Красным по белому

Эва вернулась в операционную после обеда, который она провела в своей каморке за ширмой, пережевывая пресный рис с кусочком жилистого мяса, даже ничего не доевши. Она уже давно не чувствовала вкуса еды, просто заталкивала в себя всё, что давали, чтобы не умереть с голоду, и не обращала внимания на то, что рис был переваренным, а мясо напоминало старую подошву. Она толкнула дверь и замерла. Амена на койке не было. Простыни были скомканы и сброшены на пол, подушка валялась в углу, и на секунду Эве показалось, что его забрали люди Паши́ или что он умер и его унесли, но она тут же услышала тяжелое дыхание у стены. Он стоял у шкафа с инструментами, прижавшись к нему здоровым плечом, с перекошенным от боли лицом и сжатыми зубами. Его лицо было белым, белее обычного, а на лбу выступила испарина, и Эва увидела, как дрожат его ноги, как он вцепился пальцами в край шкафа, чтобы не упасть. Эва поставила поднос на стол, медленно, очень медленно, потому что если бы она сделала резкое движение, она бы накинулась на него с криком, а кричать было нельзя, конвоир с родинкой мог услышать. — Ты совсем идиот? —спросила она, подходя к нему и закидывая его левую руку себе на плечо. Тебе ещё пять дней лежать, а ты уже ходишь. — Я не хожу, —ответил Амен. Его дыхание было прерывистым, каждое слово давалось с трудом, но в голосе стояло то же упрямство, которое бесило её с первой минуты, — Я стою. Эва закатила глаза и потащила его к койке. Он был тяжёлым, горячим и дрожал, как осиновый лист, но переставлял ноги, наваливаясь на неё всем своим весом. Каждый шаг был пыткой для него, она чувствовала это по тому, как его пальцы впивались в её плечо, как напрягались мышцы живота, где едва затянулись швы. — Сейчас ты сядешь, —сказала она, усаживая его на край койки, —И больше не встанешь без моего разрешения. Понял? — Не понял, —ответил Амен, и она почувствовала его дыхание на своей макушке, — Я должен тренироваться. Чем быстрее я встану, тем быстрее мы отсюда уйдём. — Ты даже до шкафа дошёл с трудом, —сказала Эва, поправляя подушки и помогая ему лечь, —Какой из тебя беглец? — Беглец, который выжил. И который учится на своих ошибках. Она ничего не ответила, потому что спорить с ним было бесполезно. Она проверила повязки, они остались чистыми, и это было маленьким чудом, потому что после такой нагрузки швы должны были разойтись, но держались. Она обработала края раны антисептиком, поменяла бинты, и её пальцы двигались быстро и привычно, хотя внутри всё клокотало от злости на него за этот глупый рискованный поступок. — Сиди, — сказала она, садясь на табурет и забирая свой поднос с остывшим рисом, —Я буду есть, а ты будешь лежать. — Я не хочу лежать. Я хочу смотреть, как ты ешь. — В этом есть что-то интересное? —спросила Эва, подцепляя рис ложкой. Она жевала медленно, без аппетита, просто чтобы он отстал. — Нет, но ты интересная. Эва усмехнулась и продолжила есть, чувствуя его взгляд на своих руках, на своих губах, на своей шее. Она уже привыкла к этому взгляду, но сегодня он был каким-то другим, более тяжёлым, более настойчивым, более голодным, и это не имело никакого отношения к еде. — Что ты хочешь? — спросила она, откладывая ложку и поднимая голову. — Тебя. Эва почувствовала, как кровь прилила к щекам, и это было глупо, потому что она была взрослой женщиной, и слова не должны были действовать на неё так, но они действовали, и она ничего не могла с этим поделать. Её дыхание сбилось, и она опустила глаза, чтобы он не увидел, как сильно её задело это простое слово. — Ты сегодня встал, — сказала она, вставая с табурета и подходя к его койке,— Ты сделал первый шаг. Это хорошо. Но до побега ещё далеко. — Я знаю,— его рука легла на её бедро, тяжелая и горячая, пальцы сжали ткань штанов, —Поэтому я и хочу тебя. Прямо сейчас. Эва смотрела на него сверху вниз, на его бледное лицо, на его глаза, на его шрамы, на его губы, которые она помнила на вкус, солёные и горькие, как кровь, и сладкие, как надежда. Она не знала, зачем она это делает, почему не отталкивает его руку, почему не уходит к своему табурету, почему стоит как вкопанная и смотрит на него. — Ты даже сидишь с трудом, как ты собираешься меня хотеть? — А ты помоги, — ответил Амен, и его рука скользнула выше, пальцы вцепились в пояс её штанов. Эва стояла, чувствуя, как его пальцы сжимают ткань, как его дыхание становится чаще, как её собственное сердце колотится где-то в горле. Она смотрела на его руки, на его запястья, на шрамы, которые пересекали вены, на то, как напряжены его мышцы, как он сдерживает боль, чтобы не отступить. — Ты ненормальный, — сказала она, опускаясь на колени перед койкой. Её колени ударились о бетонный пол, и она почувствовала, как холод проходит сквозь ткань штанов, но ей было всё равно. — Да, — ответил Амен, глядя на неё сверху вниз. Она развязала завязки на его штанах, и её пальцы дрожали, она не могла их остановить. Ткань была грубой, солдатской, пропитанной потом и лекарствами, и Эва стянула её вниз, осторожно, чтобы не задеть швы на животе. Он смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд на своей макушке, на своих руках, на своих губах, и это было мучительно и сладко одновременно. — Не смотри, — сказала она. — Не могу. Эва опустила голову, и когда её губы коснулись его тела, она услышала, как он зарычал. Это был низкий, горловой звук, вырвавшийся из глубины груди, как у зверя, которого ранили. Его тело напряглось, пальцы вцепились в её волосы, и Эва почувствовала, как его рука сжалась, потянула, не больно, а требовательно, как будто он боялся, что она остановится. Она не остановилась. Она двигалась медленно, чувствуя его вкус, солёный и горький, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его грудь поднимается и опускается всё быстрее, как его пальцы перебирают её волосы, сжимаются, разжимаются, как он борется с собой, чтобы не потерять контроль. — Эва, — прошептал он, и это было первым разом, когда он назвал её по имени, настоящему, не Самирой, не фельдшером, а той, кем она была. Она подняла голову на секунду и посмотрела на него. Его лицо было искажено, губы сжаты, глаза закрыты, и он выглядел как обычный мужчина, который находится на грани, который хочет, но не может просить. Она опустила голову снова и продолжила. Амен кончил с хриплым, почти болезненным стоном, его тело выгнулось, пальцы вцепились в её волосы так сильно, что у неё заслезились глаза, и он замер на несколько секунд, тяжело дыша, а потом обмяк, рухнул на подушку, и его рука ослабла, погладила её по голове, виновато и нежно. Эва поднялась с колен, вытерла губы тыльной стороной ладони и села на табурет. Её колени болели, спина затекла, и она чувствовала, как её щёки горят. —Это был первый раз? — спросил Амен, открывая глаза. — Не твоё дело, —сказала Эва. — Ты в порядке? — Это ты должен быть в порядке,— ответила Эва, отворачиваясь и делая вид, что перебирает бинты, —У тебя швы. — С швами всё нормально,— сказал Амен, в его голосе появилась та кривая усмешка, от которой у неё подкашивались колени, — А вот у тебя руки дрожат. — Это от голода, — сказала Эва, не оборачиваясь. — Врёшь. Эва ничего не ответила, потому что он был прав. — Спасибо, — сказал Амен после долгой тишины. — За что? — За всё. За то, что вытащила пулю. За то, что не дала умереть. За то, что не боишься. — Я боюсь, — сказала Эва, поворачиваясь к нему, — Я очень боюсь. Я боюсь, что ты умрёшь. Я боюсь, что мы не выберемся. Я боюсь, что я останусь одна. — Не останешься. Обещаю. — Ты уже обещал. — И сдержу, —сказал Амен. Эва посмотрела на него долгим взглядом, на его бледное лицо, на глаза, на следы её пальцев на его щеке, и она почти поверила. — Отдыхай, — сказала она, вставая. — Завтра попробуем дойти до двери. — А послезавтра? — спросил Амен. — Послезавтра Пашá вернётся, сказала Эва, подходя к столу и проверяя инструменты. И мы будем притворяться, что ты всё ещё лежишь пластом. — Я не умею притворяться, сказал Амен. — Научишься, ответила Эва. Ради побега. — Ради тебя, сказал Амен. Эва ничего не ответила, но её сердце пропустило удар, и она знала, что он это заметил. --- Она сидела на табурете, сжимала в руках стерильные салфетки и думала о том, что этот человек разрушил все её защиты за какие-то четыре дня. И что она, кажется, даже не злилась на него за это. Амен закрыл глаза, и его дыхание стало ровным и глубоким, но Эва знала, что он не спит. Он никогда не спал после того, как она уходила с колен. Он лежал и смотрел в потолок, и она чувствовала его взгляд, даже когда не поворачивалась. — Амен, позвала она тихо. — Ммм? отозвался он. — Ты должен выжить, сказала она. Не ради меня. Ради себя. Потому что если ты умрёшь, я воскрешу тебя и убью снова. И мне будет лень делать это дважды. Амен усмехнулся, и Эва услышала, как скрипнула койка под его телом. — Ты жестокая женщина, сказал он. — Я фельдшер, ответила Эва. Это одно и то же. Она взяла журнал на арабском, который не понимала, и сделала вид, что читает. На самом деле она просто ждала, когда он заснёт, чтобы убрать дрожь из своих рук. --- Через два дня Амен снова встал. На этот раз он дошёл до стены и обратно, опираясь на её плечо, и не упал. — Хорошо, сказала Эва, укладывая его на койку и проверяя швы. Завтра попробуем дойти до двери. — А послезавтра? спросил Амен. — Послезавтра Паша вернётся,— сказала Эва, накладывая свежую повязку,— И мы будем притворяться, что ты всё ещё лежишь пластом. — Я не умею притворяться,— сказал Амен. — Научишься,— ответила Эва, закрепляя бинт пластырем.— Ради побега. — Ради тебя, —сказал Амен, и его рука накрыла её ладонь. Эва не убрала руку. Она смотрела на его пальцы, грубые, сбитые, со старыми шрамами, которые переплетались с новыми, и думала о том, что через несколько дней они либо умрут, либо будут свободны. Третьего не дано. — Отдыхай, —сказала она, вынимая руку из его ладони, —Завтра будет тяжёлый день. — Они всегда тяжёлые,— ответил Амен, закрывая глаза, —Но теперь они хотя бы имеют смысл. Эва ничего не сказала, потому что он был прав, и потому что слова застряли в горле. Она сидела на табурете, смотрела на его лицо, бледное и спокойное, и слушала его дыхание, ровное и глубокое. За стеной ходили конвоиры, и где-то далеко стреляли, но здесь, в этой комнате, было тихо рядом с ним.