. — Пусть расходятся. Подошьёшь. — Я не буду тебя подшивать, — сказала Эва. — Я скажу Пашé, что ты сам виноват, и пусть он тебя добивает. — Не скажешь, — сказал Амен, садясь на койке, и Эва увидела, как его лицо исказилось от боли, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыню. — Не двигайся, — сказала она, подходя к нему и толкая его обратно на подушку. — Ты порвёшь швы, и тогда я действительно дам тебе умереть. Амен схватил её за талию обеими руками, не обращая внимания на боль, на швы, на всё, и притянул её к себе так, что она оказалась сидящей на нём, и его лицо было в сантиметре от её лица, и она чувствовала его дыхание, горячее и солёное. — Ты не дашь мне умереть, — сказал он. — Ты влюблена в меня. — Я ненавижу тебя, — сказала Эва, и она царапнула его щеку ногтями, оставляя красные полосы на бледной коже. — Ты появился ниоткуда, разрушил мою жизнь, заставил меня рисковать собой, и теперь я не знаю, как мне жить дальше, потому что я думаю о тебе каждую секунду, и это сводит меня с ума. — Наконец-то, — сказал Амен, и его губы снова нашли её губы, и на этот раз Эва не оттолкнула его, на этот раз она вцепилась ему в волосы, в эти белые жёсткие волосы, и потянула так, что он зарычал, и поцеловала его сама, кусая, царапая, сминая его губы в кровь. Она не знала, сколько это продолжалось, минуту или час, но когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, и на его лице были следы её ногтей, а на её губах была его кровь. — Ты ненормальная, — сказал Амен. — А ты — нет? — ответила она и сползла с него, села на край койки и откинулась на подушку рядом. Они лежали, глядя в потолок, и тишина давила на уши, и Эва чувствовала, как её сердце постепенно успокаивается, как падает пульс, как возвращается дыхание. — Ты знаешь, что мы оба трупы? — спросила она. — Если Пашá узнает, он убьёт нас. Тебя за то, что ты ко мне полез, меня за то, что я позволила. — Не узнает, — сказал Амен. — А если узнает, то мы убьём его первыми. — Ты даже встать не можешь, — сказала Эва. — Научусь, — ответил он. — Быстро. — Когда? — спросила она. — Через три дня, — сказал Амен. — Ты поможешь. Эва повернула голову и посмотрела на него. Его профиль на фоне серой стены был резким, острым, с выступающими скулами и глубокой тенью под скулой. Он выглядел как покойник, но дышал, и его сердце билось под её ладонью. — Обещаешь, что не умрёшь? — спросила она. — Обещаю, — сказал Амен. — Врёшь, — сказала Эва. — Всегда, — ответил он и закрыл глаза. Она смотрела на него, на его глаза, закрытые, на белые ресницы, на шрамы, на свежие царапины от её ногтей, и чувствовала, как что-то внутри неё переворачивается, как ломается, как срастается заново, но уже по-другому. — Амен, — позвала она. — Ммм? — отозвался он. — Если ты умрёшь, — сказала она, — я вырежу твоё сердце и съем его, чтобы ты остался со мной навсегда. Амен открыл один глаз и посмотрел на неё. — Ты пугаешь меня, — сказал он. — Хорошо, — сказала Эва и закрыла глаза. Она заснула на его койке, прижавшись к его здоровому боку, и он не оттолкнул её, не сказал, чтобы она ушла, только положил свою тяжёлую руку ей на талию и держал так, пока она не уснула.