Destino

Три дня. Три бесконечных, серых, пропитанных дождём и тишиной дня. Для кого-то — всего лишь середина рабочей недели, набор будничных часов, которые пролетают незаметно между парами, кофе и вечерними сериалами. Но для Мин Юнги эти три дня растянулись в вечность — вязкую, холодную, пахнущую табаком и тревогой. Он не пропустил ни одной пары. Это было бы подозрительно. Он отвечал на вопросы преподавателей с обычной сухостью, писал конспекты, даже сдал промежуточный тест по клинической диагностике на высший балл. Снаружи ничего не изменилось: та же чёрная водолазка, те же итальянские лоферы, тот же ледяной взгляд исподлобья. Но внутри — внутри был раздрай. Чимин заметил первым. Конечно, заметил — он вообще всё замечал, когда дело касалось друзей. — Юнги, ты спишь вообще? — спросил он на третий день, заходя в комнату с двумя стаканчиками кофе. — Выглядишь как вампир после запоя. — Я в порядке, — ответил Юнги, не отрывая взгляда от страницы учебника. Страница была про диссоциативные расстройства, но он не прочитал ни строчки. Строчки расплывались. — Ты куришь ещё больше, чем обычно, — заметил Чимин, ставя кофе на стол. — Я считал. Ты выкурил три пачки за два дня. Это уже не зависимость, это суицид. — Это саморегуляция. — Это саморазрушение. — Чимин присел на край его кровати и мягко, как умел только он, положил ладонь на плечо Юнги. — Он вернётся. Хосок сказал — рана не опасная. Просто нужно время. — Я знаю, — Юнги наконец оторвался от книги и посмотрел на Чимина. В его тёмных глазах не было слёз — только усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. — Но я не могу перестать думать. Non riesco a smettere di pensare. Я прокручиваю в голове каждую секунду того вечера. Мы были у реки. Он дурачился, шутил, включил эту свою невыносимую песню… А через час в него стреляли. А я сидел тут и перечитывал его сообщение, как влюблённый дурак. — Ты не дурак. — Чимин мягко сжал его плечо. — Ты человек, который впервые позволил себе что-то почувствовать. Это нормально. — Я ненавижу это. Ненавижу чувствовать. Это неэффективно. Это мешает думать. — А может, это помогает жить? Юнги промолчал. Он не знал ответа. Раньше он думал, что жизнь — это уравнение, которое нужно решить, система, которую можно оптимизировать. Но Чонгук ворвался в эту систему, как вирус, и переписал весь код. И теперь Юнги сидел среди обломков своего упорядоченного мира и не знал, куда складывать обломки. — L'amore non è una scienza, — прошептал он наконец. — Любовь — не наука. — Вот именно, — кивнул Чимин. — Поэтому не пытайся её просчитать. Просто жди.

***

Частная клиника семьи Штайнмайер, то же утро Чонгук ненавидел больницы. Особенно частные. Особенно те, где персонал смотрел на него с почтительным ужасом — «сын босса», «молодой господин», «наследник». Его тошнило от этих слов. Но выбора не было: рана заживала медленно, антибиотики капали круглосуточно, а отец приставил охрану к дверям — на случай, если De Luca решат закончить начатое. Плечо болело тупо, ноюще. Физиотерапевт сказал, что реабилитация займёт минимум три недели. Чонгук ответил ему: «У меня есть одна». Физиотерапевт не стал спорить — с сыновьями мафиози не спорят, особенно когда у них такой взгляд, как у Чонгука: дикий, голодный, полный решимости. На третий день он начал ходить. Сначала — до туалета и обратно. Потом — по коридору. К вечеру третьего дня он прошел до холла и обратно, игнорируя протесты медсестёр. Плечо ныло, швы натягивались, но ему было плевать. Он должен был восстановиться. Должен был выйти. Должен был вернуться. — Ich muss zurück, — бормотал он, глядя в окно на кипарисы. — Я должен вернуться. Ему не давала покоя одна мысль: Юнги. Юнги, который ждёт. Юнги, который злится. Юнги, который, скорее всего, курит уже не двадцать три, а все тридцать сигарет в день, потому что «нервная регуляция» и «психосоматика». Юнги, который, если верить Хосоку, едва не разнёс телефонную будку, когда узнал о ранении. Хосок навещал его каждый день — приносил еду, новости из универа и короткие, но важные сводки: «Юнги держится. Выглядит как призрак, но держится. Спрашивает о тебе. Просил передать, что если ты не вернёшься до конца недели, он лично вскроет тебе второе плечо». Чонгук смеялся. Смеялся, хотя было больно — и в плече, и в груди, там, где билось сердце, принадлежавшее одному скучному психологу. — Er ist unglaublich, — говорил он Хосоку. — Он невероятен. — Ты повторяешь это каждый раз, — улыбался Хосок. — Но да, он такой. На пятый день Чонгук сбежал. Ну, почти сбежал. Он подписал бумаги об отказе от дальнейшего лечения под личную ответственность (отец будет в ярости, но отец всегда в ярости), натянул чистую футболку, кожаную куртку — осторожно, чтобы не потревожить повязку, — и вышел через служебный выход, пока охрана пила кофе. Байк ему пригнал Тэхён — молчаливый, понимающий, единственный, кто не стал отговаривать. Тэхён вообще был умным. Понимал, что некоторых вещей не остановить. — Только осторожно на поворотах, — сказал он, вручая ключи. — У тебя рука ещё не работает. — Я левой умею, — усмехнулся Чонгук. — Kein Problem. Без проблем. Он завёл мотор, и «Харлей» зарычал — низко, утробно, как приветствие старого друга. Чонгук выдохнул, чувствуя, как вибрация проходит через всё тело, и улыбнулся. Свобода. Скорость. И где-то впереди — задний двор, мигающий фонарь и парень в чёрной водолазке, который, скорее всего, сейчас сидит на перевёрнутом ящике и курит очередную сигарету, делая вид, что всё в порядке. Но Чонгук знал: не в порядке. И он собирался это исправить.

***

Вечер пятого дня. Задний двор, 19:41 Юнги сидел на ящике, закинув ногу на ногу, и курил тридцать какую-то сигарету за день. Он потерял счёт. Это было плохо. Очень плохо. Он всегда считал — это был его ритуал, его способ контроля. Но с тех пор, как Чонгук исчез, контроль рассыпался, как карточный домик под порывом ветра. Рядом лежал томик Петрарки, но он даже не открыл его. Какой смысл читать про любовь, когда твоя собственная любовь где-то там — под капельницами, с дыркой в плече и мафией на хвосте? Юнги стиснул зубы и затянулся глубже. Ментол обжёг горло, но не помог. Ничего не помогало. Он думал о том, как это глупо. Он, Мин Юнги, будущий клинический психолог, человек, который всегда гордился своей эмоциональной автономией, — теперь зависел от другого человека. От его улыбки. От его голоса. От его идиотских шуток с баварским акцентом. От того, как он говорил «Скучный» — растягивая гласные, с теплотой, которую невозможно подделать. — Sei un disastro, — сказал он себе вслух. — Ты катастрофа. Где-то вдалеке зашумели машины. Залаяла собака. Студенты смеялись, выходя из корпуса. Юнги не обращал внимания. Он смотрел на дорожку, ведущую к заднему двору, и ждал. Как ждал каждый вечер. Как, наверное, будет ждать всегда. А потом он услышал звук. Это был не ветер. Не шум кампуса. Это был низкий, утробный рёв мотора — «Харлей», чёрный, без глушителя, звук, который Юнги узнал бы из тысячи. Он вздрогнул, выпрямился, сигарета выпала из пальцев. Байк выехал из-за угла, сверкая фарами в сумерках. С него слез человек — в кожаной куртке, с татуировкой дракона на шее. Двигался он чуть медленнее обычного, правая рука висела неестественно, но ухмылка была та же — наглая, дерзкая, на пол-лица. — Привет, Скучный, — сказал Чонгук, подходя ближе. — Соскучился? Юнги не ответил. Он вскочил с ящика и в три шага преодолел расстояние между ними. На секунду Чонгук подумал, что Юнги сейчас его ударит — и приготовился, честно приготовился получить по лицу. Но вместо этого Юнги схватил его за ворот куртки, притянул к себе и впился в губы яростным, отчаянным поцелуем. Это был не нежный поцелуй. Их губы сталкивались, зубы стучали, язык Юнги проникал глубоко, требовательно, как будто он хотел убедиться, что Чонгук настоящий, живой, здесь. Чонгук застонал в поцелуй, схватил Юнги за талию здоровой рукой и прижал к себе так крепко, как только мог, игнорируя боль в плече. Когда они оторвались друг от друга, оба задыхались. Глаза Юнги блестели — он снова плакал, и на этот раз даже не пытался это скрыть. — Sei un bastardo, — выдохнул он, утыкаясь лбом в лоб Чонгука. — Ты ублюдок. Ты обещал. Ты обещал, что не пропадёшь. — Я знаю, — прошептал Чонгук, гладя его по спине. — Ich weiß. Прости. Прости, Скучный. Я не хотел. — Ты хоть понимаешь, что я пережил за эти дни? — Понимаю. Хосок сказал — ты грозился вскрыть мне второе плечо. Я готов. Вскрывай. Только сначала дай мне ещё раз тебя поцеловать. Юнги издал звук — что-то среднее между смехом и всхлипом, — и ударил Чонгука кулаком в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы тот поморщился. — Дурак. Pazzo. Безумец. Я ненавижу тебя. — Я знаю. — Чонгук улыбался, и в его глазах плясали золотые искры. — А ещё ты меня любишь. Я тоже тебя люблю. Ich liebe dich. Ti amo. На всех языках, которые я знаю. И даже на тех, которые не знаю. Юнги замер. Смотрел на него, не мигая. Потом медленно, осторожно коснулся повязки под курткой — там, где плечо было перевязано. — Болит? — спросил он тихо. — Сейчас — нет. Сейчас — ахуенно. Потому что ты здесь. — Я всегда здесь, идиот. — Юнги всхлипнул и снова уткнулся лицом в его грудь. — Я никуда не уходил. Это ты ушёл. И чуть не умер. И даже не дал мне знать. — Я не мог, — Чонгук прижал его крепче, гладя по волосам. — De Luca следят. Если бы я связался с тобой, они могли бы… — он не закончил. Не хотел. — Но теперь я здесь. И я никуда не уйду. Ich bleibe. Я остаюсь. — Надолго? — Навсегда. — Чонгук отстранился и заглянул в глаза Юнги. — Слушай, я знаю, что это звучит как пафосная херня, но я серьёзно. Ты — единственное, что имеет для меня значение. Единственное. L'unica cosa. Я не знаю, что будет дальше — с мафией, с универом, с отцом. Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты был со мной. Ты и я. Du und ich. Навсегда. Как в тех дурацких дорамах, которые смотрит Чимин. Юнги фыркнул, вытирая слёзы рукавом водолазки. — Ты ненавидишь дорамы. — Я ненавижу всё, кроме тебя. И байка. И, может быть, пива. Но тебя — больше всего. В смысле, люблю больше всего. Блять, я запутался. — Он засмеялся, и Юнги, глядя на него, вдруг понял, что тоже смеётся. Сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь пять дней ада. — Твоя итальянская фраза, — сказал он наконец. — Та, которую передал Хосок. Tornerò da te. Ты сказал это. — Сказал, — кивнул Чонгук. — И я это сделал. Я вернулся. К тебе. — У тебя ужасный акцент. Просто чудовищный. — Я знаю. Ты говоришь это каждый раз. Но ты всё равно меня любишь. — К сожалению, — Юнги вздохнул, но в его глазах разгорался тёплый, почти нежный огонёк. — Ti amo, idiota. Я люблю тебя, идиот. — Ti amo anch'io, — ответил Чонгук, сияя. — Я тоже тебя люблю. Видишь? Я выучил. Чимин помог. — Чимина отругаю. — Не надо. Он хороший. Он мне флеш-карточки сделал. С итальянскими словами. Юнги закатил глаза, но улыбка уже не сходила с его губ. Он взял Чонгука за здоровую руку и потянул обратно к ящику. — Садись, — скомандовал он. — Ты бледный. Когда ты последний раз ел? — Вчера, кажется. Или позавчера. Я не помню. В этой клинике кормили какой-то диетической хернёй. Krankenhausfraß. Больничная жратва. — Господи, — Юнги покачал головой, роясь в рюкзаке. — У меня есть только кофе и сигареты. Это не еда. — Кофе и сигареты — это идеальный ужин, — Чонгук плюхнулся рядом, и на этот раз их бёдра соприкоснулись без всякого напряжения. — Особенно если ты рядом. — Ты невыносим. — Ты повторяешься. Придумай что-то новое. — Ты — деструктивный элемент в моей упорядоченной системе. — Уже лучше. Ближе к делу. Они сидели под мигающим фонарём, пили холодный кофе, курили одну сигарету на двоих (Юнги ворчал, что это негигиенично, но сигарету не забирал), и мир вокруг наконец-то становился на место. Дождь прекратился. Ветер стих. Даже фонарь, казалось, начал мигать реже — будто сама вселенная решила дать им передышку. — Что теперь? — спросил Юнги, глядя на тлеющий кончик сигареты. — С De Luca. С твоим отцом. Чем всё это закончится? Чонгук вздохнул, откидываясь на спинку ящика. — Пока не знаю. Отец ведёт переговоры. Он сказал, что уладит вопрос, но это займёт время. De Luca — старая семья, у них длинная память. Мне придётся вернуться к этой теме. Не сейчас, но когда-нибудь. — И ты снова исчезнешь. — Возможно. Но теперь — по-другому. — Чонгук повернулся и взял Юнги за руку. — Теперь я буду тебе говорить. Даже если не смогу связаться напрямую — найду способ. Ты не будешь сидеть здесь, как в тот раз, и думать, что я умер. Das schwöre ich. Клянусь. — Клятвы — это всего лишь слова, — заметил Юнги, но его пальцы сжали ладонь Чонгука в ответ. — Слова — это всё, что у нас есть, — тихо ответил Чонгук. — Кроме этого. — Он кивнул на их сплетённые руки. — И этого. — Он наклонился и поцеловал Юнги в висок. — И этого. — В щёку. — И вот этого. — В губы. Поцелуй был мягким, почти целомудренным. Не таким, как первый — яростный и отчаянный, — а другим. Спокойным. Обещающим. Тем, который говорит: «Я здесь. Я остаюсь. Мы справимся». — Ce la faremo, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. — Мы справимся. — Das werden wir, — ответил Чонгук. — Обязательно.

***

Они просидели на заднем дворе до глубокой ночи. Чонгук рассказывал о клинике, о том, как сбежал, о том, как отец назвал его «безответственным щенком» (по-немецки, конечно, — verantwortungsloser Welpe, звучало внушительно). Юнги слушал, курил, иногда фыркал, иногда закатывал глаза, но всё время держал Чонгука за руку — как будто боялся, что тот снова исчезнет. Потом пришли Хосок с Тэхёном — первые узнали, что Чонгук сбежал. Хосок кинулся обниматься, чуть не задев больное плечо, и тут же получил подзатыльник от Тэхёна. Чимин и Намджун подтянулись позже — с пакетом еды из ночного магазина и бутылкой дешёвого вина. Они сидели вшестером на холодном заднем дворе — там, где обычно ошивались только курильщики-одиночки и парочки, — и это было странно, шумно, нелепо. Но именно так, подумал Юнги, и выглядит счастье. Не в тишине и порядке, а в хаосе. В смехе. В друзьях. В дерзком байкере, который одной рукой прижимает тебя к себе, а другой пытается отбиться от Хосока, обвиняющего его в «безответственном побеге». — La vita è un caos, — сказал Юнги, ни к кому не обращаясь. — Жизнь — это хаос. — И это ахуенно, — добавил Чонгук, целуя его в макушку. — Es ist verdammt großartig. Это чертовски великолепно. Ночь накрыла кампус тишиной. Фонарь на заднем дворе наконец перестал мигать и загорелся ровно. Где-то вдалеке шумели машины, лаяли собаки, ветер гнал по асфальту последние ноябрьские листья. А здесь, на ржавом пятачке у пожарной лестницы, шесть человек поднимали пластиковые стаканчики с дешёвым вином за возвращение. За любовь. За то, что лёд тронулся, а огонь не погас.

***

День первый после возвращения Это началось незаметно. Как трещина на стекле — вроде бы ещё целое, но уже пошло паутиной в стороны, и неясно, когда именно лопнет окончательно. Чонгук пришёл на пары — впервые за две недели. Пришёл, сел на последний ряд, отсидел от звонка до звонка и ушёл, не сказав никому ни слова. Хосок, заметивший его в коридоре, радостно замахал рукой: — Гук! Ты как? Плечо в порядке? Мы собираемся вечером у Тэхёна, приходи! Чимин обещал приготовить токпокки, а Намджун — не читать нам лекций. Будет весело! Чонгук прошёл мимо. Просто прошёл мимо, как будто Хосок был пустым местом. Как будто они не дружили три года. Как будто Хосок не прижимал его рану бинтами на мокром асфальте пять ночей назад. — Гук? — Хосок замер с поднятой рукой, глядя вслед удаляющейся спине в кожаной куртке. — Чон Чонгук, ты оглох?! Чонгук не обернулся. Только ускорил шаг, свернул за угол и исчез.

***

День второй На заднем дворе было холодно. Ноябрь наконец уступил место декабрю — серому, колючему, с ледяным ветром, который забирался под одежду и кусал кожу. Юнги сидел на ящике, как всегда, но сегодня он был один. Уже второй день. Он закурил двадцать пятую за день. Пальцы дрожали — не от холода, а от того, что внутри поселилась какая-то новая, незнакомая тревога. Чонгук вчера не пришёл. Не позвонил. Не написал. Юнги думал: может, плечо разболелось. Может, отец снова вызвал. Может, De Luca. Но сегодня утром Чимин сказал: «Я видел его на парах. Сидел как каменный. Даже не поздоровался». На парах. Значит, здоров. Значит, может ходить. Но не пришёл. — Dove sei? — прошептал Юнги, глядя на тёмный экран телефона. — Где ты? Он не звонил. Гордость — или то, что от неё осталось, — не позволяла. Если Чонгук решил взять паузу — пусть. Юнги не будет бегать за ним. Не будет. Он сжал сигарету в пальцах, затянулся глубоко и уставился в серое небо. Внутри, под слоем льда, что-то сжималось в тугой, болезненный ком.

***

День пятый — Да что с ним, блять, происходит?! Хосок метался по комнате Тэхёна, как запертый в клетку тигр. Тэхён сидел на подоконнике, попивая чай, и наблюдал за ним с выражением мрачного спокойствия. В углу на кровати сидел Чимин, прижавшись к плечу Намджуна. — Пять дней, — продолжал Хосок, загибая пальцы. — Пять дней он ходит мимо нас, как мимо стен. Я пытался заговорить с ним трижды — ноль реакции. Тэ, ты пробовал? — Пробовал, — кивнул Тэхён. — Он сказал: «Отвали, Тэ. Не сейчас». Я спросил: «Что случилось?». Он ответил: «Ничего. Всё нормально». Я сказал: «Ты лжёшь». А он… — Тэхён сделал глоток, — он посмотрел на меня так, что я понял: ещё одно слово — и мы подерёмся. — Это на него не похоже, — тихо сказал Чимин. — Даже когда у него были проблемы с семьёй, он всё равно с нами разговаривал. Шутил, матерился, бесил всех. А сейчас… он как выключенный. — А Юнги? — спросил Намджун, отрываясь от книги. — Они общаются? Хосок горько хохотнул. — Юнги? Юнги сказал мне вчера — цитирую: «Если Чонгук решил играть в молчанку, это его право. Я не буду навязываться». Не буду навязываться! Ты представляешь? Человек, который ждал его на заднем дворе пять дней, пока тот истекал кровью, теперь говорит «не буду навязываться». Они оба идиоты. Два упрямых идиота. — Юнги переживает, — тихо сказал Чимин. — Просто он не показывает. Он курит больше обычного. Я считал: три пачки за четыре дня. — Три пачки?! — Хосок схватился за голову. — Да он себя угробит! — Он уже себя гробит, — мрачно ответил Чимин. — Но никто не может его остановить. Потому что единственный, кто умел до него достучаться, сейчас ходит по кампусу с каменным лицом и делает вид, что нас не существует. В комнате повисла тишина. Декабрьский ветер швырял в окно сухие снежинки — первый снег в этом году. — Это из-за мафии, — вдруг сказал Тэхён, и все повернулись к нему. — Я не знаю деталей, но это из-за De Luca. Чонгук что-то узнал. Или с него что-то потребовали. И теперь он пытается нас защитить. — Защитить? — Хосок всплеснул руками. — От чего? От друзей?! — От опасности. — Тэхён поставил чашку на подоконник. — Он думает, что если оттолкнёт нас — мы будем в безопасности. Особенно Юнги. Он боится за него больше всего. — Это тупо! — воскликнул Чимин. — Мы его друзья! Мы должны быть с ним, что бы ни случилось! — Ты попробуй объясни это Чонгуку, — усмехнулся Тэхён. — Человеку, который всю жизнь привык решать всё сам. Человеку, который скорее даст себе руку отрезать, чем попросит о помощи. Намджун захлопнул книгу. — Знаете, что самое паршивое? Он страдает. Прямо сейчас. Один. Думает, что так лучше для нас. А на самом деле мы все тут сходим с ума. И Юнги — больше всех. — Я поговорю с ним, — решительно сказал Хосок, хватая куртку. — Не надо, — остановил его Тэхён. — По крайней мере, не сейчас. Если надавить, он только сильнее закроется. Чонгук — как пружина: чем сильнее давишь, тем больнее потом ударит. Ему нужно время. — Сколько? Месяц? Год? Пока De Luca не убьют его окончательно?! Тэхён не ответил. Потому что ответа у него не было.

***

День восьмой. Задний двор, 18:55 Юнги больше не открывал Петрарку. Книга лежала в рюкзаке мёртвым грузом — он не прикасался к ней с того самого вечера, когда Чонгук вернулся с простреленным плечом и поцеловал его так, будто мир рушился. С тех пор прошло больше недели. Чонгук был где-то рядом — ходил на пары, появлялся в столовой, — но не подходил. Ни разу. Даже не смотрел в его сторону. Юнги видел его однажды — случайно, в коридоре. Чонгук шёл с ледяным лицом, засунув руки в карманы, и смотрел только вперёд. Ни ухмылки, ни блеска в глазах, ни дурацкой шутки. Пустой. Как будто кто-то вынул из него душу и оставил только оболочку. Юнги тогда замер, ожидая — глупо, наивно, — что Чонгук заметит его. Подойдёт. Заговорит. Но Чонгук прошёл мимо, даже не взглянув, и скрылся за дверью аудитории. Это было как пощёчина. Как выстрел — только не в плечо, а в сердце. Юнги курил, глядя на первый снег, кружащийся в свете фонаря. Он думал о том, как глупо всё вышло. Он, человек, который всегда презирал привязанности, попал в самую банальную, самую избитую, самую болезненную ловушку. Он влюбился. И теперь его игнорировали. — L'amore è una condanna, — прошептал он, выпуская дым. — Любовь — это приговор. Он не знал, что сделал не так. Может быть, ничего. Может быть, всё. Может быть, Чонгук просто наигрался. Может быть, понял, что скучный психолог с итальянским вайбом и 25 сигаретами в день — это не то, что ему нужно. Может быть, мафия угрожала. Может быть, отец запретил. Может быть, он просто перестал чувствовать. Юнги терялся в догадках, и это было хуже всего. Клинический психолог, который всегда мог проанализировать любое поведение, сейчас сидел на ржавом заднем дворе и не понимал ровным счётом ничего. — Sei un enigma, Jeon, — сказал он в пустоту. — Ты — загадка, Чон. И я устал тебя разгадывать. Но он не уходил. Сидел и ждал. Потому что где-то глубоко, под обломками гордости, ещё теплилась надежда.

***

День пятнадцатый Чонгук перестал приходить на задний двор. Совсем. Юнги сидел один — день за днём, вечер за вечером. Курил, считал сигареты (двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь), пил остывший кофе и смотрел на пустую дорожку. Фонарь снова начал мигать. Ветер стал холоднее. Снег ложился на ржавые перила и не таял. Он пробовал звонить. Один раз. На десятый день. Телефон гудел долго, а потом сбросился. Не автоответчик — именно сбросился. Юнги услышал короткий гудок и понял: Чонгук нажал «отклонить». Сам. Живой. Отклонил вызов. Это было даже хуже, чем неизвестность. Хуже, чем когда он пропал после ранения. Тогда Юнги хотя бы знал, что он в больнице, что он хочет вернуться, что он передаёт через Хосока свои корявые итальянские фразы. А теперь — тишина. Полная, абсолютная, ледяная тишина. Юнги перестал звонить после этого. Удалил номер Чонгука из избранных. Спрятал переписку в архив. Сделал вид, что ему всё равно. Он был хорош в этом — делать вид. Три года психфака научили его носить маски. Но внутри, под маской, что-то умирало. Медленно, мучительно, необратимо.

***

День двадцатый. Столовая, 12:43 Чонгук сидел один за дальним столиком и ковырялся в тарелке с рамёном. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только лечь и не вставать. Но он не мог. Он должен был держаться. Должен был ходить на пары, делать вид, что всё в порядке, и не смотреть в сторону заднего двора. Плечо зажило почти полностью — только тонкий шрам остался, стянутый свежей розовой кожей. Врач сказал, что через месяц можно будет нагружать руку. Чонгук не думал о руке. Он думал о другом. О De Luca. Об отце. О телефонном разговоре, который случился три недели назад — разговоре, от которого у него земля ушла из-под ног. «Они знают о мальчике, — сказал отец в трубку. По-немецки, как всегда, когда дело касалось серьёзных вещей. — Sie wissen von dem Jungen. De Luca. Они следят за тобой. За твоими друзьями. За психологом. Они сказали: если ты продолжишь в том же духе, они нанесут удар. Не по тебе. По тем, кто тебе дорог». «Что им нужно?» — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри всё холодеет. «Они хотят, чтобы ты работал на них полностью. Не как курьер — как член семьи. Vollmitglied. Полное членство. С клятвой. С обязательствами. Пока ты этого не сделаешь, твои люди в опасности». Чонгук помнил, как стоял у окна в своей квартире и смотрел на ночной город. Помнил, как дрожала рука, сжимающая телефон. Помнил, как внутри что-то ломалось — окончательно, бесповоротно. «Я согласен», — сказал он тогда. «Хорошо. Gut. Тогда ты сделаешь вот что: ты отдалишься от них. От всех. От друзей. От мальчика. De Luca должны видеть, что ты серьёзен. Что ты порвал с прошлой жизнью. Иначе они не поверят». «Надолго?» «Пока они не успокоятся. Месяц. Может, больше. Ты должен быть холоден. Ты должен быть один. Du musst allein sein. Таковы правила». Чонгук сжал зубы и согласился. Потому что выбора не было. Потому что если бы он отказался — De Luca могли прийти за Юнги. За Хосоком. За Тэхёном. За Чимином. За всеми. А этого он бы не пережил. И теперь он сидел в столовой, ковырял рамён и чувствовал себя последней тварью на свете. Потому что в двадцати метрах от него, через три столика, сидел Юнги — один, с чашкой нетронутого кофе, и смотрел в окно. Чонгук не смотрел на него. Не имел права. Но краем глаза всё равно видел: похудел. Под глазами — тени. Пальцы, держащие чашку, дрожат сильнее обычного. — Прости, — прошептал Чонгук одними губами. — Es tut mir leid. Прости. Я делаю это ради тебя. Но вслух не сказал ничего. Взял поднос, встал и ушёл. Юнги проводил его взглядом — долгим, тяжёлым, полным того, что он никогда бы не произнёс вслух. И закурил прямо в столовой, игнорируя возмущённые взгляды. Ему было плевать.

***

День двадцать третий. Коридор перед аудиторией, 14:10 Хосок не выдержал. Он поймал Чонгука в коридоре после пары по стратегическому менеджменту и буквально прижал к стене — насколько это было возможно с его хрупкой танцевальной фигурой и стальными мышцами Чонгука. — Стоять, — сказал он, и в его голосе не было обычной искры. Только сталь. — Ты объяснишь мне, что происходит. Сейчас. Без отмазок. Без «всё нормально». Прямо. Здесь. Что. Случилось. Чонгук посмотрел на него — и впервые за три недели Хосок увидел не ледяную маску, а что-то другое. Усталость. Боль. Отчаяние, спрятанное глубоко-глубоко под слоем безразличия. — Отвали, Хоби, — сказал Чонгук, но голос дрогнул. — Пожалуйста. Просто отвали. — Нет. — Хосок не двинулся с места. — Ты мой друг. Я твой друг. Ты не имеешь права меня отталкивать. — Имею. — Почему?! — Потому что De Luca следят за вами! — вырвалось у Чонгука. Он тут же осёкся, оглянулся по сторонам — не слышал ли кто. Но коридор был пуст. Только они двое. Хосок замер. Его рука, державшая Чонгука за куртку, ослабла. — Что? — De Luca, — повторил Чонгук тише, с трудом выталкивая слова. — Они знают о вас. Обо всех. О тебе, о Тэхёне, о Чимине, о Намджуне. Об… — он запнулся, — …о Юнги. Они сказали: если я не отойду от вас, если я не стану одним из них, они ударят. По вам. По нему. Хосок слушал, не перебивая, и лицо его становилось всё бледнее. — Ты поэтому… — начал он. — Да. Поэтому. Я должен быть холодным. Я должен быть один. Мне нужно, чтобы они поверили, что вы для меня — ничто. Только тогда они оставят вас в покое. — Но это же, блять, пиздец, — выдохнул Хосок. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Юнги сходит с ума! Ты бы видел его — он стал тенью! Он курит, как чёртов паровоз, он не ест, не спит, он… — Я знаю! — Чонгук ударил кулаком по стене — здоровой рукой, но всё равно поморщился. — Я знаю. Я вижу его. Каждый день. И я ничего не могу сделать. Ich kann nichts tun. Потому что если я подойду к нему — если я хоть слово скажу, — его могут убить. Хосок молчал. Потом медленно, очень медленно опустил руку и отошёл на шаг. — Почему ты не сказал нам раньше? Мы могли бы помочь. — Как? Как, Хоби? Ты умеешь воевать с мафией? Тэхён — бывший спецназовец? Чимин тайно владеет боевыми искусствами? Мы — просто студенты. А они — убийцы. Реальные, блять, убийцы, у которых есть оружие и никаких принципов. Единственное, что я могу сделать, — это держаться от вас подальше. И я это делаю. Ради вас. Хосок закрыл глаза, глубоко вздохнул и потёр переносицу. Когда он заговорил снова, его голос звучал спокойнее. — Сколько это продлится? — Не знаю. Месяц. Может, больше. Отец пытается уладить вопрос. Он ведёт переговоры с другими семьями. Если кто-то из них встанет на нашу сторону — De Luca отступят. Но пока… — Пока ты будешь играть в ледяного придурка, а мы — делать вид, что ненавидим тебя. — Да. — Чонгук криво усмехнулся. — Ты быстро схватываешь. — Я танцор, а не идиот, — Хосок сунул руки в карманы. — Ладно. Я понял. Я… — он замялся, — …постараюсь объяснить парням. Без деталей. Просто скажу, что у тебя серьёзные проблемы и тебе нужно побыть одному. Но Юнги… — Юнги ничего не говори. — Голос Чонгука стал жёстким. — Вообще ничего. Если он узнает правду, он захочет помочь. Ты его знаешь: он полезет в самое пекло, думая, что его клинический анализ спасёт ситуацию. И тогда De Luca точно до него доберутся. — Но он страдает, Гук. Реально страдает. Он думает, что ты его бросил. Чонгук опустил голову. Пальцы сжались в кулаки. — Пусть лучше так, — сказал он глухо. — Пусть лучше он думает, что я мудак. Чем лежит в земле. Хосок долго смотрел на него. Потом кивнул — тяжело, но осознанно. — Хорошо. Я ничего ему не скажу. Но когда всё это закончится… — Когда всё закончится, — перебил Чонгук, — я упаду перед ним на колени и буду просить прощения. День. Неделю. Месяц. Столько, сколько потребуется. So lange es nötig ist. Но сейчас — я должен идти. Меня не должны видеть с тобой. Он развернулся и пошёл прочь. Хосок смотрел ему вслед — на эту широкую спину в кожаной куртке, на уставшие плечи, на левую руку, которая всё ещё висела чуть неестественно, — и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Дурак, — прошептал он в пустоту. — Благородный, самоотверженный дурак. Но в этом был весь Чонгук. И Хосок любил его именно таким.

***

День тридцатый. Задний двор, 19:00 Декабрь вступил в полную силу. Снег лежал на ржавых перилах, на пожарной лестнице, на перевёрнутом ящике, с которого кто-то заботливо стряхнул наледь. Юнги сидел на этом ящике уже тридцатый день подряд — или тридцать первый? он сбился. В одной руке дымилась сигарета (номер не важен), в другой лежал телефон с единственным сообщением от Хосока: «Он в порядке. Просто дай ему время». Что значило «в порядке»? Что значило «дай ему время»? Юнги не понимал. Он перестал понимать что-либо три недели назад, когда Чонгук прошёл мимо него в коридоре как мимо пустого места. Аналитический ум, которым он так гордился, пасовал перед этой ситуацией. Потому что тут нечего было анализировать. Тут была только боль. Тупая, ноющая, как зуб мудрости, который не можешь вырвать. — La speranza è l'ultima a morire, — прошептал он, глядя на мигающий фонарь. — Надежда умирает последней. Он сам не верил в это. Надежда уже умерла — где-то между десятым и пятнадцатым днём. То, что осталось, было просто инерцией. Привычкой приходить на задний двор. Привычкой ждать. Он докурил сигарету, затушил её о жестянку и спрятал окурок. Потом встал, отряхнул пальто от снега и в последний раз посмотрел на пустую дорожку. Чонгука не было. И, наверное, уже не будет. — Addio, mio idiota, — сказал Юнги тихо-тихо, почти шёпотом. — Прощай, мой идиот. Он ушёл. Снег кружился в свете фонаря, заметая следы. Ржавые перила скрипели под ветром. Задний двор опустел. А за углом, в тени пожарной лестницы, стоял человек в кожаной куртке и смотрел ему вслед. Он не плакал — Чон Чонгук не умел плакать. Но глаза у него были красные, а кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. — Ich werde zurückkommen, — прошептал он в снежную пустоту. — Я вернусь. Обязательно. Когда всё закончится. Когда ты будешь в безопасности. Das schwöre ich bei meinem Blut. Клянусь своей кровью. Снег падал на его плечи, на татуировку дракона, на свежий шрам под курткой. Где-то вдалеке завывал ветер. Где-то в окне четвёртого этажа горел свет. Чонгук смотрел на этот свет ещё долго — пока он не погас. А потом развернулся и ушёл в темноту. Один. Как и должен был. Потому что так было нужно. Потому что так было правильно. Потому что любовь — это не только объятия и поцелуи под мигающим фонарём. Иногда любовь — это уметь уйти. Уметь отпустить. Уметь стать врагом, чтобы остаться защитником. Но от этого было не легче. Ни ему. Ни Юнги. Никому.

***

День тридцать первый. Задний двор, 18:47 Юнги пришёл снова. Он сам не знал зачем. Может быть, по инерции — тело помнило дорогу лучше, чем разум. Может быть, из упрямства, которое он всегда считал недостатком других людей, но не своим. А может быть, из той самой глупой, иррациональной, унизительной надежды, которую он так ненавидел в других и теперь обнаружил в себе. Снег перестал. Ветер стих. Задний двор замер в неестественной, какой-то кладбищенской тишине. Только фонарь гудел и мигал, отбрасывая на снег рваные оранжевые пятна. Юнги сидел на ящике — уже очищенном от наледи (он сам очистил его утром, хотя мог бы просто не приходить), — и курил. Тридцать какую-то. Он давно перестал считать, и это, наверное, было самым красноречивым симптомом: Мин Юнги, человек-калькулятор, перестал считать. Он думал о Петрарке. Тот тоже страдал. Тоже любил недостижимую Лауру. Тоже писал сонеты в пустоту. Но у Петрарки хотя бы была поэзия — способ сублимировать боль во что-то прекрасное. У Юнги не было ничего. Только сигареты, кофе и этот чёртов задний двор, который стал для него чем-то вроде личного чистилища. — Purgatorio, — прошептал он, выпуская дым. — Чистилище. Я в чистилище. Он затушил сигарету, достал следующую — и замер. Шаги. Тяжёлые. Уверенные. До боли знакомые. Юнги не обернулся. Он слишком боялся, что это галлюцинация. Что никотин наконец-то добрался до его мозга и теперь показывает ему то, чего нет. Он замер с незажжённой сигаретой в пальцах и слушал, как шаги приближаются. Остановились. Прямо за спиной. — Привет, Скучный. Голос. Его голос. Низкий, с хрипотцой, с этой вечной полуулыбкой, которая слышалась даже в словах. У Юнги перехватило дыхание. Он не обернулся. — Тридцать один день, — сказал он в пустоту перед собой. — Ты не появлялся тридцать один день. — Я знаю. — Ты не звонил. Не писал. Проходил мимо меня в коридоре, как мимо стены. — Я знаю. — Ты отклонил мой звонок. Пауза. Долгая, мучительная. — Я знаю. Юнги наконец обернулся. Медленно, как в дурном сне. Чонгук стоял в двух шагах от него — в своей обычной кожаной куртке, с татуировкой дракона на шее, с руками, засунутыми в карманы. Но что-то в нём изменилось. Он похудел. Под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные. На скулах — жёсткая, нездоровая бледность. И взгляд… взгляд был не тот. Не наглый, не дерзкий, не с золотыми искорками. А уставший. Загнанный. Как у зверя, которого слишком долго травили. — Ты выглядишь как дерьмо, — сказал Юнги ровно. — Ты тоже, — ответил Чонгук, и на долю секунды в его глазах мелькнула тень улыбки. — Идеальная пара. Юнги не улыбнулся в ответ. Он встал, одёрнул пальто и подошёл к Чонгуку вплотную. Так близко, что мог видеть поры на его носу, трещинку на губе, биение жилки на виске. — Ты задолжал мне объяснение, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. — И я ждал его тридцать один день. Я не буду ждать тридцать второй. Чонгук выдержал его взгляд. Потом отвёл глаза — впервые за всё время их знакомства. Это было так не похоже на него, что Юнги на секунду растерялся. Чон Чонгук никогда не отводил глаз. Никогда. — Я не могу объяснить, — сказал Чонгук глухо. — Не можешь или не хочешь? — Не могу. Ich kann nicht. Правда не могу. — Тогда зачем ты пришёл? Чонгук молчал. Ветер трепал его волосы, швырял в лицо снежную крошку. Фонарь мигал, отбрасывая их тени на ржавые перила. Где-то вдалеке шумели машины, но здесь, на заднем дворе, время остановилось. — Я пришёл попрощаться, — сказал он наконец. У Юнги внутри что-то оборвалось. Он не показал этого — он слишком хорошо умел носить маски. Но где-то глубоко, под слоем льда, который он старательно наращивал все эти тридцать дней, что-то треснуло и осыпалось в пустоту. — Попрощаться, — повторил он бесцветно. — Ты пропадал месяц, игнорировал меня, игнорировал друзей, прошёл мимо меня десять раз как мимо незнакомца, а теперь пришёл — попрощаться. Очень в твоём стиле, Чон. — Юнги. — Нет. — Юнги поднял ладонь, останавливая его. — Ты слушал? Ты просил подождать. Ты обещал. Tornerò da te. Aspettami. Ты выучил эту фразу специально для меня. Ты целовал меня так, что я забывал, как дышать. Ты сказал, что я — единственное, что имеет значение. L'unica cosa. Помнишь? Чонгук закрыл глаза. Лицо его исказилось — болью, виной, чем-то, чему Юнги не мог подобрать название. — Помню, — выдохнул он. — Тогда что случилось? Объясни мне, идиоту. Я психолог. Я умею анализировать. Но я не могу проанализировать то, чего не понимаю. Ты меня бросил? Ты наигрался? Ты понял, что я слишком скучный для тебя? Что? Was? Che cosa? Скажи мне! Последние слова он почти выкрикнул — и осёкся, потрясённый собственной эмоциональностью. Он, Мин Юнги, который никогда не повышал голоса, только что сорвался на крик. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на него — и в этом взгляде было столько всего, что Юнги пошатнулся. — Ты не скучный, — сказал Чонгук. — Ты никогда не был скучным. Ты — лучшее, что случилось со мной за всю мою ёбаную жизнь. И именно поэтому я должен уйти. — Это не имеет смысла. — Знаю. Но это так. — Ты говоришь загадками! — Юнги схватил его за ворот куртки — так же, как в тот вечер, когда Чонгук вернулся после ранения. Только теперь в его жесте не было страсти. Только отчаяние. — Скажи мне правду! Ты должен мне правду, Чон Чонгук! За всё, что я пережил за этот месяц! За каждую сигарету, которую я выкурил здесь, ожидая тебя! За каждую ночь, когда я не спал, думая, что ты мёртв! Ты. Мне. Должен. Чонгук схватил его за запястья — крепко, но не грубо. Его руки, обычно горячие, сейчас были ледяными. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Ты хочешь правду? Ты её получишь. De Luca угрожают тебе. Они следят за всеми, кто мне дорог. За Хосоком, за Тэхёном, за Чимином, за Намджуном. Но в первую очередь — за тобой. Ты для них — рычаг давления. Если я не отойду от вас, если я не стану одним из них, они ударят. По тебе. Sie werden dich verletzen. Они причинят тебе боль. Юнги замер. Его руки, сжимавшие ворот куртки, ослабли. — Поэтому ты… — начал он. — Да. Поэтому. Я отталкивал вас, потому что это единственный способ защитить. Если они поверят, что вы для меня — ничто, они оставят вас в покое. Я должен был стать холодным. Я должен был стать мудаком. Я должен был сделать вид, что мне плевать. Es war die Hölle. Это был ад. Каждый день. Каждый раз, когда я проходил мимо тебя в коридоре, я хотел остановиться. Хотел схватить тебя, прижать к стене и никогда не отпускать. Но я не мог. Потому что они следят. Юнги отпустил его. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Его лицо, только что искажённое болью и гневом, стало пустым. Маска вернулась. — Ты должен был сказать мне, — произнёс он медленно, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду. — Ты должен был сказать мне сразу. А не играть в благородного идиота тридцать один день. — Если бы я сказал тебе, ты бы захотел помочь. Ты бы полез в это дерьмо. Я тебя знаю, Юнги. Ты бы начал анализировать, искать выход, договариваться. И они бы тебя убили. — Это моё решение. Моя жизнь. Ты не имел права решать за меня. — Имел. Ich hatte das Recht. Потому что твоя жизнь для меня важнее, чем моя собственная. Важнее, чем что-либо. Più importante di qualsiasi cosa. И я не мог рисковать. Юнги смотрел на него — долго, не мигая. Снег снова пошёл, ложась на их плечи, на волосы, на ресницы. Фонарь гудел. Где-то вдалеке завыла собака. А на заднем дворе, в маленьком пятачке вселенной, два человека стояли друг напротив друга, разделённые не расстоянием, а чем-то гораздо более страшным — правдой. — Ты говоришь, что защищал меня, — сказал наконец Юнги. — Но знаешь, что ты на самом деле сделал? Ты меня сломал. Ты заставил меня думать, что я — ошибка. Что я сам всё придумал. Что я недостаточно хорош для тебя. Ты заставил меня ненавидеть себя, Чонгук. — Юнги, я. — Тридцать один день я сидел здесь и курил, думая, что ты меня бросил. Тридцать один день я смотрел на пустую дорожку и чувствовал, как внутри всё умирает. Ты знаешь, что это такое — чувствовать себя ненужным, когда ты впервые в жизни позволил себе быть нужным кому-то? Чонгук молчал. Его лицо побелело. — Я выкурил четыреста сигарет за этот месяц, — продолжал Юнги, и его голос дрожал, но он не останавливался. — Четыреста. Я похудел на четыре килограмма. Я перестал спать. Я провалил промежуточный тест по клинической диагностике — впервые в жизни, Чонгук. Впервые. Я, Мин Юнги, который всегда был лучшим, провалил тест, потому что не мог думать ни о чём, кроме тебя. А ты в это время «защищал» меня. — Es tut mir leid, — прошептал Чонгук. — Мне жаль. Мне бесконечно жаль. — Жаль? — Юнги горько усмехнулся. — Этого недостаточно. — Что мне сделать? — голос Чонгука сорвался. — Скажи, что мне сделать, и я сделаю. Хочешь — я встану на колени. Хочешь — я уйду и не вернусь. Хочешь — я пойду к De Luca и скажу, чтобы они стреляли в меня, а не в тебя. Sag es mir. Скажи мне. Юнги посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. И увидел то, что пряталось за бравадой и жертвенностью: маленького мальчика, который всю жизнь решал всё сам, потому что никто не научил его просить о помощи. Который думал, что любовь — это защищать ценой собственного разрушения. Который был готов умереть за других, но не умел жить вместе с ними. И его гнев — его праведный, выстраданный, заслуженный гнев — вдруг уступил место чему-то другому. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты перестал быть героем-одиночкой, блять. Smettila di fare l'eroe solitario. Перестань. Я не девица в башне, которую нужно спасать. Я взрослый человек. Я твой… — он запнулся, подбирая слово, — …твой партнёр. Чонгук поднял глаза. В них стояли слёзы — впервые за всё время. Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози и наполовину немец, плакал. Беззвучно, скупо, одними глазами — но плакал. — Ты сказал «партнёр», — выдохнул он. — Я сказал. — Ты всё ещё мой? Юнги долго молчал. Смотрел на этого невозможного человека — красивого до пиздеца, харизматичного, дерзкого, с татуировкой дракона и шрамом на плече, — и чувствовал, как лёд, который он наращивал весь месяц, тает, превращаясь в горячую, почти обжигающую воду. — Sei il mio disastro, — сказал он наконец. — Ты моя катастрофа. — Это «да» или «нет»? — тихо спросил Чонгук. Юнги шагнул вперёд, схватил его за куртку и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. И не яростный, как раньше. Это был поцелуй, в котором было всё: боль тридцати одного дня, четыреста выкуренных сигарет, четыре потерянных килограмма, проваленный тест, бессонные ночи, страх, гнев, надежда и — под всем этим — любовь. Огромная. Настоящая. Та, которая не умирает, даже когда её пытаются убить. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Снег падал на их спутанные волосы, таял на горячих губах. — Это «да», — сказал Юнги, всё ещё держа его за куртку. — Но с условиями. — Любыми. Alle. Какими угодно. — Первое: ты больше никогда не принимаешь решения за нас обоих. Никогда. Если опасность — мы обсуждаем вместе. Если мафия — вместе. Если конец света — вместе. Понял? — Понял. — Второе: ты возвращаешься к друзьям. Они сходят с ума. Особенно Хосок. Он мне плешь проел сообщениями. Чонгук слабо улыбнулся. — Понял. Вернусь. Завтра же. — Третье. — Юнги замялся. — Третье. Ты прекращаешь этот цирк с De Luca. Я понимаю, что это сложно. Понимаю, что это твоя семья. Но я не буду сидеть и ждать, пока тебя снова подстрелят. Либо мы решаем эту проблему вместе, либо… либо ничего не будет. Чонгук взял его лицо в ладони. Большие, тёплые (уже тёплые, не ледяные) ладони. Заглянул в глаза. — Мы решим. Вместе. Zusammen. Я обещаю. Отец уже ведёт переговоры. Есть другие семьи — Росси, Феррари, — которые могут встать на нашу сторону. Если они поддержат нас, De Luca отступят. Это вопрос времени. Но теперь я буду держать тебя в курсе. Каждого шага. Jeden Schritt. Ты будешь знать всё. — Хорошо. — Юнги выдохнул, прикрывая глаза. — Это хорошо. Они стояли под мигающим фонарём, держа друг друга, и мир вокруг наконец-то переставал вращаться с бешеной скоростью. Снег шёл гуще — крупные, пушистые хлопья, как в рождественском фильме. Где-то в кампусе смеялись студенты. Где-то играла музыка. А здесь, на заднем дворе, две тени на снегу слились в одну. — Ti amo, — прошептал Юнги в его плечо. — Я люблю тебя. Даже когда ты идиот. — Ich liebe dich auch, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты называешь меня идиотом. — Особенно когда я называю тебя идиотом. — Особенно тогда. Они засмеялись — впервые за месяц. Смех получился рваным, с нервными нотками, но настоящим. Живым. Таким, каким смеются люди, только что пережившие шторм и выбравшиеся на берег. — Пойдём, — сказал Чонгук, беря его за руку. — Я отвезу тебя домой. — У тебя плечо всё ещё не восстановлено. — Плечо в порядке. А даже если нет — мне плевать. Я хочу, чтобы ты держался за меня. Сейчас и всегда. Jetzt und für immer. Сейчас и навсегда. — Это очень пафосно. — Я знаю. Я пафосный мудак. Но ты меня любишь. — К сожалению. Они пошли к парковке. Чёрный «Харлей» стоял на своём обычном месте, припорошённый снегом. Чонгук смахнул снег с сиденья, завёл мотор, и низкий утробный рык разорвал тишину кампуса. Юнги сел сзади, обхватил его за талию, прижался щекой к кожаной куртке. — Включи ту песню, — попросил он. — Какую? — The Weeknd. «The Hills». Ту, что играла в наш первый вечер. Чонгук улыбнулся, включил музыку, и первые аккорды заполнили пространство — мрачные, тягучие, чувственные. «Your man on the road, he doin' promo…» Байк рванул с места, и они понеслись сквозь декабрьский снег — быстрее, чем ветер, быстрее, чем страх, быстрее, чем весь этот дерьмовый месяц, оставшийся позади. Юнги прижимался к спине Чонгука и чувствовал, как внутри, под слоем льда, который почти растаял, разгорается пламя. Его пламя. Его человек. Его катастрофа. «I only call you when it's half past five, the only time that I'll be by your side…» — Куда мы едем?! — крикнул Юнги сквозь ветер. — К Хосоку и Тэхёну! — прокричал Чонгук в ответ. — Хватит с меня одиночества! Я хочу видеть друзей! Я хочу, чтобы все знали: ты — мой! И я — твой! Ich bin dein! Я твой! Юнги закатил глаза, но никто этого не увидел. А если бы и увидел — никто бы не поверил, что ледяной Мин Юнги улыбается, уткнувшись носом в чужую куртку, пахнущую бензином и табаком. — Ты невыносим, — сказал он, но ветер унёс его слова. Впрочем, Чонгук и так знал.

***

Квартира Тэхёна, 20:15 Они ввалились в комнату без стука — Чонгук, как всегда, без церемоний распахнул дверь ногой, таща за собой Юнги за руку. На диване подскочил Хосок, выронив пульт от телевизора. На подоконнике Тэхён от неожиданности пролил чай. Чимин, сидевший на полу с учебником по хореографии, уставился на них круглыми глазами. Намджун, как ни странно, просто отложил книгу, будто ждал именно этого. — Блять, — выдохнул Хосок, поднимаясь. — Вы… — Мы вместе, — объявил Чонгук, притягивая Юнги к себе за плечи. — И мне нужно вам кое-что рассказать. Всем. Про De Luca, про отца, про пулю и про то, почему я был мудаком последний месяц. Но сначала… Он повернулся к Юнги и поцеловал его — при всех, не стесняясь, не прячась. Юнги ответил, и это было лучшее публичное заявление, которое он когда-либо делал. — Фу, — сказал Тэхён, но улыбнулся. — Наконец-то! — воскликнул Чимин, хлопая в ладоши. — Я знал, — спокойно заметил Намджун. — Вы слишком громко ссорились. Хосок просто подошёл и обнял обоих разом — крепко, до хруста. И Чонгук, который месяц не позволял себе даже смотреть в сторону друзей, наконец-то выдохнул. — Es ist vorbei, — сказал он в плечо Хосока. — Всё кончилось. Ну, почти. — Рассказывай, — потребовал Тэхён, жестом приглашая всех садиться. — Всё. С самого начала. Чонгук сел, и Юнги сел рядом — их плечи соприкасались, их пальцы переплелись. И Чонгук начал говорить. Про угрозы De Luca. Про требование «полного членства». Про разговор с отцом. Про то, как он должен был оттолкнуть всех, чтобы защитить. Про то, как каждый день проходил мимо Юнги в коридоре и чувствовал себя последней тварью на земле. Про то, как Хосок прижал его к стене и выбил признание. Про то, как Юнги сегодня на заднем дворе сказал: «Ты мне должен». Он говорил долго. Друзья слушали, не перебивая. И когда он закончил, в комнате повисла тишина. — Это пиздец, — резюмировал Хосок. — Это мафия, — пожал плечами Тэхён. — У них свои правила. — Но мы же их не нарушим? — спросил Чимин. — Если вы будете вместе открыто… — Отец говорит, что ситуация меняется, — ответил Чонгук. — Семья Росси, старая флорентийская династия, предложила альянс. Если они встанут на нашу сторону, у De Luca не хватит сил для войны. Они отступят. Это вопрос времени. — Значит, ты всё ещё в опасности? — тихо спросил Чимин. — Мы все, — честно сказал Чонгук. — Пока De Luca не уберутся обратно в свой Неаполь. Но я больше не буду делать вид, что вас не существует. Хватит. Я пытался быть героем — и чуть не потерял всё. Теперь я буду просто человеком. С друзьями. С партнёром. Mit meinem Partner. Он сжал руку Юнги, и тот ответил на пожатие. — Insieme, — сказал Юнги. — Вместе. — Zusammen, — повторил Чонгук. — Вместе. Они просидели до глубокой ночи — обсуждали, спорили, строили планы. Чимин предложил систему кодовых слов на случай опасности. Намджун взялся изучить историю конфликта между семьями. Тэхён молча налил всем чаю, а Хосок просто сидел рядом с Чонгуком и время от времени пихал его в бок — просто чтобы убедиться, что он настоящий. Когда они наконец разошлись, было за полночь. Чонгук и Юнги вышли на заснеженную парковку, держась за руки. — Ты как? — спросил Чонгук тихо. — Устал, — честно ответил Юнги. — Но это хорошая усталость. Как после долгого дня. Ты? — Я… — Чонгук запнулся, глядя на падающий снег, — …я чувствую, что снова могу дышать. Весь этот месяц я задыхался. А теперь — дышу. Ich atme wieder. Снова дышу. Юнги кивнул, притянул его к себе и поцеловал — медленно, нежно, как будто у них было всё время мира. — Non sparire più, — прошептал он в его губы. — Больше не исчезай. — Nie wieder, — ответил Чонгук. — Никогда больше. Снег падал на их плечи, на сплетённые руки, на два сердца, которые бились в унисон. Где-то вдалеке шумел ночной город. Где-то в кампусе гасли последние окна. А на парковке у общежития два человека стояли, обнявшись, и не хотели расходиться — потому что месяц разлуки был слишком долгим, а ночь была слишком короткой. — Останешься у меня? — спросил Юнги. — А можно? У тебя же сосед — Чимин. — Чимин сегодня у Намджуна. И, кажется, не вернётся. Чонгук ухмыльнулся — впервые за месяц той самой наглой ухмылкой, от которой у Юнги всегда подгибались колени. — Тогда конечно. Я останусь. Ich bleibe. Я остаюсь. Они пошли в общежитие — пешком, не спеша, по хрустящему снегу. В комнате Юнги было темно, пахло табаком и мятой — привычный запах, который Чонгук полюбил с первой встречи. Он снял куртку, оставшись в футболке — шрам на плече розовел свежей кожей. Юнги коснулся его кончиками пальцев, едва ощутимо. — Я так испугался тогда, — сказал он тихо. — Когда узнал, что в тебя стреляли. — Я знаю. Прости. — Перестань извиняться. Просто живи. — Живу. — Чонгук притянул его к себе, укладывая на кровать. — Живу и буду жить. Ради тебя. Für dich. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Снег стучался в окно. Где-то на столе дымилась забытая сигарета. А два человека, прошедшие через месяц ада, наконец-то были вместе. Не в безопасности — до безопасности ещё далеко. Не в покое — покой им только снился. Но вместе. И пока этого было достаточно. — Sei la mia ancora, — прошептал Юнги, засыпая. — Ты мой якорь. — Und du bist mein Zuhause, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — А ты — мой дом. Ночь накрыла кампус тишиной. Снег заметал следы на заднем дворе. Фонарь наконец-то перестал мигать и загорелся ровно. А где-то в Неаполе, в старом палаццо, семья De Luca получала донесение: сделка с Росси состоялась, альянс заключён, и молодой Штайнмайер теперь под защитой не только отца, но и всей флорентийской сети. Война ещё не закончилась. Но битва была выиграна. И Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози и наполовину немец, впервые за долгое время спал спокойно — потому что рядом с ним, свернувшись калачиком под боком, лежал скучный психолог с итальянским вайбом, который курил слишком много, любил слишком сильно и был его. Полностью и навсегда. Destino.