Destino

Они не пошли к друзьям сразу. Чонгук поймал взгляд Юнги — тот самый, короткий, брошенный исподлобья, когда дым от первой за полгода совместной сигареты ещё не растаял в июньском воздухе, — и понял без слов: не сейчас. Сначала — они. Сначала — разговор. Сначала — всё то, что копилось, гноилось, рвалось наружу все эти бесконечные месяцы. Юнги затушил сигарету о жестянку, спрятал окурок — привычка, от которой он так и не избавился, — и молча взял Чонгука за руку. Не за запястье, не за локоть — за ладонь. Пальцы у него были холодные, как всегда, но хватка — крепкая, почти судорожная. Чонгук сжал их в ответ, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Не до конца — до конца ещё далеко, — но отпускает. Они шли через кампус молча. Вишни роняли последние лепестки, и те кружились в свете фонарей, как запоздалый снег. Парочки на скамейках, смех из открытых окон общежития, далёкая музыка — всё это существовало где-то на периферии, не проникая в их собственный, отдельный мир. Мир, который только что начал собираться заново из осколков. Комната Юнги встретила их тишиной и запахом табака, смешанного с чем-то цитрусовым — одеколон, которым Юнги пользовался всё это время, чтобы хоть как-то напоминать себе, что он ещё жив. Чимина не было — он давно переехал к Намджуну. Кровать была застелена с почти армейской аккуратностью, книги сложены стопками, на столе — остывший кофе и раскрытый томик Петрарки. Чонгук заметил его и что-то дрогнуло в груди. — Ты всё ещё читаешь его, — сказал он негромко. — А ты всё ещё замечаешь, — ответил Юнги, закрывая дверь. Они остались одни. Впервые за полгода. Дверь отсекла шум коридора, окно было приоткрыто, и лёгкий июньский ветер шевелил занавески. Юнги прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди, и посмотрел на Чонгука тем самым взглядом — анализирующим, острым, проникающим под кожу. — Рассказывай, — сказал он ровно. — Всё. С самого начала. С того вечера в баре. Я хочу знать. Чонгук стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы куртки, и чувствовал себя так, будто его поставили перед трибуналом. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал, что Юнги не примет простого «прости». Но знать и быть готовым — разные вещи. — Ты уверен? — спросил он хрипло. — Это долгая история. И дерьмовая. — У меня было полгода, чтобы приготовиться, — ответил Юнги. — И полгода, чтобы забыть твой голос. Не получилось. Так что рассказывай. Чонгук вздохнул, стянул куртку, бросил её на стул и сел на край кровати. Плечи опустились — усталые, напряжённые. Шрам на правом плече, заживший, но всё ещё розовый, выглядывал из-под рукава футболки. — После того, как Намджуна избили, я… я сорвался, — начал он глухо. — Я понял, что De Luca не остановятся. Что они будут бить по вам, пока я рядом. По одному. Тэхён, Хосок, Чимин… ты. Особенно ты. Ты был самым уязвимым, потому что ты был для меня всем. Du warst alles für mich. И я знал: если они доберутся до тебя, я этого не переживу. Юнги слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели. — Я не мог просто исчезнуть, — продолжал Чонгук. — Вы бы начали искать. Особенно ты. Ты бы полез в это дерьмо, начал бы анализировать, договариваться, и они бы тебя убили. Поэтому я решил сделать так, чтобы вы сами меня возненавидели. Чтобы вы не искали. Чтобы вы забыли. — Он горько усмехнулся. — Я думал, что если я стану для вас мудаком, вы отвернётесь и будете в безопасности. И я… я сделал это. Сказал те слова в баре. Поцеловал ту девушку. — Я помню, — тихо сказал Юнги. — Я тоже. Каждую секунду помню. Меня тошнило от себя. Я чистил зубы по три раза в день, но вкус этого поцелуя… он не уходил. — Чонгук поднял глаза, и в них стояла такая мука, что Юнги на секунду забыл, как дышать. — А потом я забрал документы и уехал в Неаполь. Думал, что если погружусь в их мир, стану одним из них, то смогу контролировать ситуацию изнутри. Но это был ад. Die Hölle. Каждый день. Я смотрел на море и думал только о тебе. О том, как ты сидишь на заднем дворе и куришь свои сигареты. Ждёшь. Или уже не ждёшь. — Я ждал, — сказал Юнги, и его голос дал первую трещину. — Первые два месяца — ждал. Потом перестал. Потом снова начал. — Прости. — Чонгук сжал кулаки, лежащие на коленях. — Es tut mir leid. Mi dispiace. Я знаю, что «прости» недостаточно. Что я растоптал всё, что у нас было. Что я не имею права просить. Но я здесь. И я больше никогда… — Замолчи. Юнги оттолкнулся от двери и в три шага пересёк комнату. Остановился прямо перед Чонгуком, глядя на него сверху вниз. — Ты идиот, — сказал он, но уже без холода. — Ты думал, что я не пойму? Ты думал, я не вижу, когда ты лжёшь? Я психолог, Чонгук. Я анализирую поведение. Твоя игра в баре была такой фальшивой, что её раскусил бы даже первокурсник. Ты переигрывал. Ты смотрел на меня, как побитая собака, которая пытается рычать. Я знал, что ты лжёшь. Знал с первой минуты. — Голос Юнги начал подниматься, теряя обычную ровность. — Но знаешь, что было самое страшное? Не то, что ты сказал. Не то, что ты поцеловал её. А то, что ты не дал мне выбора. Ты решил за нас обоих. Ты отнял у меня право быть с тобой в этом дерьме. Ты снова сделал всё один. Da solo. Как будто я — пустое место. — Ты не пустое место! — Чонгук вскочил, и теперь они стояли лицом к лицу, почти касаясь друг друга. — Ты — единственное, ради чего я вообще дышал эти полгода! Ты — причина, по которой я не спрыгнул с балкона в Неаполе, хотя хотелось! Я думал о тебе каждую секунду. Ogni secondo. Каждую. Ты снился мне. Твой запах, твой голос, твоё «Скучный» это дурацкое… я слышал его в голове, когда засыпал. — Тогда почему? — Юнги почти выкрикнул, и его глаза — тёмные, бездонные — блестели от слёз, которые он отказывался проливать. — Почему ты просто не сказал мне правду? Почему не дал мне шанса решить самому? — Потому что я боялся! — взорвался Чонгук. — Я, блять, боялся, Юнги! Ich hatte Angst. До усрачки боялся! Когда я увидел Намджуна на больничной койке, я представил тебя. Твоё лицо. Твои руки в крови. Твой голос, который замолкает навсегда. И я понял: я лучше умру, лучше стану для тебя врагом, лучше потеряю тебя навсегда, чем увижу тебя мёртвым. Понимаешь? Лучше. Потеряю. Чем. Увижу. Мёртвым. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тишина — только ветер шевелил занавески да где-то вдалеке смеялись студенты, не подозревавшие, что в двадцати метрах от них рушатся и восстают из пепла целые миры. Юнги смотрел на него. По его щеке скатилась слеза — одна-единственная, но она стоила тысячи слов. Он не вытирал её. — Sei un bastardo, — прошептал он наконец. — Ты ублюдок. Ты не имел права. — Знаю, — выдохнул Чонгук, опуская голову. — Я всё знаю. — Но я тоже не имел права. Чонгук поднял глаза. Юнги шагнул ближе, положил ладонь на его щёку — туда, где дрожала жилка, — и заставил посмотреть на себя. — Я должен был догадаться раньше. Должен был понять, что ты не мог иначе. Ты — саморазрушительный, героический, благородный придурок. — Его губы дрогнули в слабой, болезненной улыбке. — И я люблю тебя именно таким. Ti amo, idiota. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда ты делаешь всё неправильно. Даже когда ты целуешь каких-то девок, чтобы меня «защитить». — Я не буду больше, — прошептал Чонгук, прижимаясь щекой к его ладони. — Никогда. Nie wieder. Клянусь. — Будешь, — спокойно возразил Юнги. — Ты не умеешь по-другому. Но теперь мы будем делать это вместе. Ты и я. Du und ich. Tu ed io. Если мафия — то вместе. Если конец света — то вместе. Если снова кто-то будет угрожать — мы решаем вместе. Ты перестаёшь быть героем-одиночкой. Иначе я лично тебя убью. И на этот раз — без права на воскрешение. Чонгук издал звук — что-то среднее между смехом и рыданием, — и притянул Юнги к себе. Крепко. До хруста. Зарылся лицом в его волосы, пахнущие табаком и цитрусом, и почувствовал, как последний лёд внутри ломается и тает. — Ich liebe dich, — шептал он, целуя его в макушку. — Ti amo. Saranghae. На всех языках. Ты — мой дом. Mein Zuhause. La mia casa. — La mia àncora, — тихо ответил Юнги, прижимаясь к нему всем телом. — Ты мой якорь. Они стояли так долго — минуту, две, вечность, — пока дыхание не выровнялось, пока дрожь не ушла, пока мир за окном не перестал казаться враждебным. А потом Юнги отстранился — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Чонгука, — и сказал то, чего не говорил никогда: — Я хочу тебя. Сейчас. После всего. Я не хочу больше ждать. Non voglio più aspettare.

***

Чонгук замер. Его руки, лежавшие на талии Юнги, дрогнули. — Ты уверен? — спросил он хрипло, и его голос прозвучал ниже обычного — так низко, что Юнги почувствовал вибрацию кожей. — Я не тороплю. Мы можем просто лечь, просто быть рядом. Я не… — Чонгук. — Юнги прижал палец к его губам. — Заткнись. Stai zitto. Я ждал этого полгода. Я прокручивал в голове каждое наше прикосновение. Я думал, что больше никогда тебя не увижу. А теперь ты здесь — живой, настоящий, тёплый. И если ты сейчас скажешь хоть слово про «торопиться», я за себя не ручаюсь. Чонгук медленно убрал его палец и накрыл губы Юнги своими. Поцелуй был не таким, как час назад на заднем дворе. Тот был вспышкой, взрывом, электрическим разрядом, прошившим насквозь. Этот был другим — медленным, глубоким, дышащим. Чонгук целовал его так, будто у них было всё время мира. Будто не было этих шести месяцев. Будто он пытался заново выучить вкус его губ, их форму, их податливость. Юнги отвечал — не менее жадно, но более сдержанно, с той особенной интенсивностью, которая всегда отличала его от других. Его пальцы запутались в волосах Чонгука, отросших за время разлуки, потянули — не больно, но требовательно. Чонгук застонал в поцелуй, прижимая Юнги ближе, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение. — Я мечтал об этом, — выдохнул он между поцелуями, спускаясь губами к шее Юнги. — Каждую ночь в Неаполе. Jede Nacht. Твоя шея. Твой запах. То, как ты дышишь, когда я целую тебя вот здесь. — Он коснулся губами места за ухом, и Юнги вздрогнул, закусив губу. — Не останавливайся, — прошептал он. — Non fermarti. Чонгук и не думал останавливаться. Он раздевал Юнги медленно, словно боясь спугнуть. Водолазка полетела на пол, за ней — рубашка Чонгука. Кожа к коже, горячая к прохладной. Юнги всё ещё был бледным, с голубоватыми тенями на запястьях и ключицах, но под пальцами Чонгука его тело оживало, покрывалось мурашками, откликалось на каждое касание. — Ты похудел, — сказал Чонгук, проводя ладонью по его рёбрам. — Du hast abgenommen. — Ты тоже, — ответил Юнги, касаясь шрама на его плече. — Но это… это красиво. Ты красивый. До пиздеца. Я, кажется, никогда тебе этого не говорил. — Не говорил. Но я знал. — Чонгук ухмыльнулся, и в его глазах наконец-то мелькнули те самые золотые искорки. — Самовлюблённый мудак. — Твой самовлюблённый мудак. Они легли на кровать — узкую, общежитскую, слишком маленькую для двоих, но им было плевать. Чонгук навис над Юнги, опираясь на локти, и просто смотрел на него — долго, жадно, запоминая каждую деталь: острые скулы, припухшие от поцелуев губы, тёмные глаза, которые сейчас, в полумраке комнаты, казались почти чёрными. — Sei così bello, — прошептал он, и его итальянский, как всегда, хромал, но Юнги не поправлял. — Ты такой красивый. — Anche tu, — ответил Юнги, притягивая его к себе. — Ты тоже. То, что было дальше, не походило на секс. Это было что-то большее — ритуал, возвращение, разговор без слов. Чонгук целовал каждый позвонок, каждое ребро, каждый шрам, которых у Юнги не было, но которые он всё равно искал. Юнги отвечал тем же — его пальцы скользили по татуировке дракона, по свежему шраму на плече, по напряжённым мышцам спины, и каждое прикосновение было признанием. Когда Чонгук вошёл в него — медленно, осторожно, с той бережностью, которой Юнги никогда не ожидал от этого дерзкого байкера, — Юнги зажмурился, чувствуя, как из глаз всё-таки выкатываются слёзы. Не от боли — от облегчения. От того, что этот момент наконец настал. От того, что они оба живы. От того, что всё кончилось. — Не закрывай глаза, — прошептал Чонгук, стирая слёзы с его щёк. — Смотри на меня. Sieh mich an. Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Юнги открыл глаза. Их взгляды встретились, и мир за окном перестал существовать. Не было ни мафии, ни разлуки, ни боли. Только они — двое, сплетённые в одно целое, двигающиеся в одном ритме. Ритм ускорялся. Дыхание становилось рваным. Чонгук шептал что-то на немецком — неразборчивое, хриплое, бессвязное. Юнги отвечал на итальянском — срывающимся голосом, с придыханием, которое сводило Чонгука с ума. Их пальцы сплелись, их сердца колотились в унисон, и где-то на грани сознания билась одна-единственная мысль: наконец-то. — Vieni con me, — выдохнул Юнги, и его тело выгнулось навстречу последнему движению. — Кончи со мной. И Чонгук кончил — с его именем на губах, с его телом под собой, с ощущением, что он наконец-то вернулся домой.

***

Потом они лежали в темноте, и кровать была слишком узкой, но никто не жаловался. Чонгук прижимал Юнги к себе, уткнувшись носом в его затылок, а Юнги курил — двадцатую за день, кажется, хотя он снова сбился со счёта, — и выпускал дым в приоткрытое окно. В комнате пахло табаком, потом и чем-то ещё — тем, что пахнет только тогда, когда двое любят друг друга. — Знаешь, — заговорил Юнги тихо, — я думал об этом. В те месяцы, когда тебя не было. Думал, что если ты вернёшься, я тебя убью. Или ты меня. Или мы будем просто сидеть и молчать. Но это… — Он затянулся. — Это лучше. Molto meglio. — Лучше, — согласился Чонгук, целуя его в плечо. — Viel besser. — Я всё ещё злюсь, — сказал Юнги, стряхивая пепел в жестянку на подоконнике. — За тот поцелуй в баре. За то, что ты не дал мне выбора. За эти полгода. Но я… — он сделал паузу, подбирая слова, — я прощаю тебя. Ti perdono. Чонгук замер. Потом приподнялся на локте и заглянул в его лицо. — Правда? — Правда. — Юнги повернулся к нему и мягко поцеловал в губы. — Ты вернулся. Это всё, что имеет значение. Questo è tutto ciò che conta. — Ich verdiene dich nicht, — прошептал Чонгук. — Я тебя не заслуживаю. — Заслуживаешь, — отрезал Юнги. — А теперь перестань ныть и дай мне докурить. Чонгук рассмеялся — тихо, устало, счастливо — и снова уткнулся в его плечо. За окном занимался рассвет. Где-то в кампусе просыпались первые птицы. Где-то в Неаполе Везувий курился в предрассветной дымке. А в маленькой комнате общежития два человека, прошедшие через ад, наконец-то нашли покой. — La vita comincia adesso, — сказал Юнги, гася сигарету. — Жизнь начинается сейчас. — Zusammen, — добавил Чонгук. — Вместе. — Вместе, — согласился Юнги. И они заснули — впервые за полгода — глубоким, спокойным сном, в котором не было ни кошмаров, ни выстрелов, ни разлук. Только тепло. Только дом. Только они.

***

Солнце пробилось сквозь неплотно задёрнутые шторы и легло золотой полосой поперёк кровати. Узкой, общежитской, безбожно скрипучей — той самой, на которой они вчера, забыв обо всём, уснули вповалку, сплетённые, как два корня одного дерева. Чонгук проснулся первым — оттого, что левая рука затекла и он не чувствовал пальцев. Он и не думал их разжимать. Юнги лежал, уткнувшись носом ему в плечо, и тихо, размеренно дышал во сне. Чонгук смотрел на него, на то, как ресницы отбрасывают крошечные тени на бледные скулы, как губы чуть приоткрыты, как волосы растрёпаны и пахнут табаком — его родной, незаменимый запах, — и чувствовал, как в груди разливается что-то горячее, огромное, почти пугающее своей интенсивностью. Счастье. Вот так, оказывается, оно выглядит. Не грандиозные жесты, не клятвы под фонарём, не спасение от мафии — а тихое утро, когда любимый человек спит у тебя на плече и пускает слюни на твою футболку. Юнги пошевелился. Веки дрогнули, и через секунду на Чонгука уставились два тёмных, ещё затуманенных сном глаза. — Ты пялишься, — констатировал он хриплым со сна голосом. — Ага. Уже минут десять. У тебя слюни на моей футболке. — Это не слюни. Это конденсат от твоего горячего тела, — Юнги потянулся, хрустнув позвонками, и сел. Простыня сползла с его плеча, обнажая ключицы и россыпь вчерашних засосов — багровых, свежих, ещё не успевших посинеть. Чонгук уставился на них с откровенным собственническим удовольствием. — Чонгук, перестань смотреть на меня как кот на сметану. — Не могу. Ты красивый. Verdammt schön. Особенно вот здесь. Он коснулся пальцем отметины на шее Юнги, и тот вздрогнул — не от холода, нет, от чего-то другого. Глаза у него потемнели, зрачки расширились — Чонгук уже знал этот взгляд, он означал только одно. — Уже?! — Чонгук ухмыльнулся, приподнимаясь на локте. — Скучный, мы же час назад… — Полтора, — поправил Юнги, закуривая. — И да. Уже. У меня было полгода без тебя. Восполняю. — Чёрт, — Чонгук рассмеялся и откинулся на подушку, заложив руки за голову. — И вот это тот самый парень, который в первую нашу встречу смотрел на меня как на пустое место? — Ты и был пустым местом, — Юнги выпустил дым в потолок. — Но громким. И настойчивым. И с хорошим телом. Это подкупило. — Ого! — Чонгук сел, разворачиваясь к нему. — Скучный шутит пошло? Это что-то новенькое. — Я не шучу. Я констатирую факты. Твое тело — анатомически привлекательный объект. — Анатомически привлекательный объект, блять. — Чонгук заржал, закидывая голову. — Ты в постели говоришь «анатомически привлекательный объект»? Я ахуеваю с тебя, Мин Юнги. — Привыкай, — Юнги затушил сигарету, протянул руку к тумбочке и вдруг надел очки. Простые, в тонкой чёрной оправе, которые он носил, когда читал или работал за компьютером. Надел и повернулся к Чонгуку. И Чонгук завис. Это не было секретом — ну, почти. Юнги знал. Знал уже давно, ещё до разлуки, когда случайно поймал взгляд Чонгука на себе в библиотеке. Тот сидел напротив, делал вид, что читает конспект, но на самом деле пялился на Юнги поверх страницы — на то, как он в очках, с зачёсанными назад волосами и сосредоточенным лицом выписывает что-то из учебника. У Чонгука тогда так очевидно перехватило дыхание, что Юнги чуть не рассмеялся в голос. С тех пор он пользовался этим знанием избирательно. Дозированно. Как оружием. — Твою мать, — выдохнул Чонгук, и его голос сел на пол-октавы ниже. — Ты специально. — Что — специально? — невинно спросил Юнги, поправляя очки на переносице. — Я просто хочу почитать. Петрарка, кажется, остался на тумбочке. — Врёшь. Ты знаешь, что ты делаешь. — Понятия не имею, о чём ты. — Юнги взял книгу, открыл на случайной странице и сделал вид, что читает. — «Erano i capei d'oro a l'aura sparsi». «Её золотые волосы развевались на ветру». Прекрасный сонет. Очень… вдохновляющий. — Иди сюда, — прорычал Чонгук. — Я читаю. Ты отвлекаешь. — Юнги, блять, иди сюда. Юнги медленно отложил книгу, снял очки — только для того, чтобы протереть их краем простыни, — и снова надел. Каждое движение было выверенным, дразнящим, абсолютно осознанным. Чонгук смотрел на него, как голодный пёс на кость. — Кажется, я обнаружил у тебя фетиш, Штайнмайер, — сказал Юнги, склоняя голову к плечу. — Профессорский фетиш. Хочешь, чтобы я проверил твою домашнюю работу? — Хочу, чтобы ты проверил кое-что другое. — О, какая пошлость. А я-то думал, ты романтик. — Я романтик с утра, — Чонгук перехватил его за талию и одним движением опрокинул на спину, нависая сверху. Очки чуть съехали набок, и он аккуратно поправил их — бережно, почти благоговейно. — А потом я просто ахуевший, который хочет трахнуть своего парня в очках. Профессор Мин. — Я не профессор. Я всего лишь старший преподаватель клинической диагностики. — Да хоть уборщик. В очках. О господи, Юнги, почему ты не носил их раньше? — Ты не просил. — Я прошу сейчас. Носи их. Всегда. Immer. Ну, хотя бы когда мы… — он провёл языком по его ключице, и Юнги закусил губу, — …одни. — Это можно обсудить, — выдохнул Юнги, и его пальцы вцепились в плечи Чонгука. — Но у меня условие. — Какое? — Ты перестанешь называть меня «Скучным» в постели. Это убивает атмосферу. — А если я буду называть тебя «профессор Мин»? — Это приемлемо. — Тогда договорились, профессор Мин. — Чонгук ухмыльнулся и поцеловал его — глубоко, мокро, с языком, так, что очки тут же запотели. — Блять, они запотели. Это самое сексуальное, что я видел в жизни. — Ты не видел многого. — Ну так покажи. Юнги не нужно было просить дважды. Он перевернул их — неожиданно сильно для своего худого тела, — оказываясь сверху, упираясь ладонями в грудь Чонгука. Очки блеснули в утреннем свете, волосы упали на лоб, губы припухли и покраснели. Чонгук смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Du bist so verdammt schön. Я не могу. — Можешь, — Юнги наклонился и поцеловал его — на этот раз медленнее, глубже, с той особенной неторопливостью, которая всегда сводила Чонгука с ума. — Ты всё можешь. Ты же Чон Чонгук. Байкер. Бестолочь. Сын мафиози. Мой. — Твой, — повторил Чонгук, как молитву. — Dein. Твой. Дальше слов не понадобилось. Это было не так, как вчера. Вчера было возвращение. Вчера были слёзы и прощение, и отчаянная, почти болезненная нежность. Сегодня было иначе — горячее, громче, требовательнее. Юнги больше не сдерживался. Он дразнил, провоцировал, смеялся, когда Чонгук рычал от нетерпения, и замирал, когда тот входил в него — медленно, дюйм за дюймом, не сводя глаз с этих чёртовых очков. — Смотри на меня, — выдохнул Юнги, сжимая бёдрами его талию. — Guardami. Не смей закрывать глаза. — Я смотрю, — голос Чонгука сорвался. — Я, блять, смотрю. Ты в очках. На мне. Это слишком. Das ist zu viel. — Тогда кончай. — Ещё нет. Сначала ты. Zuerst du. Он ускорился, и Юнги вскрикнул — тихо, приглушённо, закусив костяшку пальца. Очки снова запотели, съехали набок, но он не снимал их — знал, что Чонгука это заводит ещё сильнее. Их тела двигались в одном ритме, дыхание смешивалось, тихие стоны и хриплые выдохи заполняли комнату. В какой-то момент Чонгук потянулся и сам снял с Юнги очки — аккуратно, двумя пальцами, — чтобы поцеловать его в переносицу. — Я люблю тебя, — прошептал он, и это было так просто, так естественно, что у Юнги защипало в глазах. — Ich liebe dich. В очках. Без очков. Всегда. — Ti amo anch'io, — выдохнул Юнги в ответ, и его тело выгнулось дугой. Волна накрыла его — горячая, ослепляющая, долгая. Чонгук последовал за ним через несколько секунд, уткнувшись лицом в его шею. Они лежали, пытаясь отдышаться, и утреннее солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотом. Очки лежали на подушке — одно стекло запотевшее, другое чистое. Чонгук взял их, аккуратно протёр краем простыни и водрузил обратно на нос Юнги. — Оставь, — попросил он. — Для меня. — Ты невозможен, — Юнги фыркнул, но очки не снял. — Я знаю. Ты повторяешь это каждый раз. Придумай что-то новое. — Ты — гиперсексуальный байкер с профессорским фетишем и склонностью к драматическим исчезновениям. — Уже лучше. Гораздо лучше. Они засмеялись — тихо, интимно, уткнувшись друг в друга. За окном щебетали птицы, где-то в коридоре хлопали двери, просыпалось общежитие. Жизнь шла своим чередом, и они наконец-то были её частью. — Нам надо к ребятам, — сказал Юнги, когда дыхание выровнялось. — Они ждут. — Знаю. — Чонгук вздохнул и сел, свешивая ноги с кровати. — Я должен им объяснение. Всем. Особенно Хосоку. Он, наверное, меня ненавидит. — Не ненавидит. Он злится. Это другое. — А ты? Ты всё ещё злишься? Юнги помолчал, закуривая новую сигарету. — Немного. Но я переживу. Главное — ты пережил. Sei vivo. Ты жив. Остальное приложится. Чонгук кивнул, натягивая джинсы. Юнги смотрел на него — на татуировку дракона, на шрам, на то, как утренний свет обрисовывает рельеф его спины, — и думал, что никогда не видел ничего красивее. — Эй, — окликнул он, и Чонгук обернулся. — Когда поедешь к ним, надень ту куртку. Кожаную. Она тебе идёт. — Ты делаешь мне комплименты? — Чонгук притворно ахнул. — Мин Юнги, ты кто и что ты сделал с моим скучным психологом? — Твой скучный психолог только что дважды кончил за одно утро. Он имеет право быть щедрым на комплименты. — Дважды? Я считал — трижды. — Третьего не было. — Было. Ты стонал «Чонгук, ещё», и я… — Заткнись. Stai zitto. Одевайся. Чонгук расхохотался, натянул футболку и кожаную куртку, и они вышли из комнаты, держась за руки. В коридоре им встретился какой-то первокурсник, который уставился на них с отвисшей челюстью — видимо, слухи о возвращении Чонгука ещё не разлетелись. Чонгук подмигнул ему, Юнги закатил глаза, и они вышли на улицу. Байк стоял у входа, припорошённый вишнёвыми лепестками. Чонгук смахнул их, завёл мотор, и низкий утробный рёв заполнил кампус. Юнги сел сзади, обхватил его за талию и прижался щекой к кожаной куртке. — К Хосоку и Тэхёну? — спросил Чонгук, оборачиваясь. — К ним. И включи ту песню. — The Weeknd? — The Weeknd. Чонгук улыбнулся, врубил музыку, и «The Hills» заполнили пространство — мрачные, тягучие, как предчувствие, которое наконец-то сбылось. Байк рванул с места, и они понеслись сквозь июньский Сеул — мимо цветущих вишен, мимо утренних прохожих, мимо всех этих долгих месяцев, которые наконец-то остались позади. Впереди ждал разговор. Трудный. Эмоциональный. С криками, слезами и, возможно, обещанием Хосока «убить тебя, придурок». Но Чонгук больше не боялся. Потому что у него были друзья, которые его простят. Потому что у него был Юнги, который уже простил. Потому что впервые за долгое, бесконечно долгое время он чувствовал себя целым. — Destino, — прошептал он в ветер. Юнги не ответил — только прижался крепче. И этого было достаточно.

***

Квартира Тэхёна и Хосока, 11:42 Байк замер у подъезда, и рёв мотора стих, уступив место тишине — той особенной, звонкой тишине июньского утра, когда даже птицы, кажется, делают паузу, чтобы посмотреть, что будет дальше. Чонгук заглушил двигатель, но не слез с сиденья сразу. Посидел, глядя на знакомые окна четвёртого этажа, где за стеклом угадывался силуэт — кто-то стоял и смотрел вниз. — Они знают, что мы приедем? — спросил он, не оборачиваясь. — Я написал Чимину, — ответил Юнги, слезая с байка и поправляя очки (те самые, в тонкой чёрной оправе, которые Чонгук теперь мысленно называл «своей личной порнографией»). — Он предупредил остальных. Так что готовься. — К чему? — К тому, что Хосок тебя ударит. Возможно, не один раз. Я бы на его месте ударил. — Ты на своём месте уже ударил. Вчера. Словами. Было больнее. Юнги чуть улыбнулся — той самой, уголками губ, — и поправил лямку рюкзака. — Тогда считай, что это была разминка. Пойдём, Штайнмайер. Хватит прятаться за байком. — Я не прячусь! — Прячешься. Ты уже пять минут делаешь вид, что проверяешь уровень масла. Ты в жизни не проверял уровень масла. — Откуда ты знаешь? — Я психолог, забыл? — Юнги развернулся и зашагал к подъезду. — Andiamo. Идём. Чонгук выругался себе под нос, слез с байка и поплёлся следом. Ладони у него вспотели. Чон Чонгук, байкер, бестолочь, сын мафиози, который смотрел в глаза вооружённым людям и не моргал, сейчас боялся встречи с собственными друзьями. Потому что одно дело — потерять их по-настоящему, и совсем другое — попросить прощения за то, что ты сделал это намеренно. Дверь открыл Тэхён. Просто открыл — без драматических пауз, без гневных криков — и посторонился, пропуская их внутрь. На его лице читалось что-то среднее между облегчением и усталостью. Он был в домашней футболке и с чашкой чая, и от этого казался почти умиротворённым. Почти. — Пришли, — констатировал он. — Хосок на кухне. Нервничает. — Я тоже, — честно признался Чонгук. — Это заметно. Ты вспотел. — Жарко. — Июнь, — пожал плечами Тэхён. — Ладно, проходите. Чимин и Намджун уже здесь. Мы ждали. Чонгук шагнул внутрь, и знакомый запах — чай, старый паркет, цитрусовый освежитель, который Хосок всегда покупал в японском магазинчике, — ударил в нос, вызывая целую лавину воспоминаний. Сколько раз он был здесь раньше? Сколько ночей они просиживали на этом диване, смеясь, споря, обсуждая всё на свете? Сколько раз Хосок готовил свой фирменный рамен, а Тэхён читал им всем лекции о вреде алкоголя, пока сам пил вино? Это был дом. Его второй дом. И он добровольно ушёл из него. В гостиной на диване сидели Чимин и Намджун. Чимин подскочил первым — его лицо вспыхнуло целой гаммой эмоций: удивление, радость, обида, снова радость. Намджун остался сидеть, но его глаза, обычно спокойные и философские, сейчас смотрели остро, изучающе. Рука его всё ещё была в лёгком фиксаторе — напоминание о том, что случилось. — Чонгук, — выдохнул Чимин, делая шаг вперёд. — Ты… ты жив. — Жив, — подтвердил Чонгук, и голос его дрогнул. — Живой. Целый. Вернулся. Чимин порывисто обнял его — крепко, по-настоящему, уткнувшись носом в плечо, — и тут же отстранился, ударив кулаком в грудь. — Это за то, что ты нас бросил, придурок! — Заслужил, — кивнул Чонгук. — А это… — Чимин снова обнял его, — …за то, что вернулся. Не смей больше так делать. Никогда. Mai più. Я чуть с ума не сошёл. Мы все чуть с ума не сошли. — Я знаю. Прости. — Чонгук обвёл взглядом комнату, ища Хосока. — Где Хоби? — Здесь. Голос раздался из кухни. Хосок стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Чонгука с выражением, которое тот никогда раньше не видел. В его глазах не было искры — только усталость, боль и что-то ещё, что Чонгук не мог расшифровать. Хосок похудел, и его обычная танцевальная лёгкость куда-то исчезла — он стоял, как человек, который слишком долго нёс на плечах что-то тяжёлое. — Привет, Хоби, — тихо сказал Чонгук. Хосок не ответил. Вместо этого он пересёк комнату — медленно, тяжело, — остановился в шаге от Чонгука и врезал ему по лицу. Удар был не сильный — танцоры вообще не умеют бить сильно, — но Чонгук пошатнулся. Юнги за его спиной даже не шелохнулся. Тэхён спокойно отпил чай. Чимин ахнул, но ничего не сказал. — Это за то, что ты ушёл, не попрощавшись, — сказал Хосок, и его голос дрожал. — За то, что ты заставил меня думать, что ты мёртв. За то, что ты целовал какую-то шлюху на моих глазах. За то, что ты растоптал Юнги. За то, что ты не дал нам помочь. За всё. Чонгук потёр челюсть, но не отвёл глаз. — Я заслужил, — повторил он. — Да, заслужил, — Хосок всхлипнул, и его лицо наконец-то сломалось. Из глаз хлынули слёзы — злые, горькие, долго сдерживаемые. — А теперь иди сюда, придурок. Он схватил Чонгука за куртку, притянул к себе и обнял так крепко, что у того затрещали рёбра. Чонгук обнял его в ответ, зарылся лицом в его волосы и наконец-то позволил себе заплакать. Беззвучно, одними глазами — но заплакать. Тэхён молча поставил чашку на стол и подошёл, положив руки на плечи обоих. Чимин прижался сбоку, а Намджун поднялся с дивана и подошёл последним, замыкая круг. Они стояли так — впятером, сцепившись в один большой, нелепый, живой ком, — и это было лучшее, что Чонгук чувствовал за последние полгода. — Я думал, что защищаю вас, — глухо сказал он в плечо Хосока. — Думал, что если оттолкну — вы будете в безопасности. Но я ошибся. Я должен был довериться вам. Я должен был рассказать. Вместо этого я стал мудаком. — Ты и есть мудак, — пробормотал Хосок, всё ещё плача. — Но ты наш мудак. И если ты ещё раз исчезнешь, я найду тебя и убью. По-настоящему. У меня есть связи. Я танцую в шоу с бывшим дзюдоистом. — Я запомнил. Они наконец разомкнули объятия, и Намджун, поправляя фиксатор на руке, сказал: — Теперь сядь и расскажи всё. С самого начала. Мы хотим знать. — С самого начала — это долго, — предупредил Чонгук, вытирая глаза рукавом. — У нас есть время, — ответил Намджун. — Полгода мы ждали. Ещё пара часов ничего не изменит. Они расселись — кто на диване, кто на полу, кто на подоконнике. Юнги сел рядом с Чонгуком, и их плечи соприкоснулись. Чонгук вздохнул и начал рассказывать. Он говорил долго. О том, как De Luca вышли на связь после возвращения из больницы. Как потребовали «полного членства». Как угрожали — сначала туманно, потом прямо. Как после избиения Намджуна он понял, что медлить нельзя. Как решил, что единственный способ защитить всех — это сделать так, чтобы они его возненавидели. Как попрощался с ними в баре — самым грязным, самым отвратительным способом, который только мог придумать. Как улетел в Неаполь и пять месяцев жил как в тюрьме, работая на тех самых людей, которых ненавидел. Как отец искал выход. Как переговоры с Росси провалились. Как он думал, что выхода нет. — А потом, — сказал он, — появились русские. — Русские? — переспросил Чимин, округляя глаза. — Русские, — подтвердил Чонгук. — Глава их мафии — некто Илья Медведев. De Luca попытались влезть в его транзитный коридор через Балканы. А он… ну, он не прощает проёбов. Узнал о ситуации, связался с моим отцом и предложил помощь. За одну ночь. Одну, блять, ночь. Они убрали всех. De Luca больше нет. Вообще. Исчезли. — Просто взял и помог? — недоверчиво спросил Тэхён. — Бесплатно? — Почти. — Чонгук пожал плечами. — Он сказал, что не любит, когда любовь используют как оружие. И что он сам был в похожей ситуации когда-то. И ещё он просил передать, что если я ещё раз обижу Юнги, он лично надерет мне задницу. Хосок нервно хохотнул, а Чимин уставился на Чонгука с открытым ртом. — То есть русская мафия спасла нас? Из-за принципов? — Видимо, да. Мир странный. Повисла пауза. Все переваривали услышанное. Намджун задумчиво постучал пальцами по колену. — И ты теперь свободен? — спросил он. — Совсем? — Совсем. Отец закрыл вопрос. De Luca исчезли. Другие семьи видели, что случилось с теми, кто перешёл дорогу русским, и теперь держатся подальше. Я могу возвращаться к учёбе. Меня восстановят — отец уже договорился с деканатом. — То есть ты вернёшься? — спросил Чимин, и в его голосе звучала детская, почти забытая надежда. — Вернусь, — кивнул Чонгук. — Если вы меня примете. — Придурок, — фыркнул Хосок, вытирая остатки слёз. — Конечно, примем. Мы же друзья. Amici. Freunde. Или как там на твоём ужасном немецком? — Freunde, — подсказал Чонгук, улыбаясь. — Вот именно. Freunde. Друзья. А друзей не бросают. И друзья не бросают друзей. Запомни это, Чон. — Запомнил. Юнги, который всё это время сидел молча, наконец пошевелился. Он положил ладонь на колено Чонгука и сказал тихо, но так, что услышали все: — L'inferno è finito. Ад кончился. — Endlich, — выдохнул Чонгук. — Наконец-то.

***

Квартира Тэхёна и Хосока, вечер Они просидели до заката. Тэхён заказал пиццу, Хосок сварил свой фирменный рамен, Чимин притащил из дома бутылку шампанского — «за возвращение». Даже Намджун, обычно сдержанный, позволил себе второй бокал. Говорили обо всём. О прошедших месяцах. О том, как Хосок получил главную роль в шоу. О том, как Чимин чуть не провалил сессию, потому что всё время проводил в больнице с Намджуном. О том, как Тэхён молча собирал информацию о De Luca через своих итальянских знакомых — так, на всякий случай. О том, как Юнги однажды на заднем дворе выкурил две пачки за вечер и поклялся, что больше никогда никого не будет ждать. — Но ты ждал, — заметил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Я соврал, — спокойно ответил Юнги. — Я всегда тебя ждал. Даже когда не хотел. Даже когда говорил себе, что это конец. Ti ho sempre aspettato. — Ich auch, — прошептал Чонгук. — Я тоже тебя ждал. Каждую ночь в Неаполе. Это было единственное, что держало меня на плаву. Мысль о тебе. О том, что, может быть, однажды я смогу вернуться. За столом стало тихо. Хосок, который обычно не выносил долгих пауз и всегда вставлял какую-нибудь глупость, на этот раз промолчал. Просто смотрел на них — на этих двоих, которые прошли через ад и вернулись, — и чувствовал, как его собственное сердце начинает согреваться после долгой зимы. — Знаете, что, — сказал он наконец, поднимая бокал. — Я хочу сказать тост. Ну, как умею. Короче. Чонгук, ты — идиот. Мы это выяснили. Но ты — наш идиот. И Юнги, ты — самый крутой психолог, которого я знаю. И если бы не ты, мы бы, наверное, все развалились. За вас. За то, что вы нашли друг друга. И за то, что мы все нашли друг друга. Amici per sempre. Друзья навсегда. — Prost, — сказал Чонгук и выпил. — Salute, — сказал Юнги и последовал его примеру. Вечер перетекал в ночь, и где-то между вторым и третьим бокалом Чонгук поймал себя на мысли, что он счастлив. По-настоящему. Без оговорок. Без страха. Просто — счастлив. Он сидел на диване, прижимая к себе Юнги, который уже дремал, утомлённый долгим днём, и смотрел на своих друзей. Хосок, устроившийся на коленях у Тэхёна, рассказывал смешную историю про репетицию. Чимин и Намджун сидели на полу, прислонившись спинами к дивану, и слушали. Тэхён изредка вставлял свои сухие, точные комментарии, от которых все смеялись. И это было так нормально. Так правильно. Так по-домашнему. — Das ist Familie, — прошептал Чонгук по-немецки, целуя Юнги в макушку. Юнги не открыл глаз, но уголки его губ дрогнули. — La famiglia, — пробормотал он. — Это семья. Они остались ночевать у Тэхёна и Хосока — вшестером, как в старые добрые времена. Расстелили матрасы на полу, накидали подушек, устроили импровизированную «берлогу». Чимин уснул первым, свернувшись калачиком под боком Намджуна. Хосок долго ворочался, но потом Тэхён обнял его, и он затих. Чонгук и Юнги лежали у окна, глядя на ночное небо — июньское, звёздное, бесконечное. — Знаешь, — прошептал Юнги, — я думал, что больше никогда этого не почувствую. — Чего? — Покоя. Тишины. Того, что всё на своих местах. — Он повернул голову и посмотрел на Чонгука. — Ты вернулся и вернул всё это. Hai riportato tutto. — Ты тоже, — ответил Чонгук, касаясь его щеки. — Ты — мой покой, Скучный. Meine Ruhe. Всегда был. — Я не скучный. — Да, ты уже доказывал это сегодня утром. И вчера. И, кажется, планируешь доказать завтра. Юнги тихо рассмеялся — бархатно, низко, и от этого звука у Чонгука мурашки побежали по спине. — Завтра, — сказал Юнги, поправляя очки, которые он снова надел (специально, Чонгук был уверен), — я планирую остаться в постели как минимум до обеда. У меня есть шесть месяцев близости, которые нужно наверстать. Так что готовься. — Я всегда готов. Immer bereit. — Посмотрим. — Юнги поцеловал его — коротко, почти целомудренно, но с обещанием. — А сейчас спи, байкер. Завтра тяжёлый день. — Разве? — О да. — Юнги устроился у него под боком и закрыл глаза. — Я собираюсь отдаться тебе: на тебе, под тобой или... Тебе понадобятся силы. — Ты говоришь это так буднично, будто список покупок зачитываешь. — Это и есть список покупок. Просто специфический. Чонгук беззвучно расхохотался, уткнувшись в его волосы, и прижал Юнги крепче. — Ti amo, professore Min. — Ich liebe dich auch, — ответил Юнги. — А теперь спи. Dormi. И Чонгук уснул — впервые за полгода без кошмаров, без страха, без мысли, что всё это может исчезнуть в любую секунду. Потому что теперь всё было по-другому. Теперь у него была семья. Друзья. Любовь. Будущее. И ради этого стоило пройти через всё.