Destino

Три недели после гонки. Сеул, кампус, поздний вечер Сентябрь в Сеуле — это третий акт лета, когда жара уже не душит, но ещё напоминает о себе липким асфальтом и душными вечерами. Студенты вернулись с каникул, кампус снова наполнился шумом, смехом, разговорами о сессии. Всё шло своим чередом. Почти всё. Чонгук заметил перемену не сразу. Он вообще мало что замечал, когда был счастлив, — а он был счастлив. Настоящим, пьянящим, всепоглощающим счастьем, которое, как ему казалось, наконец-то обрело форму: Юнги. Юнги с утра, с чашкой кофе и учебником. Юнги ночью, с тихими стонами и очками на тумбочке. Юнги на заднем дворе, куда они всё ещё иногда приходили — просто посидеть, вспомнить, как всё начиналось. Чонгук думал, что лёд тронулся. Думал, что между ними теперь — только тепло. Но лёд, как выяснилось, умел нарастать заново. Первым сигналом стали опоздания. Юнги, который всегда был пунктуален до минуты, начал задерживаться. На пять минут. На десять. На полчаса. Он приходил с учебником, с сигаретой, с неизменным выражением лица — спокойным, ровным, почти равнодушным, — и целовал Чонгука в щёку, словно ничего не случилось. — Где ты был? — спрашивал Чонгук. — В библиотеке. Зачитался. Вторым сигналом стали звонки. Точнее, их отсутствие. Раньше Юнги писал или звонил по несколько раз в день — коротко, сухо, часто просто чтобы уточнить, где Чонгук и когда будет дома. Теперь телефон молчал. Чонгук писал первым, а в ответ получал скупое: «Ок», «Да», «Позже». Третьим сигналом стала ночь — вернее, те ночи, которые Юнги проводил у себя. Раньше они почти всегда ночевали вместе: то у Чонгука, то в общежитии Юнги. Теперь Юнги всё чаще говорил: «Я сегодня у себя. Надо подготовиться к завтрашней паре». И Чонгук, оставшись один в своей просторной квартире, вдруг понял: что-то не так. Он пытался шутить — его стандартный защитный механизм. — Скучный, ты меня больше не любишь? — спрашивал он, ухмыляясь, а внутри холодело. — Признавайся, у тебя кто-то появился? Какой-нибудь доцент с кафедры истории, который цитирует Тацита в оригинале? Юнги поднял глаза от учебника и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Не говори глупостей, — ответил он ровно. — Non dire sciocchezze. Просто много дел. — Дел? Каких дел? Ты учишься, куришь и спишь со мной. Это не дела, это расписание. — У меня дипломная работа. Не все такие вундеркинды, как ты, Штайнмайер. Чонгук хмыкнул, но тревога не ушла. Она засела где-то под рёбрами — тупая, ноющая, незнакомая.

***

Прошло ещё пять дней. Юнги отменил две встречи подряд. Написал коротко: «Не могу. Прости». Чонгук прочитал, перечитал, сунул телефон в карман и пошёл к Хосоку — потому что с Хосоком всегда было легко, Хосок не анализировал, не строил ледяных стен, просто был. Они сидели в квартире Хосока и Тэхёна, пили пиво, и Хосок, забравшись с ногами на диван, слушал Чонгука с несвойственной ему серьёзностью. — Он меня игнорирует, Хоби. Прям как тогда, когда я пропал. Только теперь я здесь, рядом, а он всё равно где-то далеко. Я не понимаю. Хосок помолчал, покрутил бутылку в пальцах. — Ты спрашивал у него, в чём дело? — Спрашивал. Говорит — диплом. Но я знаю его, Хоби. Диплом он напишет за неделю до сдачи с закрытыми глазами. Дело не в дипломе. — Тогда в чём? Чонгук вздохнул и откинулся на спинку дивана. Тэхён, сидевший у окна с книгой, отложил её и посмотрел на них. — Ты помнишь, каким он был до тебя? — спросил Тэхён негромко. — Юнги. До того, как ты ворвался в его жизнь. Чонгук нахмурился. — Скучным, — сказал он наконец. — Ледяным. Закрытым. — Именно. Он жил в своём мире. Книги, сигареты, учёба. Никаких привязанностей. Никаких рисков. Полный контроль. А потом появился ты — и всё пошло к чёрту. — Тэхён сделал глоток чая. — Ты понимаешь, что для такого человека, как Юнги, потеря контроля — это катастрофа? Чонгук молчал. Он вспомнил их первую встречу. Вспомнил, как Юнги сидел на ящике, курил и смотрел на него как на пустое место. Как разобрал его на молекулы за три секунды. Как сказал: «Ты — предсказуемый паттерн». Тогда в его голосе была власть. Уверенность. Контроль. А теперь? Теперь Юнги смотрел на него иначе — с теплом, с желанием, иногда с улыбкой. Но где-то в глубине, под этим теплом, Чонгук видел что-то ещё. Страх? Неуверенность? То, чему он не мог подобрать названия. — Он боится, — сказал вдруг Хосок тихо. — Не тебя. Себя. Того, что с ним стало. Чонгук закрыл глаза. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив, — сказал он. — Ich will nur, dass er glücklich ist. Почему это так сложно? Тэхён тихо усмехнулся. — Потому что счастье для таких, как Юнги, — это самое страшное. Оно непредсказуемо. Неконтролируемо. А он привык контролировать всё. Чонгук допил пиво и встал. — Я поговорю с ним, — сказал он. — Сегодня.

***

Общежитие Юнги, 21:45 Он пришёл без предупреждения. Постучал — тихо, но настойчиво. Дверь открылась не сразу. Юнги стоял на пороге: в домашней футболке, с очками на носу, с учебником в одной руке и незажжённой сигаретой в другой. Выглядел он уставшим. Под глазами залегли тени, которых Чонгук не замечал раньше. — Можно? — спросил Чонгук. Юнги помедлил, потом отошёл, пропуская его. В комнате было чисто, как всегда — Юнги не терпел беспорядка. Кровать застелена, книги сложены стопками, на столе — открытый ноутбук с незаконченным текстом диплома. И пепельница. Полная до краёв. — Ты много куришь, — заметил Чонгук, садясь на стул. — Я всегда много курю. Ты знаешь. — Знаю. Но сейчас — больше обычного. Юнги ничего не ответил. Он сел на кровать, закурил наконец сигарету и уставился в окно. Молчание повисло между ними — тяжёлое, почти осязаемое. Чонгук понимал, что нужно что-то сказать, но слова застревали в горле. Он привык шутить, привык быть громким, привык разрешать любые проблемы напором. Но сейчас напор не работал. Сейчас перед ним сидел не тот дерзкий парень, который две недели назад дразнил его в Porsche, а кто-то другой. Кто-то, кого Чонгук не видел уже очень давно. — Юнги, — начал он, и голос прозвучал тише, чем он хотел. — Что происходит? Was ist los? Ты отдаляешься. Ты молчишь. Ты смотришь на меня так, будто я — задача, которую ты не знаешь, как решить. Юнги затянулся, выпустил дым и наконец повернулся к нему. — Ты и есть задача, — сказал он спокойно, но без холода. — Ты — самая сложная задача в моей жизни, Чонгук. И я не знаю, как тебя решить. — Может, меня не надо решать? Может, меня надо просто… einfach… любить? Жить со мной? Юнги отвёл взгляд. Его пальцы, державшие сигарету, дрогнули. — Я пытаюсь, — сказал он тихо. — Ci provo. Я правда пытаюсь. — Тогда расскажи мне. Расскажи, что у тебя внутри. Юнги медленно затушил сигарету, отложил очки на тумбочку и потёр переносицу — жест, который Чонгук видел сотни раз и который всегда означал, что Юнги собирается с мыслями. — Знаешь, — начал он, глядя в сторону, — я планировал свою жизнь. С самого начала. Школа, университет, карьера. У меня был план: закончить психфак, получить диплом, уехать в Рим. Там тепло, там красиво, там никто не задаёт идиотских вопросов. Я хотел открыть частную практику. Жить в квартире с видом на Тибр. Пить эспрессо по утрам. Курить итальянские сигареты. Быть один. — Он сделал паузу. — Я хотел быть один, Чонгук. Я всегда хотел быть один. Мне так проще. Мне так спокойнее. Мне так… контролируемо. Чонгук слушал, не перебивая. Его сердце сжималось с каждым словом. — А потом появился ты, — продолжал Юнги, и в его голосе что-то надломилось. — Ты — громкий. Ты — дерзкий. Ты — хаос. Ты ворвался в мою жизнь, как ураган, и перевернул всё. И я… я влюбился в тебя. Быстро. Слишком быстро. Troppo in fretta. Ты даже не представляешь, как быстро. — Он горько усмехнулся. — Я, Мин Юнги, который всегда всё держал под контролем, потерял контроль. Из-за тебя. Из-за байкера с татуировкой дракона, который матерится через слово и называет меня Скучным. — Юнги. — Подожди. — Юнги поднял ладонь. — Дай мне закончить. Я никогда этого не говорил. Никому. Вообще. Чонгук замолчал. Юнги вздохнул и продолжил: — Я привык держать всё в себе. Привык анализировать, а не чувствовать. Понимать, а не проживать. А с тобой это невозможно. Ты заставляешь меня чувствовать. Каждый день. Сильно. Страшно. И я не знаю, как с этим жить. Потому что я боюсь, Чонгук. — Он поднял глаза, и в них стояло то, что Чонгук никогда раньше не видел: уязвимость. Обнажённая, настоящая, почти детская. — Я боюсь ошибиться. Боюсь потерять тебя. Боюсь, что однажды ты поймёшь, что я действительно скучный, и уйдёшь. Или что-то случится — снова мафия, снова опасность, — и я не смогу тебя защитить. Я боюсь, что мой контроль — это единственное, что у меня есть, а ты отнял его. И я боюсь, что без контроля я — никто. В комнате стало тихо. Так тихо, что Чонгук слышал, как где-то на подоконнике тикают часы. Он смотрел на Юнги — на этого невозможного человека, который только что вывернул перед ним душу, — и чувствовал, как горло сжимается от нежности и боли. Он встал. Подошёл к кровати. Опустился на колени перед Юнги, взял его руки — холодные, дрожащие, — и сжал в своих горячих ладонях. — Мин Юнги, — сказал он тихо, но в голосе звенела сталь. — Посмотри на меня. Юнги посмотрел. — Ты — Мин Юнги. Лучший на курсе. Будущий клинический психолог. Человек, который курит по пятнадцать сигарет в день и читает Данте в оригинале. Ты разобрал меня на молекулы за три секунды в первый день нашего знакомства. Ты ждал меня на заднем дворе месяц, когда я был в Неаполе. Ты пережил мафию, пули и моё идиотское «прощай». И после всего этого ты говоришь мне, что боишься проиграть? — Чонгук чуть улыбнулся и сжал его ладони крепче. — Скажи мне, Скучный: когда Мин Юнги проигрывал? Юнги моргнул. Его губы дрогнули — то ли в улыбке, то ли в чём-то близком к слезам. — Я не знаю, — прошептал он. — А я знаю. Никогда. Niemals. Ты не проигрывал. И не проиграешь. Потому что ты не умеешь. — Чонгук поднёс его руки к своим губам и поцеловал каждую. — Ты — Мин Юнги. И ты самый сильный человек, которого я знаю. Если ты боишься — бойся. Если тебе нужно время — бери его. Если тебе нужно подумать — думай. Но не отталкивай меня. Пожалуйста. Bitte. Не надо снова строить ледяные стены. Юнги молчал. Его лицо, только что открытое и уязвимое, постепенно возвращалось к своему обычному выражению — спокойному, сдержанному, почти холодному. — Я не строю стены, — сказал он наконец. — Я просто… возвращаюсь к себе. Мне нужно пространство, Чонгук. Тебя очень много. Слишком громко. Слишком жарко. Мне нужна… — Тишина, — закончил Чонгук. — Я понимаю. Ich verstehe. Он отпустил его руки и встал, отходя на шаг. Юнги посмотрел на него — и Чонгук снова увидел тот самый взгляд. Взгляд первого дня. Ледяной. Анализирующий. Бесстрастный. Мин Юнги вернулся. — Я не ухожу от тебя, — сказал Юнги, и его голос звучал ровно, без дрожи, без эмоций. — Я просто хочу побыть один. Некоторое время. Это не конец. — Я знаю, — ответил Чонгук, хотя внутри у него всё оборвалось. — Я подожду. Я умею ждать. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Юнги. Он надел очки — те самые, в тонкой чёрной оправе, — и снова стал профессором Мином. Тем, кого Чонгук встретил осенью на заднем дворе. — Спасибо, что выслушал. — Всегда, — Чонгук направился к двери, но на пороге обернулся. — Tornerò. Я вернусь. — Я знаю, — повторил Юнги его же слова. — Lo so. Дверь закрылась. Чонгук постоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и глубоко вздохнул. Ему хотелось вернуться, схватить Юнги, встряхнуть, сказать: «Ты не можешь просто так закрыться! Ты не можешь снова стать тем ледяным айсбергом! Я же знаю тебя — настоящего, горячего, живого!». Но он не сделал этого. Потому что любить — это не только держать. Иногда любить — это уметь отпустить. Дать пространство. Позволить человеку вернуться к себе. Он вышел из общежития. Сентябрьский вечер встретил его прохладой и запахом прелых листьев. Он сел на байк, завёл мотор и поехал домой — один.

***

Две недели спустя. Юнги действительно отдалился. Он больше не ночевал у Чонгука. На пары ходил один — раньше Чонгук часто провожал его до аудитории. На задний двор не приходил. Их общение свелось к коротким сообщениям, редким встречам в столовой и одному-единственному вечеру, когда Юнги сам позвал Чонгука к себе. В тот вечер они просто лежали в кровати — без секса, без страсти, просто рядом. Юнги курил у окна, Чонгук смотрел в потолок. Они почти не разговаривали. — Ты всё ещё любишь Рим? — спросил Чонгук в темноту. Юнги помолчал. — Да. Sì. Я до сих пор мечтаю о нём. О квартире с видом на Тибр. О тишине. Об одиночестве. — Он затянулся. — Это глупо, наверное. У меня здесь всё: друзья, диплом, ты. А я мечтаю о том, чтобы сбежать. — Это не глупо. — Чонгук повернулся на бок, глядя на его силуэт на фоне окна. — Это просто ты. Ты всегда мечтал о Риме. И это нормально. Das ist normal. — А если я уеду? — спросил Юнги тихо. — Что тогда? Чонгук долго молчал, прежде чем ответить. — Тогда я приеду к тебе, — сказал он просто. — В Рим. С байком. И буду гонять по итальянским серпантинам, а ты будешь сидеть на балконе, курить свои ментоловые сигареты и делать вид, что я тебя бешу. Юнги издал тихий смешок. — Ты действительно приедешь? — Конечно. Natürlich. Я же говорил: ты — мой дом. Mein Zuhause. А где дом — там и я. Юнги ничего не ответил, но Чонгук видел, как его плечи чуть расслабились. И в эту ночь они уснули вместе — в последний раз за долгое время.

***

Четыре недели спустя. Задний двор, 18:55 Чонгук пришёл на задний двор, сам не зная зачем. Старый перевёрнутый ящик стоял на месте, фонарь всё ещё мигал (никто так и не починил), и воздух был пропитан осенней сыростью. Он сел на ящик, вытащил сигарету — ментоловую, купленную специально, — и закурил. Курил он редко, но сейчас хотелось. Он думал о Юнги. О том, каким тот был в начале — ледяным, закрытым, колючим. О том, как он сам, Чонгук, пытался растопить этот лёд. О том, как ему это удалось — на время. А потом лёд вернулся. Но теперь он знал: это не поражение. Это просто Юнги. Мин Юнги, который всё держит под контролем. Который боится ошибиться. Который мечтает о Риме и не знает, как совместить мечту с реальностью. И это нормально. Это его путь. Шаги раздались за спиной — лёгкие, почти неслышные. Чонгук не обернулся. Он знал, кто это. — Привет, Скучный, — сказал он, выпуская дым в серое небо. — Привет, — ответил Юнги и сел рядом. — У тебя есть ещё сигарета? Чонгук протянул ему пачку. Их пальцы соприкоснулись. Ледяные пальцы Юнги, горячие — Чонгука. Всё как всегда. — Я скучал, — сказал Чонгук, глядя на мигающий фонарь. — Я тоже, — ответил Юнги, и в его голосе не было льда. Только усталость. И что-то ещё — возможно, нежность. Они сидели молча, курили, и фонарь мигал над ними, как в первый день их знакомства. Ничего не изменилось. И изменилось всё. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал наконец Юнги. — С Римом. С нами. С моим контролем, который ты разрушил. — И не надо знать. — Чонгук повернулся к нему и ухмыльнулся — той самой, наглой, дерзкой ухмылкой. — Мы разберёмся. Zusammen. Вместе. Юнги посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и кивнул. — Вместе, — повторил он. — Insieme. И в этот вечер, на заднем дворе, под мигающим фонарём, они снова были вдвоём. Не так, как раньше. Более осторожно. Более осознанно. Но вместе. А это было главное.

***

La Distanza

Квартира Чонгука, 02:17 Телефон зазвонил глубокой ночью. Чонгук спал — впервые за долгое время крепко, без снов, — и звук вырвал его из темноты, как удар тока. Он нашарил телефон на тумбочке, даже не глядя на экран. — Да, — прохрипел он. — Guten Abend, Sohn. Добрый вечер, сын. Чонгук сел в кровати. Сон слетел мгновенно. Отец звонил редко, почти никогда. И если звонил в такое время — значит, что-то случилось. — Папа? Что-то срочное? — Нет. Не срочное. Но важное. — Йоханн помолчал. — Ты не мог бы приехать? Завтра. Или, вернее, уже сегодня. — Сегодня? — Чонгук потёр лицо. — Что случилось? De Luca? Опять? — Нет. De Luca больше нет. Ты знаешь. — В голосе отца мелькнула тень улыбки. — Это личное. Не телефонный разговор. Приедешь? Чонгук посмотрел на пустую половину кровати — ту, где обычно спал Юнги. Сейчас там было холодно и пусто. — Приеду, — сказал он. — Ich komme. К обеду буду. — Хорошо. Жду. Гудки. Чонгук отложил телефон и долго сидел в тишине. За окном шуршал осенний дождь. Где-то вдалеке шумел ночной Сеул. Он думал о Юнги — о том, как тот отдалился за последние недели. О том, как сказал: «Мне нужно пространство». О том, как они сидели на заднем дворе — уже не вместе, а рядом, — и молча курили. «Ты хочешь время? — подумал Чонгук, глядя в темноту. — Я даю тебе его. Проживи без меня. Посмотрим, что из этого выйдет». Он встал, включил свет и начал собираться.

***

Общежитие Юнги, 08:05 Юнги проснулся от вибрации телефона. На экране — Чонгук. Он нахмурился. Чонгук обычно не звонил с утра — знал, что Юнги просыпается медленно, пьёт кофе, курит, и только потом способен на разговоры. — Да? — ответил он, и его голос был хриплым со сна. — Привет. — Голос Чонгука звучал странно. Ровно. Слишком ровно. — Слушай, мне нужно уехать. Юнги сел в кровати, прогоняя остатки сна. — Уехать? Куда? — К отцу. Позвонил ночью, сказал — важный разговор. Я не знаю, надолго ли. Может, на пару дней. Может, на неделю. — Что-то случилось? — Нет. По крайней мере, он сказал, что не срочное. Но личное. — Чонгук сделал паузу. — Я отключу телефон, Юнги. Совсем. — Что значит — отключишь? — Юнги нахмурился и потянулся за очками. — То и значит. Ты хочешь время? Ты хочешь пространство? Ты хочешь разобраться в себе? — Голос Чонгука не был злым, но в нём звенела какая-то новая, незнакомая нота. — Я даю тебе его. Проживи без меня. Пойми, чего ты хочешь на самом деле. Рим, одиночество, контроль — или меня. Oder mich. Или и то, и другое. Я не знаю. Но я устал быть канатом, который ты тянешь то к себе, то от себя. Я тоже хочу ясности. Юнги молчал. Внутри у него всё сжалось. — Ты меня бросаешь? — спросил он наконец, и голос был ледяным, но подо льдом — трещина. — Нет, — ответил Чонгук, и в его голосе мелькнула усталость. — Я тебя не бросаю. Я даю тебе то, что ты просил. Тишину. Одиночество. Контроль. Разве не этого ты хотел? — Я не… — Юнги, — перебил Чонгук, и теперь его голос стал мягче, — hör mir zu. Послушай. Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но я не могу быть единственным, кто борется за нас. Если тебе нужно время — возьми его. Полностью. Без меня. Без моих звонков, без моих дурацких шуток, без моего присутствия. Узнай, каково это — жить без меня. И когда я вернусь… — он замолчал, подбирая слова, — …мы решим. Ты и я. Вместе. Или нет. Zusammen oder nicht. Юнги закрыл глаза. Телефон в его руке дрожал. — Ты не предупредил, — сказал он тихо. — Ты просто поставил меня перед фактом. — Да. Как ты когда-то поставил меня перед фактом, что тебе нужно пространство. Я выучил твой метод, Скучный. — Чонгук чуть усмехнулся, но улыбка вышла грустной. — Прощай пока. Tschüss. Я напишу, когда вернусь. И отключился. Юнги долго сидел, глядя на экран. Потом швырнул телефон на подушку. Потом закурил — прямо в кровати, хотя сам себе запрещал это делать. Его мысли метались, как стая ворон. Чонгук уехал. Чонгук отключил телефон. Чонгук сказал: проживи без меня. Это было наказание? Испытание? Или просто логическое продолжение того, что он сам просил? — Che cazzo, — прошептал он в пустоту. — Какого хера. За окном шумел осенний дождь. Комната была пустой и холодной. И впервые за долгое время Мин Юнги понял: одиночество, о котором он просил, может оказаться совсем не таким, как он представлял.

***

Особняк семьи Штайнмайер. Вечер Особняк встретил Чонгука тишиной и запахом старого дерева, смешанным с отцовским трубочным табаком. Ничего не изменилось с его последнего приезда: те же кипарисы за окнами, те же мраморные ступени, та же тяжёлая, но почему-то успокаивающая атмосфера. Чонгук скинул куртку, бросил сумку у порога и прошёл в кабинет. Йоханн Штайнмайер сидел в своём кресле у камина. В руке — стакан с виски, на лице — выражение спокойного ожидания. Он не выглядел встревоженным — скорее, задумчивым. Когда Чонгук вошёл, он поднял глаза и кивнул на кресло напротив. — Садись. Ты голоден? — Нет. — Чонгук сел и принял стакан виски, который отец протянул ему. — О чём разговор? Отец покачал головой. — Не так быстро, mein Sohn. Сначала расскажи ты. Я видел тебя полгода назад, когда ты вернулся из Неаполя. Ты был… сломлен. А теперь? — Он внимательно посмотрел на Чонгука. — Ты выглядишь лучше. Но что-то не так. Я вижу. Чонгук отпил виски. Обжог горло, согрел изнутри. — Ты прав, — сказал он наконец. — Что-то не так. И я, блять, не знаю, как это исправить. — Тогда рассказывай. Erzähl. У нас есть время. И Чонгук начал говорить. Он рассказывал отцу обо всём. О друзьях — о том, как Хосок ударил его, а потом обнял; о том, как Тэхён всегда всё знает и никогда не осуждает; о том, как Чимин плакал, а Намджун сидел с переломанной рукой и говорил: «Ты правда думал, что мы тебя не простим?». Он рассказывал о заднем дворе, о перевёрнутом ящике, о мигающем фонаре, который никто так и не починил. О том, как они собирались вшестером — пили, смеялись, спорили о всякой ерунде, — и это было лучшее, что случалось с ним в жизни. А потом он заговорил о Юнги. Он говорил долго. О том, как впервые увидел его на заднем дворе — в чёрной водолазке, с сигаретой и книгой, с этим его невыносимым ледяным взглядом. О том, как пытался растопить его — дерзостью, шутками, итальянскими фразами, выученными наизусть. О том, как Юнги поцеловал его в ответ, и мир перевернулся. О том, как они прошли через мафию, через пулю, через полгода разлуки. О том, как он думал, что всё наладилось, что лёд растаял. — Но он не растаял, папа. — Чонгук допил виски и поставил стакан на стол. — Он просто спрятался глубже. Юнги привык всё контролировать. Всю свою жизнь. А я — хаос. Я — непредсказуемость. Я — то, что он не может просчитать. И он боится. Не меня — себя. Того, что он чувствует ко мне. Того, что он потерял контроль. — Чонгук потёр лицо. — Он мечтал о Риме. О тихой жизни. Об одиночестве. А тут я. Громкий, дерзкий, вечно вляпывающийся в истории. Я разрушил его планы. Йоханн медленно кивнул, не перебивая. — И что ты сделал? — спросил он. — Уехал. Сказал ему: проживи без меня. Отключил телефон. Дал ему то, что он просил. — Чонгук горько усмехнулся. — Может, это ошибка. Может, я трус. Но я устал, папа. Устал быть единственным, кто борется. Если он поймёт, что я ему нужен, — он придёт. А если нет… — Он не закончил. Йоханн отставил стакан и подался вперёд, положив ладонь на колено сына. Жест был редким — он не любил прикосновений, — но именно поэтому весомым. — Hör zu. Послушай меня, — сказал он негромко. — Я прожил долгую и, скажем так, насыщенную жизнь. Я был женат на твоей матери. Я любил её — так, как умел. И я потерял её. Не из-за мафии, не из-за денег. А из-за того, что мы оба не умели говорить. Она хотела одного, я — другого. Мы любили друг друга, но молчали. И это молчание убило наш брак. — Он сделал паузу. — Ты не молчишь. Ты говоришь. Ты сказал своему парню о своих чувствах. Ты дал ему пространство, когда он попросил. Это не трусость. Это зрелость. Reife. Ты поступил так, как я не сумел. — Но что, если он выберет Рим? — тихо спросил Чонгук. — Что, если он выберет одиночество? Йоханн откинулся в кресле и посмотрел на огонь в камине. — Тогда ты будешь жить дальше, — сказал он спокойно. — Ты сильный. Ты мой сын. Ты пережил пули, мафию, полгода в чужой стране. Переживёшь и это. Но, — он повернулся к Чонгуку, и в его глазах мелькнула искра, — я думаю, он не выберет Рим. — Почему? — Потому что никто не ждёт на заднем дворе месяцами, если ему всё равно. Niemand wartet monatelang, wenn es ihm egal ist. Ты сам сказал: он ждал. Он боялся за тебя. Он любит тебя. Просто ему нужно время, чтобы это осознать. Чонгук молчал. Слова отца падали в тишину, как камни в воду, и расходились кругами. — Я тоже боялся, — признался он наконец. — Когда встретил его, я никогда не влюблялся по-настоящему. Была девушка, Соён, но это было не то. А с Юнги… с ним я впервые почувствовал, что могу быть собой. Полным мудаком, громким, дерзким — и он всё равно меня принимает. Даже когда злится. Даже когда называет идиотом. — Он слабо улыбнулся. — Он самый скучный человек, которого я знаю, и самый интересный одновременно. И я не хочу его терять. — Тогда дай ему время, — повторил Йоханн. — И дай время себе. Ты тоже должен разобраться в своих чувствах. Может быть, ты найдёшь здесь, в тишине, то, что искал в нём. Чонгук поднял глаза. — Что ты имеешь в виду? — Покой, — просто ответил отец. — Ты всё время бежишь. Байк, гонки, мафия, страсть. Ты пытаешься заполнить тишину шумом. Но иногда тишина — это не враг. Иногда в ней можно найти ответы. — Он встал и потрепал сына по плечу. — Оставайся здесь столько, сколько нужно. Еды полно, прислуга предупреждена. Думай. Читай. Гуляй. Будь один. Это непривычно, но полезно. Чонгук кивнул. — Спасибо, папа. — Он помолчал. — Danke. За всё. Йоханн только хмыкнул и вышел, оставив его одного у камина. Чонгук сидел и смотрел в огонь. Телефон лежал на столе — выключенный, тёмный, как обещание, которое он сам дал. Он не знал, что происходит сейчас в Сеуле. Не знал, курит ли Юнги свои сигареты, читает ли Петрарку, злится ли на него или, наоборот, уже скучает. Но он знал, что этот разговор с отцом был нужен ему самому. И что тишина, которую он подарил Юнги, теперь стала и его тишиной тоже.

***

Сеул. Три дня спустя. Юнги не мог сосредоточиться. Он сидел в библиотеке, перед раскрытым учебником, и уже двадцать минут смотрел на одну страницу. Буквы расплывались. Мысли были далеко — там, где Чонгук. Который отключил телефон. Который сказал: «Проживи без меня». Который уехал, не дав Юнги шанса ответить. — Придурок, — прошептал Юнги, сам не зная, кому это адресовано: Чонгуку или себе. Он пытался анализировать. Пытался понять, что чувствует. Это было сложно — он привык анализировать других, но не себя. Страх? Да. Обида? Определённо. Ревность? Нет, тут не к кому ревновать. Пустота? О да. Пустота была огромной, всепоглощающей, и она разрасталась с каждым днём. Он думал о Риме. О своей старой мечте. Квартира с видом на Тибр, утренний эспрессо, частная практика, тишина. Раньше эта картина приносила покой. Теперь — только раздражение. Потому что в этой картине не было Чонгука. Не было его дурацких шуток, его запаха бензина и кожи, его «Скучный» с растянутыми гласными, его горячих ладоней на холодной коже. «Я хочу в Рим, — думал Юнги. — Но я хочу, чтобы он был там со мной. А это невозможно. Он не сможет жить в тишине. Он зачахнет без адреналина. Без гонок. Без друзей. Без всего этого». Или сможет? Юнги не знал. И это бесило его больше всего. Он захлопнул учебник, собрал вещи и вышел. Вечерний кампус встретил его привычной суетой — смех, разговоры, кто-то играл на гитаре. Он прошёл мимо, не останавливаясь, и направился к общежитию. Ему нужно было подумать. А где-то в старом особняке с камином и кипарисами, Чонгук сидел на террасе, смотрел на осенние звёзды и тоже думал. О любви. О тишине. О том, как удержать того, кто привык быть один, и при этом не потерять себя. Ночи становились длиннее. Ответы — ближе. Просто нужно было время.