Destino

Ноябрь выдался мерзким — из тех месяцев, когда небо висит так низко, что, кажется, можно подпрыгнуть и задеть его головой. Дождь то моросил, то прекращался, то снова начинал — бесконечный цикл, напоминающий заезженную пластинку. В такую погоду нормальные люди сидели по домам, пили горячий чай и смотрели дорамы. Но Чон Чонгук никогда не был нормальным, а Мин Юнги, кажется, окончательно перестал им казаться. Они встретились на заднем дворе в восьмой раз за две недели. Это стало ритуалом — молчаливым, необъявленным, но неумолимым, как прилив. Юнги приходил первым, садился на ящик, закуривал. Чонгук появлялся позже — всегда шумно, всегда с шуткой, всегда с этим его невыносимым баварским акцентом и блеском в глазах. Они говорили — или, вернее, Чонгук говорил, а Юнги комментировал с той убийственной сухостью, от которой у Чонгука каждый раз сносило крышу. Сегодня Юнги был без книги. Это удивило Чонгука больше, чем он ожидал. — Ого, — сказал он, плюхаясь рядом и пихая Юнги плечом. — Скучный без книжки. Это как байк без колёс. Ты заболел? Температура? Fieber? Хочешь, я отвезу тебя в больницу? У меня как раз есть транспорт. — Твой транспорт — это передвижной источник шума, — отозвался Юнги, выпуская дым из уголка губ. — И нет, я не болен. Просто Петрарка надоел. Слишком много страданий. Я решил взять паузу. — Петрарка страдает — ты страдаешь. Идеальная пара, — усмехнулся Чонгук, вытаскивая из кармана две банки кофе. Одну протянул Юнги — американо, без сахара, именно такой, какой тот пил. Юнги не спрашивал, откуда Чонгук знает. Чонгук знал всё, когда хотел. Это раздражало. И восхищало. — Я не страдаю, — Юнги взял банку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Ледяные пальцы Юнги, горячие — Чонгука. Контраст, от которого по коже пробежал разряд. — Я просто наблюдаю. Клинически. — Ага, клинически. — Чонгук отхлебнул кофе и скривился. — Блять, и как ты это пьёшь? Горькое, как моя жизнь. — Твоя жизнь не горькая. Твоя жизнь — это цирк с бензиновым запахом. Ты сам — главный клоун. — О, детка, ты делаешь мне комплименты! — Чонгук прижал руку к сердцу, изображая смущение. — Назвать меня клоуном — это почти признание в любви. Что дальше? Скажешь, что я тебе нравлюсь? Юнги закатил глаза так выразительно, что, казалось, они могли выкатиться и укатиться по мокрому асфальту. — Ты мне не нравишься. Ты — объект изучения. Не более. — Конечно, конечно. Natürlich. Объект изучения, который сидит с тобой каждый вечер, пьёт твой кофе, курит твои сигареты и учит итальянский, чтобы говорить тебе приятные вещи. Кстати: I tuoi occhi sono come il cielo d'inverno. Твои глаза как зимнее небо. Юнги замер. Кофейная банка застыла на полпути к губам. Он медленно повернул голову и посмотрел на Чонгука. Выражение его лица было странным — смесь недоверия, удивления и чего-то ещё, глубоко запрятанного. — Где ты это выучил? — спросил он тихо. — В интернете, — честно признался Чонгук. — Три часа гуглил итальянские фразы. Хотел что-то красивое. Потому что ты красивый. До пиздеца красивый, Скучный. И я устал это скрывать. — Я не просил тебя скрывать. — О, так ты признаёшь, что ты красивый? — Я признаю, что у тебя есть глаза. Это не комплимент мне. Это констатация твоих физиологических способностей. — Блять, — Чонгук расхохотался, закидывая голову, — ты невозможен! Du bist unmöglich! Ты реально невозможен! Любой другой на твоём месте уже бы растаял, а ты сидишь и констатируешь мои физиологические способности. Я тебя обожаю, Скучный. Честное слово. Вот смотри — я, Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози и наполовину немец, мне понравился парень, который курит по двадцать пять сигарет в день и считает меня клиническим случаем. Это пиздец. Это полный, абсолютный пиздец. — Двадцать три, — поправил Юнги автоматически. — Что? — Двадцать три сигареты в день. Я сократил. Из-за тебя, кстати. Ты отвлекаешь меня от курения. Чонгук замер. Ухмылка исчезла с его лица. Он смотрел на Юнги — на его бледное лицо, острые скулы, тёмные глаза, которые сейчас, в сумеречном свете фонаря, казались почти чёрными, — и чувствовал, как сердце делает кульбит где-то в районе горла. — Я отвлекаю тебя от курения? — переспросил он. — Это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил. — Это не романтика. Это медицинский факт. Ты — шумовой раздражитель, который перебивает условный рефлекс. Когда ты рядом, я меньше думаю о сигаретах и больше — о том, как бы ты заткнулся. — И поэтому ты сократил на две штуки? — На две. — Unglaublich. Невероятно. — Чонгук медленно, словно боясь спугнуть, положил свою ладонь поверх ладони Юнги, лежавшей на колене. Пальцы у Юнги были холодные, как всегда, но на этот раз они дрогнули не от холода. — Знаешь, что? Я сейчас сделаю кое-что, о чём думаю уже две недели. И если ты захочешь меня ударить — бей. Я заслужил. Но я всё равно это сделаю. — Что ты собир… Договорить Юнги не успел. Чонгук наклонился и поцеловал его. Это был не робкий, не неуверенный поцелуй — нет, это был поцелуй Чон Чонгука: дерзкий, требовательный, с привкусом кофе и табака, с лёгким укусом нижней губы, от которого у Юнги перехватило дыхание. На секунду — одну бесконечную, подвешенную в воздухе секунду — Юнги замер, как ледяная статуя. А потом… Потом он ответил. Его свободная рука взметнулась вверх, пальцы вцепились в ворот кожаной куртки, притягивая Чонгука ближе, — и поцелуй стал глубже, жарче, отчаяннее. Сигарета выпала из его пальцев и покатилась по мокрому асфальту, оставляя за собой дорожку искр, но никто этого не заметил. Юнги целовался так же, как жил, — сдержанно, точно, но с такой скрытой страстью, что у Чонгука закружилась голова. Их губы двигались в унисон, сталкивались, исследовали, требовали. Язык Чонгука скользнул внутрь — Юнги встретил его без колебаний, с тихим, почти неслышным стоном. Это длилось целую вечность и одновременно — одно мгновение. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Юнги — обычно холодные, как декабрьская ночь — сейчас горели. Губы были припухшими, красными. На щеках — лихорадочный румянец. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, горячее, похожее на взрыв сверхновой. — Ну нихуя себе, — выдохнул он, облизывая губы. — Heilige Scheiße. Святое дерьмо. Ты умеешь целоваться, Скучный. — Заткнись, — прошептал Юнги, всё ещё держась за его куртку. — Просто заткнись. — Не-а. Теперь я не заткнусь никогда. Ты поцеловал меня в ответ. Ты, Мин Юнги, ледяной айсберг, будущий психотерапевт, человек, который определяет любовь как «нейрохимическую реакцию», — ты поцеловал меня. Это, блять, победа. Это ахуенная победа. — Это была ошибка, — сказал Юнги, но его пальцы всё ещё не разжались. — Ошибка? — Чонгук приблизился снова, почти касаясь его губ своими. — Тогда давай ошибаться дальше. — Ты невозможен. — Я в курсе. Ich weiß. Я невозможен, невыносим, дерзкий, громкий и всё такое. Но я тебе нравлюсь. Ты только что доказал это языком. — Он ухмыльнулся. — Хочешь ещё? — Хочу, — вырвалось у Юнги прежде, чем он успел включить внутреннего цензора. Второй поцелуй был медленнее, глубже, более… интимным. Они целовались под мигающим фонарём, на холодном заднем дворе, пока дождь снова не заморосил — мелкий, ледяной, но ни один из них не обратил на это внимания. Чонгук запустил руку в волосы Юнги — мягкие, пепельно-чёрные, пахнущие табаком и чем-то цитрусовым. Юнги положил ладонь на его шею, туда, где извивался татуированный дракон, и прикосновение было почти благоговейным. Они оторвались друг от друга только когда дыхание стало рваным, а губы — опухшими и горячими. — Поехали, — сказал Чонгук хрипло, вставая и протягивая Юнги руку. — Куда? — Кататься. На байке. Я хочу, чтобы ты почувствовал скорость. Ветер. Свободу. И чтобы ты держался за меня крепко. Очень крепко. Потому что я не хочу тебя потерять. — Я не катаюсь на байках, — возразил Юнги, но уже вкладывал свою ладонь в руку Чонгука. — Теперь катаешься. Ab heute. С сегодняшнего дня. Доверься мне. — Я не доверяю людям. — А мне? Пауза. Дождь шуршал по ржавым перилам. Фонарь мигал, отбрасывая причудливые тени. — Тебе — возможно, — сказал Юнги тихо. — Forse. Возможно. — Forse — это уже половина «да», — ухмыльнулся Чонгук, поднимая его на ноги. — Погнали, Скучный. Я покажу тебе, как выглядит город с байка. Это лучше, чем твой Рим. Почти.

***

Чёрный «Харлей» стоял у главного входа, сверкая каплями дождя на хромированных деталях. Чонгук скинул куртку и накинул её на плечи Юнги — тот не просил, но и не сопротивлялся. Кожа была тяжёлой, тёплой, пахла бензином, табаком и самим Чонгуком. Юнги зарылся в неё носом, надеясь, что Чонгук не заметит. Чонгук заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал — только улыбнулся краешком губ. — Садись сзади, держись за меня. Крепко. Как будто от этого зависит твоя жизнь. — Она и зависит, — сухо заметил Юнги, забираясь на сиденье. — Ты водишь как псих. — Я и есть псих. Ты поставил мне этот диагноз в первый день знакомства. Чонгук завёл мотор, и «Харлей» зарычал — низко, утробно, как проснувшийся зверь. Юнги вздрогнул и рефлекторно обхватил Чонгука за талию — крепко, прижимаясь грудью к его спине. Чонгук почувствовал это и едва не застонал от удовольствия. — Вот так, — сказал он, оборачиваясь через плечо. — Держись. Сейчас будет громко. Он врубил музыку — динамики на байке были мощные, прокачанные, как и всё, за что брался Чонгук. Из колонок полились первые аккорды The Weeknd — «The Hills». Мрачный, тягучий бит заполнил пространство, смешиваясь с рёвом мотора и шумом дождя. «Your man on the road, he doin' promo…» — Ты серьёзно? — прокричал Юнги сквозь ветер. — The Weeknd? — А что? Не подходит? — Чонгук выкрутил газ. — Это ахуенная песня! Про тёмные стороны, про одержимость, про то, как хочется кого-то, несмотря ни на что. Это про нас, Скучный! «I only call you when it's half past five…» Байк рванул с места, и Юнги пришлось вцепиться в Чонгука ещё крепче. Город проносился мимо — мокрые витрины, неоновые вывески, дрожащие в лужах отражения фонарей. Ветер хлестал в лицо, дождь колол щёки, но Юнги чувствовал только одно: тепло. Тепло спины Чонгука, тепло кожаной куртки на плечах, тепло, разливающееся откуда-то изнутри — там, где раньше была только ледяная пустота. «I only fuck you when it's half past five, the only time that I'll be by your side…» — Красиво, правда?! — крикнул Чонгук, перекрикивая ветер и музыку. — Невыносимо! — крикнул Юнги в ответ, но в его голосе слышалась улыбка. — Как и всё, что ты делаешь! — Это комплимент, да?! Ты делаешь мне комплименты, Скучный?! — Просто смотри на дорогу, придурок! Чонгук засмеялся — громко, счастливо, и звук его смеха утонул в рёве мотора и басах «The Hills». Они гнали по ночным улицам Сеула, мимо спящих районов и сверкающих неоном проспектов, мимо парков и мостов, и каждый поворот, каждое ускорение отзывалось у Юнги где-то в солнечном сплетении. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Скорость. Свобода. Чонгук. «Hills have eyes, the hills have eyes…» — Куда мы едем?! — спросил Юнги. — К реке! Там красиво ночью! И там нас никто не потревожит! Ханган встретил их тишиной и мерцанием огней на другом берегу. Чонгук заглушил мотор, выключил музыку, и мир вдруг стал оглушительно тихим — только вода плескалась о бетонный парапет, да где-то вдалеке шумела ночная трасса. Они слезли с байка и встали у перил, глядя на тёмную воду. Юнги снял шлем, возвращая его Чонгуку, и его волосы были растрёпаны, а щёки — разрумянены ветром. — Ну? — Чонгук привалился к перилам, глядя на Юнги с тем самым выражением, которое Юнги уже научился распознавать: смесь обожания и вызова. — Как ощущения? — Как будто я только что заново родился, — честно ответил Юнги. — Или чуть не умер. Что-то среднее. — Это адреналин. Въёбывает, да? Я подсел на него с шестнадцати лет. Байк, скорость, опасность. Но с тобой… с тобой это по-другому. — В каком смысле? — Раньше я гонял, чтобы забыться. Чтобы не думать об отце, о семье, о всём этом дерьме. А сейчас я гоняю, чтобы чувствовать. Тебя. Рядом. Это другое. Это охуенно. Юнги отвернулся, пряча лицо. Краска снова залила его скулы — он чувствовал её, но ничего не мог поделать. Чонгук подошёл сзади, обхватил его за плечи, притянул к себе. — Hör auf dich zu verstecken, — прошептал он на ухо. — Перестань прятаться. Я вижу тебя, Юнги. Всего. Твоё тело красивое — ты знаешь это? Ты красивый до пиздеца. Я говорил это раньше, но повторю: ты самый красивый человек, которого я когда-либо встречал. И я не только про лицо. Хотя лицо у тебя — как у грёбаного ренессансного ангела, прости за пафос. — Ты всегда такой пафосный после поцелуев? — спросил Юнги, стараясь сохранить иронию в голосе. Получалось плохо. — Я не знаю. Ты — мой первый настоящий поцелуй. Юнги замер. Медленно развернулся в его руках. — Что? — Ну, — Чонгук потёр затылок, внезапно став похожим на смущённого мальчишку, а не на дерзкого байкера, — я целовался раньше, конечно. С девушками. С той же Соён. Но это было… не так. Это было как ритуал. А с тобой — как будто я впервые понял, зачем люди вообще это делают. Понимаешь? Юнги смотрел на него долго, не мигая. Потом поднял руку и коснулся его щеки — нежно, едва ощутимо. — Sei un idiota, — сказал он. — Ты идиот. — Знаю, — выдохнул Чонгук. — Ma sei il mio idiota. Но ты мой идиот. Чонгук просиял так, что, казалось, отразил все огни Хангана в своих глазах. Он поймал ладонь Юнги и прижал её к своей груди — туда, где под футболкой колотилось сердце. — Слышишь? Это твоё. Всё твоё. Es gehört dir. Принадлежит тебе. С первой секунды, как ты посмотрел на меня с этим своим «ты — предсказуемый паттерн». — Ты действительно предсказуемый паттерн, — прошептал Юнги, но его голос дрожал. — А ты — моя переменная. Моя единственная переменная, которую я не могу просчитать. И это лучшее, что со мной случалось. Они стояли у реки под ноябрьским дождём, и весь мир сузился до двух фигур, слившихся в объятиях. Чонгук уткнулся носом в макушку Юнги, вдыхая запах табака и цитруса. Юнги прижимался щекой к его груди, считая удары сердца — размеренные, сильные, как метроном. Потом Чонгук отвёз его обратно в кампус. Они распрощались у входа в общежитие, и на этот раз инициатором поцелуя был Юнги — короткого, почти целомудренного, но от этого не менее жаркого. — Завтра? — спросил Чонгук. — Завтра, — кивнул Юнги. — На заднем дворе. — Я приду. Обещаю. Ich verspreche. Юнги скрылся за дверью, а Чонгук ещё долго стоял на парковке, глупо улыбаясь и глядя на окно четвёртого этажа. Там зажёгся свет. Мелькнула тень. Свет погас. Он ехал домой в приподнятом настроении, напевая «The Hills» себе под нос, и даже холодный ноябрьский ветер казался ему тёплым. Но где-то на полпути, на пустынной дороге, ведущей к его квартире, из темноты вынырнул чёрный внедорожник. Чонгук заметил его поздно. Слишком поздно. Внедорожник перегородил дорогу. Из него вышли трое — все в тёмном, с лицами, скрытыми капюшонами. У одного в руке был пистолет. — Штайнмайер? — спросил человек с оружием по-корейски с лёгким акцентом. Итальянским. — Пошёл нахуй, — ответил Чонгук по-немецки, слезая с байка. — Verpiss dich. — У нас послание от семьи De Luca, — сказал второй, вынимая что-то из кармана. — Ты нарушил условия сделки, мальчик. Твой отец не будет доволен. — Я ничего не нарушал. — Ты передал не ту информацию. Из-за тебя мы потеряли груз. Два миллиона евро, Штайнмайер. Два миллиона. Чонгук даже не успел ответить. Первый выстрел прозвучал приглушённо — с глушителем. Пуля вошла в плечо — правое, то самое, на котором не было татуировки. Боль была мгновенной, ослепляющей, как удар молнии. Чонгук пошатнулся, но устоял. Прижал руку к плечу — пальцы стали мокрыми и горячими. — Это предупреждение, — сказал человек с пистолетом. — В следующий раз будет голова. Передай отцу. Внедорожник скрылся так же быстро, как появился. Чонгук остался один на пустой дороге — с простреленным плечом, горячей кровью, текущей по пальцам, и одной единственной мыслью в голове. Юнги. Он не придёт завтра на задний двор. И на этот раз он даже не сможет предупредить. — Scheiße, — выдохнул он, оседая на асфальт рядом с байком. Телефон выпал из кармана, экран засветился: последнее сообщение от Хосока, надпись «Ты безнадёжен, Гук», время — 23:47. Чонгук потянулся к телефону окровавленными пальцами. Набрал номер. Не Юнги — Юнги он не мог звонить в таком состоянии, Юнги будет волноваться, а Чонгук не хотел, чтобы он волновался. Чонгук позвонил Юнги в третью очередь? Нет. Он позвонил Хосоку. — Хоби, — прохрипел он, когда на том конце ответили. — Меня подстрелили. Тишина. Потом крик: «ЧТО?!» — Плечо. Не смертельно, но… крови много. Приезжай. И… — он зажмурился от боли, перекатывающейся волнами от плеча к шее, — …не говори Юнги. Пожалуйста. Не говори пока. Я сам. Позже. — Ты ебанулся?! Ты ранен, а думаешь о Юнги?! — Я всегда думаю о Юнги, — ответил Чонгук, и в его голосе звучала улыбка — кривая, болезненная, но настоящая. — Ich denke immer an ihn. Всегда. Это моя судьба. Destino. Помнишь? — Я вызываю скорую. И еду. Лежи и не двигайся, придурок. Чонгук отключился и уронил телефон на асфальт. Кровь капала в лужу, смешиваясь с дождевой водой, и в этом было что-то почти поэтичное. Он поднял глаза к тёмному ноябрьскому небу и улыбнулся — несмотря ни на что. Завтра он не придёт на задний двор. Юнги будет ждать — и снова будет злиться, обижаться, курить свои двадцать три сигареты, читать Петрарку и делать вид, что ему всё равно. Но Чонгук вернётся. Обязательно вернётся. Потому что он обещал. — Ich komme zurück, — прошептал он в пустоту, теряя сознание. — Я вернусь. Ноябрьский дождь шуршал по асфальту, смывая кровь. Где-то вдалеке выла сирена скорой. А где-то в окне четвёртого этажа общежития Юнги перечитывал сообщение, полученное десять минут назад: «Скучный, спасибо за сегодня. Это был лучший вечер в моей жизни. Завтра увидимся. Sei importante per me». Он ещё не знал, что завтра не наступит. Пока не наступит. Но Чон Чонгук всегда держал слово. Даже когда в него стреляли.

***

Ночь. Квартира Чонгука, 00:47 Хосок примчался через двадцать минут — взъерошенный, бледный, с трясущимися руками и аптечкой, которую он схватил в круглосуточной аптеке, даже не проверив содержимое. За рулём был Тэхён — он вёл машину молча, с каменным лицом, но Хосок видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих руль. Они нашли Чонгука сидящим на асфальте, прислонившись спиной к колесу своего «Харлея». Кровь уже пропитала футболку насквозь и капала в лужу, смешиваясь с дождевой водой. Сам Чонгук, однако, был в сознании и даже пытался шутить — бледный как смерть, но с неизменной ухмылкой на губах. — Блять, Хоби, у тебя такое лицо, будто это тебя подстрелили, — прохрипел он, морщась от боли. — Расслабься. Плечо — не голова. Жить буду. — Заткнись, — выдохнул Хосок, падая рядом на колени и разрывая упаковку бинтов. Его руки дрожали, но движения были точными — сказались годы занятий танцами, дисциплина и контроль над телом. — Заткнись и не двигайся. Тэ, свети фонарём! Тэхён присел рядом, включил фонарик на телефоне и направил луч на рану. При виде крови и рваной плоти его лицо даже не дрогнуло — только желваки заходили ходуном. — Пуля прошла навылет? — спросил он деловито. — Или застряла? — Прошла, — Чонгук закашлялся. — Повезло. Если бы застряла — было бы хуже. А так — просто дырка. Аккуратная. Я теперь как решето. Красиво, блять. — Ты невыносим, — резюмировал Тэхён. — Хоби, зажимай рану. Я звоню в скорую. — Не надо скорую! — Чонгук попытался встать, но Хосок удержал его на месте. — У них там протокол, полиция, вопросы — нахуй, нахуй. У отца есть частный врач. Позвоните ему. Номер в телефоне, под именем «Не звони никогда». — У тебя контакт отца записан как «Не звони никогда»? — Хосок нервно хохотнул, продолжая зажимать рану. — Это очень по-твоему, Гук. — Я последователен в своей ненависти, — Чонгук слабо улыбнулся. — Konsequent im Hass. Это по-немецки. Означает быть упрямым засранцем. — Ты и есть упрямый засранец, — буркнул Тэхён, набирая номер. — И сейчас ты заткнёшься и будешь делать, что говорят. Иначе я лично позвоню Юнги и скажу, что его идиота подстрелили. — Не смей, — лицо Чонгука мгновенно стало серьёзным. — Не смей ему говорить. — Почему? — Потому что он будет волноваться. А когда он волнуется, он курит ещё больше. У него лёгкие и так — как у столетнего шахтёра. Я не хочу, чтобы он волновался. Ich will nicht, dass er sich Sorgen macht. Не хочу. Хосок и Тэхён переглянулись поверх головы раненого друга. В этом был весь Чонгук: сам истекает кровью на мокром асфальте, а думает о лёгких скучного психолога. — Он тебе реально нравится, — тихо сказал Хосок. — До пиздеца. — Я знаю, — Чонгук прикрыл глаза. Боль волнами расходилась от плеча, пульсировала в висках, отдавала в шею. — Это лучшее и худшее, что со мной случалось.

***

Та же ночь. Общежитие, комната Юнги, 01:12 Юнги не спал. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и перечитывал сообщение от Чонгука — одну строку, светящуюся на экране телефона: «Скучный, спасибо за сегодня. Это был лучший вечер в моей жизни. Завтра увидимся. Sei importante per me». Он перечитывал его раз за разом, как будто хотел выучить наизусть — и уже выучил, конечно, выучил. Пальцы дрожали, но не от никотинового голода (хотя курить хотелось до скрежета зубов). Они дрожали от странного, незнакомого, почти пугающего предвкушения. Завтра. Завтра он снова увидит этого невыносимого байкера, с его дурацкими шутками, баварским акцентом и глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего у Юнги подгибались колени. Он никогда не думал, что будет ждать кого-то. Он вообще не ждал людей — люди его утомляли, раздражали, казались предсказуемыми и скучными. Но Чон Чонгук… Чонгук не был предсказуемым. Он был хаосом. Ураганом. Цунами в кожаной куртке. И Юнги, сам того не замечая, уже стоял на берегу, раскинув руки, готовый, чтобы его накрыло с головой. — Pazzo, — прошептал он в темноту. — Безумец. Я безумец. Он закурил прямо в комнате — наплевав на правила общежития, на пожарную сигнализацию, на всё. Дым заполнил пространство, окутал его, как одеялом. Он думал о поцелуе. О том, как губы Чонгука впились в его — требовательно, жарко, без тени сомнения. О том, как его собственные пальцы вцепились в ворот кожаной куртки, притягивая ближе. О том, как они целовались второй раз — медленнее, глубже, на грани отчаяния. Он думал о том, как сидел на заднем сиденье «Харлея», прижимаясь к спине Чонгука, пока The Weeknd гремел из колонок, а город проносился мимо — мокрый, неоновый, бесконечный. — Amore è un fuoco che brucia senza vedere, — процитировал он Петрарку и горько усмехнулся. — Вот же дерьмо. Он мне нравится. Мне, Мин Юнги, нравится байкер с татуировкой дракона, который матерится через слово и называет меня Скучным. Он затушил сигарету и спрятал лицо в подушку. Завтра. Всё будет завтра. Он ещё не знал, что завтра не наступит.

***

Утро следующего дня. Частная клиника семьи Штайнмайер, 08:45 Чонгук очнулся в стерильной белой палате, пропахшей антисептиками и чем-то ещё — кажется, отцовским табаком. Плечо было перевязано, рука обездвижена, в вене торчала капельница. Боль притупилась до тупого, ноющего фона, но всё ещё напоминала о себе при каждом движении. Рядом с кроватью, в кожаном кресле, сидел отец — Йоханн Штайнмайер собственной персоной. Он был в идеально отглаженном костюме, с серебряными запонками и с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. В руке — стакан с виски, хотя на часах было ещё утро. — Очнулся, — констатировал отец по-немецки. — Gut. Хорошо. — А ты думал — не очнусь? — Чонгук попытался усмехнуться, но вышло криво — боль прострелила плечо. — Я думал, ты умнее, — холодно ответил отец, делая глоток. — Ты нарушил протокол. Ты передал информацию без проверки. Из-за тебя De Luca потеряли два миллиона. Zwei Millionen. Это не та сумма, которую прощают. — Я передал то, что мне дали. Я не проверяю информацию — я только курьер. Мы так договаривались. — Договаривались. — Йоханн медленно поставил стакан на столик, поднялся и подошёл к окну. За окном шумели кипарисы. — Но De Luca плевать на договорённости, когда теряют деньги. Ты — крайний. И то, что в тебя стреляли — это только начало. Они проверяют, насколько ты предан. — Я им не предан. Я работаю на семью. На тебя. Это разные вещи. Отец обернулся. Его глаза — такие же тёмные, как у Чонгука, но холоднее, старше, тяжелее — смотрели с чем-то, похожим на усталость. — Ты работаешь на семью, — повторил он. — А семья — это я. И ты — мой наследник, хочешь ты этого или нет. Du bist mein Blut. Ты моя кровь. — Кровь, которую только что пролили, — заметил Чонгук, кивая на перевязанное плечо. — Именно. И я не допущу, чтобы это повторилось. — Отец подошёл ближе, навис над кроватью. — Ты исчезнешь. На несколько дней. Пока De Luca не успокоятся. Я договорюсь с ними. Улажу вопрос. Но ты — ты будешь сидеть тихо. Никаких контактов. Никаких звонков. Никаких… психологов с заднего двора. Чонгук сжал зубы. На скулах заходили желваки. — Я должен предупредить его, — сказал он тихо. — Нет. Если ты свяжешься с ним, De Luca узнают. Они следят за всеми, кто тебе дорог. Ты хочешь подставить своего мальчика? — Он не «мой мальчик». Он… — Чонгук запнулся. — Er ist alles. Он всё. Отец долго молчал, глядя на сына. В его глазах промелькнуло что-то — возможно, понимание, возможно, тень давно забытого чувства. — Тогда тем более, — сказал он наконец. — Ты будешь молчать. Ради него. Für ihn. Понял? Чонгук отвернулся. Смотреть на отца не было сил. Плечо болело. Внутри болело сильнее — там, где билась мысль о Юнги, который сейчас, в этот самый момент, возможно, сидит на заднем дворе и ждёт. — Я понял, — выдохнул он. — Но когда всё закончится… я вернусь. — Вернёшься. Когда будет безопасно. Чонгук закрыл глаза. Где-то глубоко внутри, под слоем боли и злости, билась одна-единственная фраза. Он прошептал её на итальянском — коряво, с ужасным акцентом, но от всего сердца: — Tornerò da te. Я вернусь к тебе. Отец покачал головой, вышел из палаты и тихо прикрыл за собой дверь. Чонгук остался один — с капельницей, перевязанным плечом и чувством вины, которое было тяжелее любой пули.

***

День. Задний двор, 18:33 Юнги пришёл, как всегда. Он сидел на ящике, курил, пил остывший американо и гипнотизировал дорожку, ведущую к заднему двору. Телефон лежал на колене — экраном вверх, на случай, если Чонгук позвонит. Но Чонгук не звонил. И не шёл. И не появлялся из-за угла с этой своей развязной походкой и ухмылкой на пол лица. Минуты тянулись, как резина. Десять минут. Двадцать. Час. На втором часу Юнги начал злиться. На третьем — забеспокоился. К четвёртому — испугался. По-настоящему, до ледяного пота на ладонях, до дрожи в пальцах, которую не мог унять ни никотин, ни чёртов Петрарка. Он набрал номер Чонгука. Гудки. Гудки. Автоответчик. Ещё раз. Автоответчик. Ещё. — Dove sei? — прошептал он в трубку после пятого звонка. — Где ты? Ответа не было. Юнги выкурил двадцать четвёртую. Двадцать пятую. Двадцать шестую. Пачка закончилась — он открыл новую. Пальцы дрожали. Мысли метались, как стая ворон. Где он? Почему не звонит? Что-то случилось с семьёй? Что-то случилось с ним? Жив ли он вообще? Последняя мысль ударила под дых, как физический удар. Юнги согнулся пополам, сжимая сигарету так, что она сломалась в пальцах, и замер так на долгое мгновение. Ему казалось, он не дышит. Ему казалось, мир вокруг потерял звук. А потом — телефон зазвонил. Он схватил его так быстро, что едва не выронил. — Чонгук?! — выкрикнул он, забыв про свою обычную ледяную маску. Но на том конце был не Чонгук. На том конце был Хосок — и по его голосу Юнги сразу понял: случилось дерьмо. — Юнги? — голос Хосока был усталым, напряжённым. — Ты где? Слушай… Не волнуйся только. Чонгук жив. Но он в больнице. Юнги перестал дышать. — В больнице? — его голос упал до шёпота. — Что значит — в больнице? — В него стреляли, — сказал Хосок, и каждое слово падало, как камень. — Вчера ночью. Плечо. Он в порядке, честно. Частная клиника, всё под контролем. Но он… он не может связаться с тобой. Пока не может. Это связано с его семьёй. Это опасно. De Luca следят за ним. Он не хочет, чтобы ты пострадал. — А то, что я сейчас чуть не умер от разрыва сердца, пока ждал здесь, как идиот, — это не в счёт?! — Юнги вскочил на ноги, сбрасывая книгу с колен, расплёскивая остывший кофе. — Он обещал прийти! Он обещал, блять! — Я знаю. — Хосок вздохнул. — Но у него не было выбора. Слушай, он скоро вернётся. Я тебе обещаю. Просто… дай ему время. И не ищи его. Пожалуйста. Если De Luca узнают о тебе… — Плевать я хотел на De Luca! — Юнги почти кричал, а он не кричал никогда. — Плевать на мафию, плевать на всё! Где он? В какой клинике? Я поеду туда! — Нет. — Голос Хосока стал жёстким. — Ты не поедешь. Потому что если ты поедешь, ты подвергнешь опасности и его, и себя. Ты этого хочешь? Юнги замолчал. Крик застрял в горле. Он стоял под мигающим фонарём, сжимая телефон побелевшими пальцами, и чувствовал, как внутри что-то ломается — с хрустом, бесповоротно. — Я хочу его видеть, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты увидишь. Когда будет безопасно. А пока… — Хосок сделал паузу, — …он просил передать тебе кое-что. На итальянском, кажется. Я не знаю, как это произносить, но он заставил меня выучить, слово в слово. Готов? — Готов. — Tornerò da te. Aspettami. Юнги зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается что-то горячее. Слеза? У него? Невозможно. Но это была она. — Это значит «Я вернусь к тебе. Жди меня», — перевёл Хосок на всякий случай. — Я знаю, что это значит, — прошептал Юнги. — Я знаю итальянский, идиот. — Ой, ну извините, — в голосе Хосока на секунду мелькнула его обычная искра, но тут же погасла. — В общем, ты как? Держишься? — Я в порядке, — соврал Юнги. — Просто… скажи ему, чтобы возвращался скорее. И чтобы больше так не делал. Иначе я лично его добью. У меня есть доступ к клиническим инструментам. — Обязательно передам, — Хосок хмыкнул. — Особенно про инструменты. Он оценит. Они попрощались. Юнги опустился обратно на ящик, дрожащими пальцами закурил новую сигарету — двадцать седьмую? двадцать восьмую? какая к чёрту разница — и уставился в тёмное небо. Дождь снова заморосил, но он не замечал. «Tornerò da te. Aspettami». Он повторил эти слова вслух, пробуя на вкус — как дорогое вино. Чонгук выучил их для него. На итальянском. С ужасным акцентом, наверное. Но для него. — Aspetterò, — ответил Юнги в пустоту. — Я подожду. Sei importante per me. Più di quanto tu possa immaginare. Ты важен для меня. Больше, чем ты можешь себе представить. Он сидел на заднем дворе до глубокой ночи, курил, смотрел на мигающий фонарь и ждал. Теперь он знал, что ждать придётся долго. Но это было нормально. Потому что теперь у него было обещание. Настоящее. Выстраданное. Оплаченное кровью. А Мин Юнги всегда держал слово. Особенно когда это слово касалось единственного человека, который смог растопить его лёд. Даже если этот человек был байкером, бестолочью, сыном мафиози и наполовину немцем. Даже если его временно подстрелили. Даже если вокруг крутились опасные люди с итальянскими фамилиями. Юнги будет ждать. Потому что впервые в жизни ему было кого ждать. — Ti piaci, — прошептал он, выпуская дым в дождь. — Нравишься. И даже не смей умирать, слышишь? Иначе я тебя убью. Где-то в частной клинике, в палате, Чонгук открыл глаза и улыбнулся. Ему показалось, что он услышал. Наверное, показалось. Но всё равно — он улыбнулся.