Destino

Две недели спустя. Кампус, главный корпус, 13:45 Лето вступало в права. Июнь плавил асфальт, студенты ходили с бутылками воды и прятались в тени корпусов, а на заднем дворе, который за последние полгода успел стать чем-то вроде мемориала их с Чонгуком истории, теперь снова сидели первокурсники с гитарой и орали песни. Юнги проходил мимо, бросил короткий взгляд на перевёрнутый ящик и подавил укол собственнического чувства. Это просто ящик. У них теперь есть места и поважнее. Например, кровать. Или душевая. Или — как выяснилось вчера — балкон, если делать это очень тихо. Он поправил очки на переносице и вошёл в главный корпус. Сегодня у Чонгука был первый день после восстановления — отец договорился с деканатом, документы оформили за три дня, и теперь Чон Чонгук снова был студентом. Староста группы уже прислал ему расписание, а Хосок по этому поводу устроил целую вечеринку с шампанским, как будто Чонгук не просто вернулся в универ, а как минимум защитил докторскую. Юнги шёл по коридору, рассеянно кивая знакомым, и думал о том, что ему нужно зайти в библиотеку за учебником по нейропсихологии. Но мысли его были далеко от учёбы. Они были там, в аудитории 207, где прямо сейчас Чонгук сидел на первой паре после возвращения и, скорее всего, выводил из себя преподавателя своими комментариями. Он завернул за угол и замер. Чонгук стоял у окна в окружении трёх девушек. Ну, не в окружении — они просто подошли. Но стояли они слишком близко для простого разговора. Одна — высокая, с длинными волосами и короткой юбкой — что-то щебетала, касаясь пальцами его предплечья. Вторая — пониже, с хвостиком — смеялась над его шуткой. Третья просто смотрела на него с выражением, которое Юнги слишком хорошо знал: обожание. Смешанное с желанием. Чонгук, сука, улыбался. Своей обычной, наглой, обаятельной улыбкой, которая когда-то сводила с ума половину кампуса. И сейчас, кажется, продолжала сводить. Юнги остановился. Медленно снял очки, протёр их краем футболки (жест, который он всегда делал, когда нужно было взять паузу и не выдать эмоций), и снова надел. Он не ревновал. Он не должен был ревновать. Он был выше этого. Ревность — иррациональное чувство, базовая эмоция, которую он как будущий психолог умел анализировать и подавлять. Но внутри, под диафрагмой, что-то сжалось в тугой, горячий ком. — Che cazzo, — прошептал он себе под нос. — Какого хера. Он не стал подходить. Вместо этого он развернулся и пошёл в библиотеку. Один. С прямой спиной и ледяным выражением лица. Но учебник по нейропсихологии в тот день так и не был открыт.

***

Вечер. Квартира Чонгука, 19:30 Они договорились встретиться у него. Чонгук купит небольшую квартиру недалеко от кампуса — отец оплатил, сказав что-то про «сыну мафиози не пристало жить в общаге». На самом деле Йоханн Штайнмайер просто хотел, чтобы у сына было место, куда он мог бы уйти от всех, включая мафию, включая друзей, включая весь мир. И сейчас Чонгук был рад этому месту. Юнги пришёл ровно в семь, с бутылкой вина и тем самым выражением лица, которое Чонгук уже научился расшифровывать: ледяное спокойствие, за которым прячется что-то другое. Он поставил вино на стол, снял очки (аккуратно, не бросил — это был плохой знак) и сел на диван, закинув ногу на ногу. — Как прошла пара? — спросил он ровно. — Скучно, — Чонгук пожал плечами, доставая штопор. — Препод по макроэкономике всё тот же динозавр. Я сказал ему, что он до сих пор пользуется мелом, как в мезозое. Он опять завёлся. — И девушки, я смотрю, тебя уже нашли. Чонгук замер со штопором в руке. Медленно повернулся. — Девушки? — Три. В коридоре. Одна в короткой юбке, касалась твоего предплечья. Другая смеялась над твоими шутками. Третья смотрела как на бога. Я видел. Чонгук отложил штопор и подошёл к дивану. — Ты ревнуешь? — спросил он с той самой ухмылкой, которая одновременно бесила Юнги и заставляла его сердце биться быстрее. — Я не ревную, — спокойно ответил Юнги. — Я анализирую. И мой анализ показывает, что ты снова стал центром внимания женской половины кампуса. Это было ожидаемо. Ты вернулся, татуировка, байк, репутация плохого парня. Классический паттерн привлекательности. — Анализируешь. — Чонгук присел на корточки перед ним, заглядывая в глаза. — А если я скажу, что они просто спросили дорогу в деканат? — Трое? Одновременно? И одна трогала тебя за руку, показывая «дорогу»? — Юнги склонил голову к плечу. — Я похож на идиота? — Ты похож на ревнивого психолога, который пытается скрыть ревность за профессиональной терминологией. Чонгук развернулся, подошёл к двери и запер её на замок. Медленно, со значением. Потом повернулся, прислонился спиной к двери и скрестил руки на груди. — Знаешь, что я думаю, профессор Мин? — спросил он, и его голос стал ниже, интимнее. — Я думаю, тебе нужно напоминание. О том, кто я. И о том, чей я. Юнги прищурился. — Это очень самоуверенное заявление. — Я очень самоуверенный человек. Selbstbewusst. Ты ставил мне этот диагноз в первый день знакомства. — Это не диагноз, это черта личности. — Неважно. — Чонгук оттолкнулся от двери и снова подошёл к дивану. — Важно то, что ты сидишь тут с ледяным лицом, а внутри у тебя, я знаю, всё клокочет. И это, блять, заводит. Ты заводишься, когда ревнуешь. Я это вижу. У тебя зрачки расширяются, и ты дышишь чаще. — У меня не расширяются зрачки. — Расширяются. Я смотрел. Очень внимательно. В очках особенно заметно. Юнги сжал зубы. Чонгук попал в точку. Он действительно ревновал — иррационально, глупо, по-детски. Эти девицы с их юбками и прикосновениями, их смех над его шутками, их взгляды — всё это разбудило в нём что-то тёмное, собственническое, противное его собственной логике. Чонгук был его. Его, чёрт возьми. И мысль о том, что кто-то ещё может к нему прикасаться — пусть даже случайно, пусть даже просто касаясь предплечья, — вызывала у него желание… Он поднялся с дивана. Медленно, плавно, с той особенной грацией, которая всегда появлялась у него в моменты сильных эмоций. Сделал шаг к Чонгуку. — Ты прав, — сказал он негромко, и его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Я ревную. Sono geloso. Это иррационально. Это глупо. Но я ревную. Он сделал ещё шаг. Чонгук смотрел на него сверху вниз — он был выше, но сейчас, в этом странном, наэлектризованном моменте, казалось, что это Юнги доминирует. — И что ты собираешься с этим делать? — спросил Чонгук, и его голос дрогнул. Не от страха — от предвкушения. Юнги не ответил. Вместо этого он опустился на колени. Это было неожиданно. Ахуеть как неожиданно. Чонгук замер, глядя, как его парень — его скучный, ледяной, вечно контролирующий себя парень — стоит перед ним на коленях, смотрит снизу вверх сквозь стёкла очков, и в его тёмных глазах пляшет что-то дикое, собственническое, голодное. — Sei mio, — сказал Юнги тихо, но в голосе была сталь. — Ты мой. И я хочу, чтобы все это знали. Особенно те девицы. Особенно ты сам. — Юнги… — начал Чонгук, но осёкся, когда Юнги положил ладони на его бёдра и посмотрел на него с выражением, от которого у Чонгука перехватило дыхание. — Я планировал другое, — продолжал Юнги, его пальцы скользнули к ремню. — Я планировал долгий вечер. Вино. Разговоры. Медленный, скучный секс. Но потом я увидел этих девушек. И я подумал: «Нет. Он мой. И он должен помнить об этом». — Он расстегнул ремень, и звук пряжки, звякнувшей в тишине, показался Чонгуку громче выстрела. — Ты должен помнить, что никто — никто — не делает тебя таким, как я. Nessuno. Понял? — Понял, — выдохнул Чонгук. — Хорошо. — Юнги наклонился, и следующие несколько минут Чонгук не мог думать вообще. Это было не просто физическое действие — это было утверждение. Заявление. Территориальная метка, поставленная с той же неумолимой точностью, с какой Юнги делал всё в своей жизни. Чонгук стоял, вцепившись одной рукой в спинку дивана, второй — в волосы Юнги, и чувствовал, как мир сужается до одной точки. До горячего рта, до влажного языка, до пальцев, впивающихся в его бёдра, до тихих, сдавленных стонов, которые Юнги издавал, но которые были не от слабости — от власти. Он делал это сосредоточенно, методично, как исследователь, который наконец-то добрался до самого редкого образца. Он отстранялся, когда Чонгук был на грани, — специально, чтобы продлить, чтобы заставить его хрипеть и просить, — и возвращался снова, ещё глубже, ещё требовательнее. В какой-то момент Чонгук понял, что его ноги дрожат, и это было самое стыдное и самое ахуенное ощущение в его жизни. — Блять, Юнги, я сейчас… — он не договорил. Юнги поднял на него глаза — поверх очков, которые запотели, — и в этом взгляде было всё: ревность, любовь, триумф, собственничество. Чонгук кончил с его именем на губах, и колени подкосились. Юнги поднялся с колен, вытер губы тыльной стороной ладони, поправил очки и посмотрел на Чонгука — разрумяненного, тяжело дышащего, всё ещё цепляющегося за диван. — Ну как, — спросил он ровно, почти буднично, — напомнил? Чонгук рассмеялся — хрипло, счастливо, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ты, блять, невозможен. Du bist unmöglich. Ты ревнуешь и делаешь мне минет, чтобы пометить территорию? Это самая горячая вещь, которую кто-либо делал для меня. — Это не для тебя, — поправил Юнги, снимая очки и протирая их краем футболки. — Это для меня. Чтобы я успокоился. — Ну и как? Успокоился? Юнги задумался. Потом взял его за руку и потянул в сторону спальни. — Нет. Понадобится ещё минимум два раунда. Один — чтобы закрепить результат. Второй — контрольный. — Ты чёртов перфекционист, Скучный! — Я знаю. — Юнги уже расстёгивал рубашку. — Lo so. А теперь раздевайся. И оставь куртку. Кожаную. Она тебе идёт. — О господи, ты и куртку мою ревнуешь? — Нет. Просто в ней ты выглядишь особенно аппетитно. Это эстетическое предпочтение, а не патология. — «Особенно аппетитно». — Чонгук заржал, стаскивая футболку. — Ты в постели говоришь «особенно аппетитно». Это самое сексуальное, что я слышал. — У меня есть ещё. «Анатомически привлекательный объект». Но это я уже использовал. — Используй снова. Мне нравится. Юнги фыркнул и толкнул его на кровать. Очки блеснули в полумраке, и Чонгук почувствовал, как внутри снова закручивается горячая спираль желания. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — спросил он тихо. — Понимаю. — Юнги навис над ним, упираясь коленями в матрас по обе стороны от его бёдер. — Я делаю тебя счастливым. И заодно напоминаю, кому ты принадлежишь. A chi appartieni. Чонгук притянул его к себе и поцеловал — глубоко, жадно, всё ещё чувствуя на его губах собственный вкус. — Я принадлежу тебе, — прошептал он в поцелуй. — Ich gehöre dir. Всегда. — Запомни это, — ответил Юнги. — И передай тем девицам. — Каким девицам? Я уже забыл, как они выглядят. — Вот и молодец. Bravo ragazzo. Хороший мальчик. — Юнги усмехнулся уголком губ, и от этой усмешки у Чонгука по спине побежали мурашки. — А теперь — раунд два. Готов? — Всегда готов. Immer bereit. И Юнги начал раунд два — медленно, методично, с той же убийственной точностью, которая сводила Чонгука с ума и заставляла забывать о существовании кого-либо ещё во всей вселенной.

***

Позже. Та же кровать, 23:14 Они лежали в темноте, обессиленные, сплетённые в один большой, влажный, горячий узел. Простыни сбились, подушки были разбросаны по полу, где-то в углу сиротливо валялись очки Юнги (Чонгук снял их во время второго раунда и, кажется, зашвырнул куда-то в порыве страсти). За окном шумел ночной Сеул, но здесь, в этой комнате, было тихо. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, гладя его по спине. — В полном. Perfetto. — Юнги курил, выпуская дым в потолок. — Хотя ноги немного дрожат. — Три раунда, Скучный. Три. Ты сам попросил третий. — Я знаю. И не жалею. — Он затянулся и повернул голову, чтобы посмотреть на Чонгука. — Но если те девицы снова к тебе подойдут, я, возможно, куплю тебе футболку с надписью «Собственность Мин Юнги» и заставлю носить её на все пары. — Я буду носить. С гордостью. Mit Stolz. — Чонгук поцеловал его в висок. — Но знаешь, что самое смешное? — Что? — Мне никто не нужен. Кроме тебя. Ты — единственный, кого я вижу. Вообще. L'unica persona che vedo. Ты можешь не ревновать. — Я знаю, — ответил Юнги, и в его голосе не было иронии. Только усталость и мягкость. — Просто иногда мне нужно напоминать себе об этом. Не тебе. Себе. — Тогда напоминай. Хоть каждый день. — Чонгук ухмыльнулся. — Особенно таким способом. — Извращенец. — Твой извращенец. — Мой, — согласился Юнги и затушил сигарету. — Il mio. Они замолчали. Где-то внизу, на улице, проехала машина. Где-то тикали часы. А где-то внутри обоих пульсировало одно и то же чувство — огромное, спокойное, абсолютное. — Gute Nacht, Professor Min, — прошептал Чонгук, уже засыпая. — Buonanotte, mio idiota, — ответил Юнги и закрыл глаза. Ночь накрыла город тишиной. А где-то в кампусе, в общей комнате первокурсниц, три девушки обсуждали, почему Чон Чонгук больше не смотрит ни на кого, кроме странного психолога в очках. Но этого ни Чонгук, ни Юнги уже не слышали. И, честно говоря, им было плевать.

***

Quattro ruote e un gelo che non si scioglie Четыре колеса и лёд, который не тает. Три дня спустя. Подземный паркинг бизнес-центра, 17:32 — Нет. — Ты ещё даже не выслушал. — Я выслушал. Ты сказал: «Юнги, у меня для тебя сюрприз». Потом ты привёл меня на подземный паркинг. Здесь пахнет бензином и мочой. Я не хочу здесь находиться. Non voglio stare qui. — Это потому что ты скучный! — Чонгук сиял, как ребёнок, которому подарили щенка. Он развернулся и широким жестом указал на нечто, прикрытое брезентом и стоящее в углу паркинга под единственной работающей лампой. — Но сюрприз не в паркинге. Сюрприз — под этим. Юнги скрестил руки на груди, поправил очки и приготовился к худшему. За последние дни он узнал, что Чон Чонгук и «сюрпризы» в одном предложении обычно означали проблемы. Хорошие проблемы? Иногда. Но всё равно проблемы. Чонгук сорвал брезент. Под ним оказалась машина. Не просто машина — чёрный, хищный, приземистый Porsche 911 Turbo S, сверкающий в тусклом свете ламп так, будто сам излучал тьму. Линии были острыми, как лезвия; колёса — широкими, агрессивными; задний спойлер торчал, как хвост разъярённого зверя. Юнги моргнул. Поправил очки. Моргнул снова. — Ты купил Porsche, — сказал он ровно. — Зачем тебе Porsche, если у тебя есть байк? — Байк для души. Это — для всего остального. — Чонгук обошёл машину, любовно поглаживая капот. — Ist sie nicht wunderschön? Разве она не прекрасна? — Она стоит как три моих годичных обучения. — Четыре. Но неважно. Важно то, что у неё кожаный салон, спортивные сиденья и… — Чонгук сделал паузу, многозначительно приподняв бровь, — …очень просторный задний ряд. Ну, для спортивной машины. Юнги издал звук — что-то среднее между вздохом и смешком. — Ты купил машину, чтобы трахаться в ней? — спросил он своим обычным, аналитическим тоном, каким обсуждал клинические случаи. — Серьёзно? Sei serio? — Я купил машину, потому что она ахуенная! — возмутился Чонгук, хотя его ухмылка говорила об обратном. — А то, что в ней можно трахаться — это просто приятный бонус. Ein Bonus. Бонус, Юнги. Не основная причина. — И куда ты собираешься на ней ехать? — За город. Трасса, скорость, ветер. Адреналин. — Чонгук обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и театрально поклонился. — Bitte, Professor Min. Прошу. Юнги закатил глаза, но в глубине души — где-то очень глубоко, под слоем скепсиса и иронии, — ему было любопытно. Он сел в машину. Кожаное сиденье обхватило его, как дорогой любовник; в салоне пахло новой кожей, пластиком и чем-то ещё — тем самым запахом денег, который Юнги ненавидел в теории, но находил приятным на практике. Чонгук плюхнулся на водительское сиденье, врубил зажигание, и мотор зарычал — низко, глубоко, с той самой утробной нотой, которая была у байка, только мощнее, богаче, злее. — Пристегнись, Скучный, — сказал он, надевая тёмные очки (тёмные очки, блять, как в грёбаном фильме). — Я покажу тебе, что такое настоящая скорость. — Я уже видел твою скорость. На байке. Меня чуть не стошнило. — Это было полгода назад. Ты привык. Du hast dich daran gewöhnt. Теперь тебе нравится. — Я не… Чонгук нажал на газ, и Porsche выпрыгнул с места, как хищник из засады. Слова Юнги остались где-то позади, вместе с резиновым следом на бетоне.

***

Трасса в сторону гор, 18:04 Город закончился быстро. Серый бетон сменился зелёными склонами, асфальт стал гладким, как шёлк, и Чонгук наконец-то дал машине то, ради чего она была создана: скорость. Porsche летел по извилистой дороге, входя в повороты с точностью скальпеля. Чонгук вёл одной рукой — второй он сжимал бедро Юнги, потому что не мог не прикасаться к нему, особенно когда тот, такой напряжённый, вцепившийся в ручку над дверью, кусал губу и старался не показывать, что ему страшно. — Боишься? — спросил Чонгук, перекрикивая рёв мотора. — Нет, — ответил Юнги, и его голос был ровным, хотя костяшки пальцев побелели. — Я анализирую риски. Вероятность аварии на такой скорости — сорок три процента. — Сорок три? — Чонгук расхохотался. — Это почти половина! Значит, пятьдесят семь, что выживем. — Это не так работает. — Это так работает, когда ты со мной. — Чонгук убрал руку с его бедра и переключил передачу, двигатель взвыл, машина рванула вперёд, и Юнги на секунду прижался затылком к подголовнику, зажмурившись. Адреналин кипел в крови. Чонгук чувствовал его — горячий, искрящийся, как шампанское. Он любил скорость. Любил контроль. Любил мощь этих четырёхсот пятидесяти лошадей, подчиняющихся движению его ноги. Но больше всего он любил смотреть на Юнги в такие моменты — когда ледяной фасад трещал, когда маска спокойствия сползала, и под ней оказывался живой, дышащий, чувствующий человек. «Я растопил его, — думал Чонгук, сбавляя скорость перед поворотом. — Медленно, но растопил. Он уже не тот, что раньше. Он разрешает себе бояться. Разрешает себе хотеть. Разрешает себе…» — Тормози, — сказал вдруг Юнги. — Что? — Тормози. Ferma la macchina. Останови машину. Чонгук послушно затормозил, сворачивая на обочину. Они были на смотровой площадке — одной из тех, что цеплялись за склон горы, открывая вид на долину, залитую золотым предзакатным светом. Красиво. Уединённо. Идеально. — Что случилось? — спросил Чонгук, глуша мотор. Юнги отстегнул ремень, снял очки, аккуратно сложил их и убрал в бардачок. Потом повернулся к Чонгуку и посмотрел на него тем самым взглядом — тёмным, бездонным, в котором горело что-то, чему Чонгук до сих пор не мог подобрать названия. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — сказал Юнги ровно. — Здесь. Сейчас. В этой машине, которую ты купил специально для этого. Чонгук поперхнулся воздухом. — Я же говорил, что это бонус, — выдавил он. — Ты врал. — Юнги расстегнул ремень безопасности на нём и перекинул ногу через центральную консоль, оказываясь у Чонгука на коленях. Движение было плавным, кошачьим, абсолютно уверенным. — Ты купил эту машину, чтобы затащить меня в неё. Хотел адреналина? Хотел скорости? Хотел трахнуть меня на заднем сиденье своего новенького Porsche? — Его пальцы скользнули по груди Чонгука, остановились на пряжке ремня. — Ну так давай. Facciamolo. Сделаем это. Чонгук сглотнул. Его мозг — обычно быстрый, наглый, всегда находивший нужную шутку — сейчас буксовал на месте. Он думал, что знает Юнги. Думал, что растопил его до конца. Что скучный психолог, который в первый день знакомства назвал его «предсказуемым паттерном», теперь стал открытым, уязвимым, тёплым. — Ты… — начал он. — Я? — Юнги наклонился и провёл языком по его нижней губе — едва коснувшись, дразня. — Я — головная боль, Чонгук. Sono un grattacapo. Всегда был. Ты просто не замечал, потому что был занят попытками меня растопить. Думал, что растопил? — Он чуть отстранился, и в его глазах блеснул тот самый лёд — древний, вечный, которого Чонгук никогда не видел по-настоящему. — Я айсберг, Штайнмайер. И тает только верхушка. Всё остальное — под водой. И тебе до этого никогда не добраться. Чонгук смотрел на него, и внутри у него всё переворачивалось. Это было неожиданно. Это было ахуенно. Это было то, ради чего он вообще связался с этим невозможным парнем: даже когда он думал, что всё понял, Юнги разворачивал перед ним новую грань, новый слой, новую глубину. — Du machst mich wahnsinnig, — прошептал он, хватая Юнги за бёдра. — Ты сводишь меня с ума. — Я знаю, — спокойно ответил Юнги и притёрся к нему бёдрами. — Это взаимно. Дальше слов не понадобилось. Они перебрались на заднее сиденье — Чонгук, матерясь сквозь зубы, потому что это было и правда немного неудобно, но Юнги уже расстёгивал его джинсы, и на неудобства было плевать. Юнги снова оказался сверху — он любил быть сверху в такие моменты, не потому, что менял роль, а потому, что так он мог контролировать. Темп. Глубину. Взгляд. Чонгук вошёл в него медленно — потому что Юнги велел медленно, — и замер, давая привыкнуть. Юнги зажмурился, закусил губу, и на его скулах проступил румянец — редкий, драгоценный. Машина слегка покачивалась, подвеска скрипела, а за окном садилось солнце, заливая долину золотом и пурпуром, но ни один из них этого не видел. Они видели только друг друга. — Двигайся, — скомандовал Юнги, упираясь ладонями в плечи Чонгука. — Muoviti. Не будь скучным. — Ты — скучный, — выдохнул Чонгук, начиная двигаться, — а я — твой персональный аттракцион. — О да. — Юнги чуть улыбнулся, и в этой улыбке было всё: страсть, власть, лёд. — Мой любимый аттракцион. Ритм ускорился. Чонгук вжимал Юнги в себя, чувствуя, как его тело отзывается на каждое движение, как тихие стоны становятся чаще, громче, откровеннее. В какой-то момент Юнги сорвал с себя футболку — Чонгук никогда не уставал смотреть на его бледную, почти светящуюся в сумерках кожу, на острые ключицы, на россыпь засосов, оставленных за последние дни. Он потянулся, провёл языком по одному из них — старому, уже желтеющему, — и Юнги вскрикнул и кончил, содрогаясь всем телом. Чонгук последовал за ним через несколько секунд, рыча что-то на немецком — смесь ругательств и признаний в любви. Они замерли. Тяжелое дыхание. Запотевшие стёкла. Салон, пропитанный запахом секса и кожи. Юнги сполз с него, устроился на соседнем сиденье и потянулся за сигаретой. Чонгук смотрел на него — на то, как дрожат пальцы, пока он прикуривает, как влажно блестят волосы на висках, как на губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Знаешь, — заговорил Чонгук, всё ещё пытаясь отдышаться, — я думал, что знаю тебя. Думал, что растопил этот чёртов лёд. А ты… ты снова меня удивил. Юнги выпустил дым, затянулся ещё и только потом ответил: — Я говорил тебе в самом начале: я — не лёд. Я просто очень стараюсь им быть. Cerco solo di esserlo. Но подо льдом — океан. И ты, Штайнмайер, плаваешь по поверхности. — Он повернул голову и посмотрел на Чонгука с той самой, загадочной полуулыбкой. — Это нормально. Мне нравится, когда ты плаваешь. Главное — не тони. — Я не утону, — пообещал Чонгук. — Я умею плавать. Ich kann schwimmen. И нырять. И задерживать дыхание. Особенно ради тебя. — Посмотрим. — Юнги затушил сигарету о пепельницу (в машине была пепельница, потому что Чонгук предусмотрительно выбрал модель с такой опцией — специально для Юнги). — А теперь поехали обратно. Я хочу кофе. И нормальный душ. И чтобы ты перестал на меня пялиться. — Не перестану, — Чонгук ухмыльнулся. — Я знаю. — Юнги поправил волосы (они всё ещё были влажными) и добавил будничным тоном: — Но знаешь, что? Ты был прав. — В чём? — Эта машина действительно хороша для секса. Кожаный салон. Спортивные сиденья. Просторный задний ряд. — Он сделал паузу. — Но подвеска могла бы быть помягче. — Я передам инженерам Porsche, — заржал Чонгук, заводя мотор. Porsche сорвался с места и полетел обратно в город, оставляя за спиной горы, закат и очередную главу их бесконечной, странной, ледяной и пламенной истории. Где-то на полпути Юнги вдруг сказал: — Кстати, о моей ревности. — О, ты всё ещё об этом? — Чонгук покосился на него. — Я не закончил. Те девицы, что вьются вокруг тебя в кампусе, — я провёл небольшой анализ. У той, что в юбке, есть парень, просто она с ним в ссоре. Та, что с хвостиком, — фанатка твоего байка, не тебя. А третья, что смотрела на тебя как на бога, просто забыла очки дома и щурилась. — И ты узнал это за три дня? — Я психолог, забыл? — Юнги чуть улыбнулся. — Анализ — моя работа. — И что это значит? — Чонгук перестроился в левый ряд. — Ты больше не ревнуешь? — Я не сказал этого, — Юнги поправил очки на переносице. — Я просто ревную более… осознанно. — «Осознанная ревность»? Это что-то из твоего учебника? — Это что-то из моих отношений с тобой. — Юнги положил ладонь на его бедро, сжал — собственнически, крепко. — Ты мой. И я буду ревновать тебя ко всему, что движется. A tutto ciò che si muove. Просто теперь я выбираю, как это выражать. Иногда — анализом. Иногда — вот так. Он скользнул рукой выше, и Чонгук едва не пропустил поворот. — Ты специально, — прохрипел он. — Конечно, — ровно ответил Юнги. — Certamente. А теперь смотри на дорогу. Город встретил их огнями и шумом. Ночь опускалась на Сеул, и в этой ночи было что-то новое — не страх, не разлука, а только обещание. Обещание, что лёд никогда не растает до конца, но это и не нужно. Потому что плавать в этих водах — холодных, глубоких, бесконечных — было лучшим, что Чонгук когда-либо делал. — Destino, — прошептал он, паркуясь у своей квартиры. — Destino, — согласился Юнги. — А теперь — душ. И кофе. И, возможно, раунд четыре, если ты не слишком устал. — Я никогда не устаю. Nie. — Посмотрим, — повторил Юнги свою любимую фразу, выходя из машины. И Чонгук, глядя на его прямую спину, на острые плечи, на то, как он поправляет очки, подумал: «Я никогда не растоплю его до конца. И это самое ахуенное, что могло со мной случиться».

***

Accelerazione

Пять дней спустя. Квартира Чонгука, 08:45 Чонгук стоял у кухонной стойки в одних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах — так низко, что Юнги, сидевший за столом с чашкой эспрессо и учебником по нейропсихологии, уже пять минут пялился на эту картину, забыв перевернуть страницу. Весеннее солнце заливало кухню, играло на татуировке дракона, обрисовывало рельеф спины, и Юнги мысленно посылал к чёрту свою концентрацию. Но лицо его оставалось бесстрастным. Почти. — Ты что, специально стоишь так? — не выдержал он наконец. — Как — так? — Чонгук обернулся, невинно хлопая ресницами. — Как модель нижнего белья, которой недоплатили за репетицию. У тебя штаны сейчас упадут. — Не упадут. — Чонгук усмехнулся и подтянул штаны одним пальцем, но тут же отпустил, и они снова сползли на прежний уровень. — Видишь? Система гравитации работает на меня. — Кончай паясничать. У меня через полтора часа пара. — А у меня — деловая встреча. Юнги поднял бровь. — У тебя? Деловая встреча? Максимум, что у тебя может быть, — это встреча с продавцом запчастей для байка. — Почти. — Чонгук налил себе кофе и сел напротив, положив ноги в тяжёлых ботинках на соседний стул. — Помнишь Рю? Парень с автомастерской, чинит мой байк, когда я его убиваю. Так вот, он зовёт меня сегодня на… закрытое мероприятие. — Закрытое мероприятие? — Юнги отложил учебник. — Это эвфемизм для нелегальных гонок, я полагаю? — Угу. — Чонгук отхлебнул кофе и посмотрел на Юнги поверх кружки. — Стрит-рейсинг. Ночная трасса за городом. Ставки, скорость, адреналин. Всё, что я люблю. — Его глаза загорелись. — И я подумал: почему бы тебе не поехать со мной? — Потому что я — скучный психолог, который предпочитает не умирать в двадцать лет в куче искореженного металла. — Ты не умрёшь. — Чонгук подался вперёд. — Я отличный водитель. Ausgezeichnet. Превосходный. Я гонял в Неаполе, по горным серпантинам, на спор. И я всегда выигрывал. — Это не аргумент. Это статистическая погрешность. — А это аргумент: я хочу, чтобы ты увидел меня в деле. Не на байке, не в спорткаре с тонировкой, а в ночной гонке. С рёвом моторов. С визгом шин. С риском. Я хочу, чтобы у тебя захватило дух. — Он наклонился ближе, и его голос стал интимнее. — Хочу увидеть твоё лицо, когда я прихожу к финишу первым. И хочу, чтобы после этого ты меня поцеловал. При всех. Юнги молчал. Его пальцы крутили пустую чашку. Солнце освещало его лицо — бесстрастное, но Чонгук заметил, как дрогнула жилка на виске. Азарт. Он чувствовал азарт. Просто не показывал. — Скучный, — Чонгук наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его виска, — bitte. Пожалуйста. Поехали. Это будет весело. Юнги медленно повернул голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Если ты разобьёшься, — сказал он ледяным тоном, — я тебя убью. — Это сделка, — просиял Чонгук и поцеловал его — быстро, коротко, но с обещанием.

***

Ночь. Заброшенная промзона за городом, 23:17 Воздух дрожал от рёва моторов. Десятки машин — японские спорткары, американские маслкары, немецкие купе — выстроились вдоль импровизированной трассы, оснащённой мигающими неоновыми лампами и флажками. Толпа зрителей, в основном молодёжь, гудела, свистела, делала ставки. Кто-то разливал пиво, кто-то курил, кто-то орал. Porsche Чонгука стоял в первом ряду, чёрный и злой, как пантера, готовая к прыжку. Рядом с ним припарковались R8 и BMW M4 — основные соперники, судя по тому, что Чонгук, выйдя из машины, сразу обменялся с их водителями короткими, напряжёнными кивками. Юнги стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы лёгкой ветровки, и смотрел на всё это с выражением лёгкой брезгливости. Но Чонгук заметил, как его глаза блестят в свете фар, и понял: лёд трещит. Тонко, но трещит. — Это безумие, — констатировал Юнги, когда Чонгук подошёл. — Нелегально. Опасно. Illegale e pericoloso. — Это весело, — поправил Чонгук, обнимая его за плечи. — Spaß. Веселье. Когда-нибудь слышал о таком? — Моё определение веселья — тихая комната, Петрарка и двадцать сигарет. — Ску-учный. — Чонгук поцеловал его в висок и направился к машине. — Ладно, профессор Мин, смотри внимательно. Ставки сделаны. Я должен победить. — Ты должен выжить, — бросил Юнги в спину. — Sopravvivere. Это приоритет. Чонгук обернулся, бросил на него быстрый, острый, полный азарта взгляд, и сел в машину. Мотор взревел. Юнги остался стоять у края трассы, рядом с Рю — невысоким, жилистым парнем в промасленной кепке, который был механиком, другом и, кажется, единственным человеком, кто понимал манию Чонгука к скорости. — Твой парень? — спросил Рю, кивая на Porsche. — Мой, — ответил Юнги ровно. — Крутой. Гоняет как бог. Но рисковый, сука. Иногда кажется, что он не за рулём, а на войне. — Это его натура, — сухо сказал Юнги. Рю хмыкнул, и гонка началась. Три машины сорвались с места одновременно, визжа шинами и оставляя за собой белый дым. Юнги прищурился, пытаясь разглядеть среди них чёрный Porsche. Чонгук шёл вторым — R8 вырвался вперёд на старте, но на первом же повороте Чонгук вошёл в вираж так резко и точно, что обошёл его по внутренней траектории. Толпа взревела. Юнги сжал кулаки в карманах. Он не молился — он не верил в молитвы. Но в этот момент он подумал о том, что если с Чонгуком что-то случится, он, Мин Юнги, будущий клинический психолог, просто ляжет и умрёт. Не от горя. От злости. Потому что он предупреждал. Машины ушли на второй круг. Рёв моторов стал громче, ближе. Porsche шёл первым, но BMW наступал на пятки, пытаясь обойти справа. Чонгук перекрыл траекторию, и BMW почти вылетел на гравий. Толпа ахнула. Рю присвистнул. — Чёрт, он реально псих, — пробормотал он с уважением. — Я знаю, — ответил Юнги, и впервые за весь вечер его губы чуть дрогнули — не в улыбке, но в чём-то близком. Финиш. Porsche пересёк линию первым, на полкорпуса опередив R8. Толпа взорвалась криками, свистом, аплодисментами. Чонгук вылез из машины, скинул шлем, встряхнул отросшими волосами и подошёл к Юнги — разгорячённый, мокрый от пота, с безумным блеском в глазах и этой его ухмылкой на пол-лица. — Ну? — спросил он, хватая Юнги за талию и притягивая к себе. — Что скажешь, Скучный? — Ты идиот, — сказал Юнги, но его руки уже обвивали шею Чонгука. — Sei un pazzo. Безумец. — А ещё? — А ещё… — Юнги притянул его ближе и поцеловал — крепко, жадно, при всех. Толпа засвистела громче. Рю фыркнул и отвернулся. Кто-то одобрительно заорал. — …ты выиграл. — Я всегда выигрываю. — Чонгук ухмыльнулся. — Особенно когда ты смотришь. Они стояли в свете фар, обнимаясь, и Юнги чувствовал, как бешено колотится сердце Чонгука — не от гонки, от поцелуя. И его собственное тоже. Но он не подавал виду. Он просто поправил очки — те самые, в чёрной оправе, — и сказал будничным тоном: — Ты всё ещё жив. Это радует. А теперь поехали домой. Я хочу проверить твои рефлексы в более контролируемой обстановке. — О, правда? — Чонгук поднял бровь. — И как же? — Горизонтально. — Юнги отвернулся и пошёл к машине. — Orizzontalmente. Поехали, Штайнмайер. Чонгук рассмеялся и последовал за ним.

***

Домой? Не сразу. Смотровая площадка на полпути, 00:41 Они не доехали до дома. Где-то на полпути, на знакомой уже смотровой площадке с видом на ночную долину, Чонгук свернул, заглушил мотор и повернулся к Юнги. Тот сидел, откинувшись на сиденье, и смотрел на звёзды — на этот раз без очков (он снял их, как только сел в машину, и Чонгук это заметил). — Знаешь, — сказал Чонгук, нарушая тишину, — я думал, что ты будешь меня ругать. — Я ругал. Мысленно. Очень активно. — Юнги даже не повернулся. — Но я также понимаю, что ты — человек адреналина. Sei fatto di adrenalina. Это твоя природа. Бесполезно с ней бороться. Можно только… — он наконец повернулся, и в его глазах блеснули звёзды, — …направлять. — О, профессор Мин хочет меня направлять? — Чонгук ухмыльнулся. — Мне нравится. Направляй. Куда? Юнги медленно, плавно перекинул ногу через центральную консоль и оказался у Чонгука на коленях — так же, как в прошлый раз. Только теперь он был без очков, и его лицо было совсем близко. — Сюда, — сказал он, проводя пальцем по его губам. — И сюда. — Рука скользнула ниже. — И особенно сюда. — К чёрту гонки, — выдохнул Чонгук. — Вот это — настоящий адреналин. Ты. — Льстишь. — Юнги чуть улыбнулся и поцеловал его. Медленно. С напором. С языком. Его пальцы уже расстёгивали ремень на джинсах Чонгука, и тот, застонав, помог ему, стаскивая с Юнги ветровку, футболку — всё, что мешало. Они перебрались на заднее сиденье. Юнги снова оказался сверху — он любил так, и Чонгук не спорил. Ему нравилось, когда этот ледяной, колючий, невозможный человек брал контроль. Особенно когда контроль был таким — с тихими стонами, с укусами в плечо, с пальцами, сжимающими его горло (не сильно, ровно настолько, чтобы Чонгук захрипел от удовольствия). — Тише, — прошептал Юнги, наклоняясь к его уху, когда Чонгук вошёл в него. — Piano. Медленно. Ты слишком громкий. — Ты тоже, — выдохнул Чонгук, но подчинился. Замедлился. Растянул удовольствие — для них обоих. Это было не как в прошлый раз — дико, быстро, с рёвом и азартом гонки. Это было… глубже. Полнее. Будто весь адреналин трансформировался в нечто более плотное, тягучее, почти медитативное. Юнги двигался плавно, но сильно, и каждый его стон отдавался у Чонгука где-то в солнечном сплетении. Он смотрел на Юнги — на запрокинутую голову, на блестящие в лунном свете скулы, на приоткрытые губы, — и думал: «Я знаю его уже больше полугода. Прошёл через ад. Растопил его — или мне так казалось. Но он всё ещё полон сюрпризов. И это самое прекрасное». — О чём ты думаешь? — выдохнул Юнги, и его голос дрожал. — О тебе, — ответил Чонгук. — Über dich. Всегда о тебе. — Он ускорился. — А теперь кончай со мной. Юнги кончил первым — с тихим, приглушённым вскриком, вцепившись в плечи Чонгука. Чонгук — сразу за ним, изливаясь в него, чувствуя, как мир сужается до одной точки. И в этой точке была только тьма, звёзды, пахнущая кожей машина и любовь всей его жизни.

***

Позже. Та же площадка, 01:55 Они лежали, прижавшись друг к другу, на откинутых сиденьях. Крыша была открыта, и прохладный ночной воздух остужал разгорячённые тела. Звёзды смотрели на них равнодушно, но им было плевать. — Знаешь, — заговорил Юнги, закуривая, — я думал, что гонки — это тупо. Риск ради риска. — И? — И… это всё ещё тупо. — Он выпустил дым. — Но я понимаю, почему ты это любишь. Ты весь из скорости и огня. Ты так устроен. — А ты? — Чонгук повернул голову. — Ты — лёд. Но я же видел твои глаза, когда я выиграл. Ты завёлся. — Возможно, — признал Юнги. — Чуть-чуть. Un po'. Но это не значит, что я перестал быть скучным. Я по-прежнему предпочитаю тишину и сигареты. — Скучный с секретом, — Чонгук ухмыльнулся. — Я так и знал. Подо льдом — вулкан. — Не льсти себе, — Юнги стряхнул пепел в пепельницу. — Просто у меня есть способность адаптироваться к стрессовым факторам. Ты — мой главный стрессовый фактор. — Это самое романтичное, что ты мне говорил после «анатомически привлекательного объекта». — Заткнись. — Не заткнусь. — Чонгук приподнялся на локте и поцеловал его в плечо. — Ты моя головная боль, Мин Юнги. Mein Kopfschmerz. Но я люблю эту боль. Юнги тихо фыркнул. — Тогда привыкай. Потому что впереди ещё много боли. — Он повернулся и посмотрел на Чонгука с тем самым выражением, которое тот так любил: холодным снаружи, горячим внутри. — Я не растаял, Чонгук. И никогда не растаю полностью. — Я знаю. — Чонгук улыбнулся. — И это самое ахуенное. Они засмеялись, и смех растворился в ночи, смешиваясь с шумом далёкого шоссе. Где-то внизу, в городе, гасли огни. Где-то на промзоне, с которой они уехали, ещё ревели моторы поздних гонщиков. Но Чонгуку и Юнги было всё равно. У них была своя гонка. Своя скорость. Своя награда. — Andiamo a casa? — спросил Юнги, зевая. — Nach Hause, — кивнул Чонгук. — Домой. Они оделись (Юнги долго искал свои очки, которые завалились под сиденье, а Чонгук ржал на весь салон), завели мотор и поехали обратно. Рассвет только начинал окрашивать небо, и в этом свете всё казалось возможным. А лёд — он никуда не делся. Так и лежал где-то глубоко внутри Юнги, сверкая холодными гранями, обещая ещё много сюрпризов и головной боли. Чонгук смотрел на него спящего (Юнги задремал на пассажирском сиденье, пока они ехали) и думал: «Я хочу провести всю жизнь, пытаясь растопить этот лёд. Даже если это невозможно». И это было лучшее, что он когда-либо чувствовал.