Destino

Сеул. День первый после отъезда Чонгука Тишина в квартире Чонгука стояла такая, что звенело в ушах. Юнги пришёл сюда на следующий день после его отъезда — сам не зная зачем. У него были ключи, Чонгук дал их ещё в июне, когда всё только начиналось. «Держи, Скучный, — сказал он тогда, вжимая холодный металл в ладонь. — Für dich. Для тебя. Чтобы ты мог приходить, когда захочешь. Даже если меня нет». Теперь Чонгука не было. И Юнги стоял посреди пустой гостиной, чувствуя себя вором, забравшимся в чужой дом, хотя дом был не чужим. Здесь всё пахло им: кожа куртки, оставленной на спинке стула; остатки одеколона в ванной; едва уловимый запах бензина, который, кажется, въелся в стены навечно. На столе стояла пустая кофейная кружка с надписью «Biker and proud» — дурацкая кружка, которую Чонгуку подарил Хосок на день рождения. На подоконнике валялась зажигалка — та самая, которую Чонгук стащил у Юнги ещё в первые дни и так и не вернул. Юнги взял её, повертел в пальцах. Чиркнул колесом — огонёк заплясал, отражаясь в его очках. — Где ты, идиот? — прошептал он в пустоту. Пустота не ответила. Он достал телефон. Набрал номер Чонгука — механически, не думая. Длинные гудки. Потом автоответчик. «Абонент временно недоступен». Он знал, что так будет, — Чонгук предупредил. Но всё равно набрал. И всё равно почувствовал, как внутри что-то сжимается, когда женский голос в трубке произнёс стандартную фразу. «Ты хочешь время? Я даю тебе его. Проживи без меня». Юнги сунул телефон в карман, поправил очки и вышел из квартиры. Запер дверь. Ключи оставил при себе. Он не знал, что будет дальше. Знал только, что стоять здесь и дышать пустотой больше не может.

***

Сеул. День третий Кампус жил своей жизнью. Студенты спешили на пары, опаздывали, смеялись, жаловались на сессию. Сентябрьское солнце припекало днём, но вечерами уже тянуло холодом, и на заднем дворе, под мигающим фонарём, было пусто. Юнги сидел на перевёрнутом ящике и курил. Он не приходил сюда уже несколько недель — с того самого вечера, когда они с Чонгуком сидели здесь вдвоём, не зная, что говорить. Теперь он снова был здесь. Один. Пепельница на краю ящика наполнилась окурками. Двенадцатая сигарета за вечер. Или тринадцатая — он сбился. Цифры больше не имели значения. Он думал о том, как всё начиналось. Почти год назад, в октябре, когда в кампус ворвался громкий, дерзкий байкер с татуировкой дракона на шее и наглой ухмылкой на пол-лица. Когда он подошёл к Юнги, сел рядом и сказал: «Привет, Скучный. Чё сидишь один, а» Юнги тогда едва не закатил глаза — настолько предсказуемым был этот тип. Красивый, самоуверенный, привыкший, что весь мир лежит у его ног. Клинический случай. Хрестоматийный пример нарциссического расстройства с потребностью во внимании. Так он думал тогда. А теперь? Теперь он сидел на том же ящике, курил и перебирал в памяти каждую их встречу, каждую шутку, каждый поцелуй. И думал о том, что клинический случай оказался самым живым, самым настоящим, самым важным человеком в его жизни. — Come siamo arrivati a questo? — прошептал он в осеннее небо. — Как мы дошли до этого? Ответа не было. Только фонарь мигал, как старый друг, который всё понимает, но ничего не говорит.

***

День пятый. Квартира Тэхёна и Хосока Они собрались вечером — впятером, без Чонгука. Это было странно. Неправильно. Как будто в пазле не хватало центральной детали. Юнги сидел в углу дивана с чашкой нетронутого кофе. Чимин, свернувшись калачиком под боком у Намджуна, время от времени бросал на него тревожные взгляды. Тэхён молча разливал чай. Хосок не выдержал первым. — Юнги, — сказал он, ставя чашку на стол с громким стуком, — что у вас происходит? И не говори «ничего». У тебя лицо, как будто ты неделю не спал. — Я сплю, — ровно ответил Юнги. — Просто мало. — Ты куришь ещё больше, чем раньше. Я считал. Три пачки за пять дней. Это даже для тебя много. — Я в порядке. — Да нихуя ты не в порядке! — Хосок вскочил и принялся мерить шагами комнату. — Чонгук уехал. Ты ходишь как призрак. Вы поссорились? Он тебя бросил? Ты его бросил? Что за херня творится?! — Хоби, — тихо сказал Тэхён, — сядь. — Не сяду! — Хосок остановился напротив Юнги и упёр руки в бока. — Я устал. Я устал смотреть, как вы, две взрослые личности, не можете разобраться в себе! Вы прошли через мафию, через пули, через полгода ада — и теперь что? Расстаётесь, потому что «нужно время»? Что за дерьмо?! — Хосок. — Юнги наконец поднял на него глаза, и в его взгляде было столько боли, что Хосок осёкся. — Я не знаю. Non lo so. Я правда не знаю. В комнате стало тихо. Чимин прижался к Намджуну крепче. Тэхён отложил чайник. — Расскажи нам, — попросил он негромко. — Всё, что есть. Мы просто послушаем. Юнги долго молчал. Потом снял очки, протёр их краем водолазки и закурил — прямо в комнате, хотя раньше никогда этого не делал при Хосоке, который ненавидел запах дыма. Хосок ничего не сказал. — Я встретил его год назад, — начал Юнги, глядя в одну точку. — Он был громким. Наглым. Невыносимым. Я подумал: «Клинический случай». Но он продолжал приходить. Каждый вечер. На задний двор. Он крал мои сигареты и говорил, что я — лёд, который он хочет растопить. Я не верил. Я не умел верить. Я вообще не умел чувствовать — или думал, что не умею. Он затянулся, выпустил дым и продолжил: — А потом он исчез. В первый раз — когда его ранили. Я сидел на заднем дворе и думал, что умру. Не от горя — от неизвестности. Когда он вернулся, я понял: всё. Tutto. Я пропал. Я влюбился в человека, который был полной моей противоположностью. Который разрушил мой контроль. Который заставил меня чувствовать так сильно, что иногда мне казалось — я захлебнусь. Он сделал паузу, и Хосок, не выдержав, сел рядом и взял его за руку. — А потом? — тихо спросил Чимин. — А потом была мафия. И он снова исчез — на полгода. Я пережил это. Едва. Но пережил. Когда он вернулся, я думал: «Вот оно. Теперь всё будет хорошо». И какое-то время так и было. Но потом… — Юнги горько усмехнулся, — потом я испугался. — Чего? — спросил Тэхён. — Себя. Того, что я чувствую. Того, что я больше не контролирую свою жизнь. Я привык всё планировать. У меня был план: универ, диплом, Рим. Тихая жизнь. Одиночество. А Чонгук разрушил этот план. Он ворвался в него, как… — Юнги запнулся, подбирая слово, — как ураган. И я не знаю, как жить в урагане. Я привык к тишине. А он — шум. Вечный шум, который я одновременно ненавижу и люблю. — Ты сказал ему это? — спросил Намджун. — Сказал. В ту ночь, перед его отъездом. Я вывернул перед ним душу — впервые в жизни. Признался, что боюсь. Что не знаю, как совместить его и мою мечту о Риме. Что я потерял контроль. И тогда он сказал: «Когда Мин Юнги проигрывал?» — Юнги слабо улыбнулся. — А потом уехал. И сказал: «Проживи без меня. Пойми, чего ты хочешь на самом деле». Хосок выдохнул — длинно, со свистом. — Это по-чонгуковски, — сказал он. — Весь в своём репертуаре. Благородный идиот. Думает, что даёт тебе свободу. — А может, так и есть, — тихо ответил Юнги. — Может, мне действительно нужно это время. Я никогда не был один по-настоящему — всегда с вами, с ним, с кем-то. А теперь я один. И я пытаюсь понять: чего я хочу? Рим? Тишину? Или его? — А может, и то, и другое? — спросил Чимин. — Разве нельзя хотеть и Рим, и Чонгука? Юнги затушил сигарету и взял забытую чашку с остывшим кофе. — Я не знаю, — сказал он. — Non lo so. Но, кажется, у меня есть время это выяснить. Они просидели до полуночи. Говорили уже не только о Юнги и Чонгуке — о всём. О жизни, о мечтах, о том, как странно меняются люди, когда влюбляются. Чимин рассказывал, как боялся, что Намджун не выживет после нападения, и как это изменило его отношение к каждому дню. Хосок признался, что до сих пор иногда просыпается ночью и проверяет телефон — нет ли сообщения от Чонгука, хотя знает, что тот отключил связь. — Мы все по нему скучаем, — сказал Тэхён, и это прозвучало как приговор. — Да, — согласился Юнги. — Все.

***

День седьмой. Задний двор Юнги пришёл на задний двор на седьмой день — ровно через неделю после отъезда Чонгука. Он пришёл не потому, что ждал. Просто это место было единственным, где он чувствовал себя… не то чтобы хорошо, но правильно. Как будто здесь, под мигающим фонарём, на перевёрнутом ящике, он мог быть собой. Тем собой, который матерился редко, курил много и любил до дрожи. Он сел, закурил и достал телефон. Экран был тёмным — никто не звонил, никто не писал. Он открыл последнее сообщение от Чонгука — то, что пришло перед самым отъездом: «Я люблю тебя. Помни это. Что бы ни случилось. Ich liebe dich. Ti amo. Возвращайся, когда будешь готов. Я буду ждать. Ich warte». — Я не готов, — прошептал Юнги в пустоту. — Пока нет. Non ancora. Но я работаю над этим. Фонарь мигнул, как будто подмигивая. Где-то вдалеке шумели машины. Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. А где-то в Пудане, в старом особняке у моря, Чонгук сидел на террасе с чашкой кофе и смотрел на те же звёзды. И тоже думал о нём.

***

День десятый. Особняк Штайнмайер Чонгук за десять дней изучил каждый угол особняка. Он гулял по саду, спускался к морю, сидел в библиотеке, листая книги, которые никогда не читал. Отец не лез в душу — просто был рядом. Иногда они ужинали вместе, иногда говорили о чём-то отвлечённом — погода, бизнес, старые семейные истории. Но главное происходило внутри. Чонгук впервые за долгое время остался наедине с собой. Без байка. Без друзей. Без Юнги. Без шума, которым он всегда заполнял пустоту. И пустота эта оказалась не такой страшной, как он думал. Она была полна ответов. Он понял, что всегда боялся тишины. Потому что в тишине проступало то, от чего он бежал: одиночество. Страх быть ненужным. Страх, что если он остановится — все поймут, что он не такой крутой, каким кажется. Что он просто мальчик, который вырос в тени мафиозного отца, который никогда не умел просить о помощи, который думал, что любовь — это защищать любой ценой, даже ценой собственного разрушения. Юнги был прав. Он, Чон Чонгук, был хаосом. Но хаос — это не всегда плохо. Иногда хаос — это единственное, что может встряхнуть человека, застывшего в своём контроле. Он сел за стол в библиотеке, достал лист бумаги и начал писать. Не сообщение — Юнги он обещал не беспокоить. Письмо. Для себя. Чтобы разложить мысли по полкам. «Я люблю его. Я люблю Мин Юнги — самого скучного, самого красивого, самого невозможного человека, которого я когда-либо встречал. Я люблю его ледяной взгляд и его редкую улыбку. Люблю, как он курит, стряхивая пепел в жестянку. Люблю, как он говорит «ты невыносим» и тут же притягивает меня к себе. Люблю, как он надевает очки, когда думает, что я не смотрю, а сам знает, что я смотрю и схожу с ума. Я не знаю, выберет ли он меня. Я не знаю, сможет ли он совместить свою мечту о Риме с моей реальностью — громкой, грязной, пропитанной бензином и адреналином. Но я знаю одно: если он скажет «Рим» — я уеду с ним. Если он скажет «остаёмся» — я останусь. Если он скажет «мне нужно ещё время» — я буду ждать. Потому что он — мой дом. Mein Zuhause. И я не собираюсь покидать этот дом, даже если в нём иногда холодно». Он отложил ручку и долго смотрел на исписанный лист. Потом сложил его, запечатал в конверт и убрал в ящик стола. Когда-нибудь он покажет это Юнги. Или нет. Может быть, эти слова должны остаться здесь, в тишине пуданской библиотеки.

***

День четырнадцатый. Сеул Юнги стоял у входа в деканат с конвертом в руке. В конверте лежало заявление на участие в программе обмена. Римский университет Ла Сапиенца. Факультет психологии. Один семестр. Подача заявок — до конца сентября. Он заполнил его вчера ночью. Заполнил, перечитал пять раз и почти порвал. Но не порвал. Потому что программа обмена — это не навсегда. Один семестр — это всего лишь шесть месяцев. Шесть месяцев, которые могут показать ему, действительно ли Рим — его мечта. Или его мечта — это просто побег от реальности, в которой слишком много чувств. Он думал о том, что сказал бы Чонгук, если бы узнал. «Рим? Ахуеть! Я приеду. Буду гонять по римским серпантинам, а ты будешь сидеть на балконе, курить и делать вид, что я тебя бешу». Что-то вроде того. Чонгук не стал бы его удерживать. Чонгук никогда не удерживал — он отпускал. И это было единственное, что заставляло Юнги хотеть остаться. Он не подал заявление. Пока. Но и не выбросил. Просто спрятал в сумку.

***

День пятнадцатый. Задний двор, ночь Две недели. Пятнадцать дней без единого слова. Юнги сидел на ящике, курил и смотрел на звёзды. Он думал о Риме. О Чонгуке. О себе. О том, как странно устроена жизнь: ты строишь планы, возводишь стены, контролируешь всё вокруг — а потом появляется кто-то, кто разрушает эти стены до основания, и ты понимаешь, что за ними было темно, а теперь — свет. Резкий, слепящий, иногда болезненный. Но свет. — Sei la mia luce, — прошептал он в небо. — Ты мой свет. Даже когда тебя нет. Особенно когда тебя нет. Где-то вдалеке заревел мотоциклетный мотор. Юнги вздрогнул, чуть не выронив сигарету. Но звук проехал мимо и стих. Это был не Чонгук. Просто какой-то запоздалый студент. Юнги выдохнул, затушил сигарету, встал и отряхнул брюки. Пора было идти. Завтра утром — пара, потом библиотека, потом встреча с научным руководителем. Жизнь продолжалась. Но в ней появилось что-то новое — ожидание. Тишина, полная смысла. Где-то далеко Чонгук погасил свет в библиотеке, вышел на террасу и посмотрел на море. Шум волн убаюкивал. Звёзды здесь были ярче, чем в Сеуле. Он думал о том, что, возможно, завтра включит телефон. Или послезавтра. Или через неделю. Когда будет готов. Потому что ответы — они как осенние листья. Должны созреть, прежде чем упасть.

***

Восемнадцатый день. Йоханн Штайнмайер сидел в кресле у камина и курил трубку. Чонгук расположился напротив, вертя в пальцах выключенный телефон. — Ты готов включить его? — спросил отец. — Пока нет. — Чонгук посмотрел на чёрный экран. — Но скоро. — Ты знаешь, что скажешь ему? — Ещё нет. Но я знаю, что я чувствую. — Он поднял глаза на отца. — Я люблю его. И готов ждать. Готов дать ему столько времени, сколько нужно. Готов даже отпустить в Рим, если это сделает его счастливым. Но я не готов отказаться от него. Ich kann ihn nicht aufgeben. Не могу. — Тогда не отказывайся, — просто сказал Йоханн. — Когда любишь, нужно держать. Но не душить. Давать свободу, но быть рядом. Это трудно. Это чёртовски трудно. Но это возможно. Я знаю. Я любил твою мать. И хотя мы расстались, я никогда не переставал её любить. Просто мы оба не умели давать друг другу пространство. А вы — умеете. Ты дал ему время. Он взял его. Теперь осталось только дождаться. Чонгук кивнул и снова посмотрел на телефон. — Danke, Papa. — Gern geschehen, — Йоханн выпустил клуб дыма. — Не за что.

***

Двадцатый день. Сеул Юнги проснулся рано. Осеннее солнце заливало комнату, на столе стыл нетронутый кофе, в пепельнице лежал один-единственный окурок (он сократил курение — не специально, просто как-то само собой получилось). Он сел на кровати, глядя на телефон, и вдруг понял: что-то изменилось. Он не знал, что именно. Может быть, он просто выспался. Может быть, осенний воздух был особенно свежим. А может быть, внутри, под слоем льда, который он так старательно наращивал последние недели, что-то окончательно сдвинулось. Он взял телефон и открыл контакты. Нашёл номер Чонгука — сохранённый как «Идиот (мой)» — и долго смотрел на экран. Потом написал короткое сообщение: «Я не знаю, когда ты это прочитаешь. Может, через день, может, через неделю. Просто знай: я жив. Я думаю. Я скучаю. Mi manchi. Этого пока достаточно. Но я хочу, чтобы ты знал». Он не отправил его. Просто сохранил в черновиках. Когда-нибудь — возможно, скоро — он нажмёт «отправить». Но не сегодня. Сегодня ему всё ещё нужно было побыть одному. Он оделся, взял сумку и вышел из комнаты. На улице пахло осенью — прелыми листьями, дождём, чем-то неуловимо грустным и одновременно прекрасным. Он прошёл мимо заднего двора, даже не взглянув на перевёрнутый ящик, и направился к главному корпусу. Впереди был день. Обычный день. Пары, библиотека, разговоры. Но внутри у него было что-то, чего не было раньше. Покой. Странный, хрупкий, но настоящий. И вера — что всё будет хорошо. Не сразу. Не сейчас. Но будет. А где-то там Чонгук взял в руки телефон и нажал кнопку включения. Экран загорелся. Десятки пропущенных сообщений, уведомлений, звонков — от Хосока, Чимина, Тэхёна, Намджуна. От Юнги — ни одного. Он и не ждал. Юнги не стал бы писать, зная, что телефон отключён. Это было бы нарушением их негласного договора: ты дал мне время, я беру его. Чонгук пролистал сообщения. Хосок писал каждый день — коротко, но регулярно: «Придурок, ты как?», «Надеюсь, ты жив», «Я скучаю, идиот». Чимин присылал фотографии — закатов, кофе, учебников. Тэхён написал всего раз: «Когда будешь готов, возвращайся. Мы ждём». Намджун скинул ссылку на статью о посттравматическом росте с комментарием: «Это про всех нас». Чонгук улыбнулся, читая. Друзья. Его семья. Те, кто прошёл с ним через всё. Он набрал короткое сообщение — всем сразу: «Я живой. Вернусь через пару дней. Люблю вас. Ich liebe euch». Отправил. И тут же получил в ответ шквал уведомлений — эмодзи, крики, угрозы «убить при встрече». Хосок прислал голосовое, где орал: «Ты, блять, наконец-то!!!», а на заднем плане Тэхён спокойно просил его не разбудить соседей. Чонгук засмеялся — громко, запрокинув голову, — и впервые за три недели почувствовал себя по-настоящему дома. Оставалось дождаться ещё одного сообщения. От Юнги. Но с этим он не торопил. Время — странная штука. Оно течёт медленно, когда ты ждёшь, и быстро, когда ты счастлив. Но именно время расставляет всё по местам. И Чонгук знал: когда придёт момент, он будет готов.

***

День двадцать первый. Особняк Штайнмайер, ранее утро Чонгук стоял на террасе с чашкой кофе и смотрел, как над морем поднимается солнце. Влажный осенний воздух пах солью и кипарисами, где-то внизу шумели волны, разбиваясь о каменистый берег. Он почти собрал вещи — оставалось только попрощаться с отцом. Телефон в кармане завибрировал. Хосок: «Ты сказал "через пару дней" три дня назад, придурок. Мы ждём. Юнги всё ещё ходит с каменным лицом, но я видел, как он пялился на твою фотку в телефоне. Не говори ему, что я сказал». Чонгук улыбнулся, набрал короткое «Выезжаю» и убрал телефон. Йоханн вышел на террасу следом — в халате, с трубкой, как всегда невозмутимый. — Уезжаешь, — констатировал он. — Да. Пора. — У тебя всё в порядке? С парнем? Чонгук задумался, грея руки о чашку. — Не знаю. Но я хочу попробовать. Йоханн выпустил клуб дыма, глядя на море. — Когда твоя мать ушла, я думал, что не переживу. Не потому, что не мог без неё — потому что не понимал, как жить дальше. Но я выжил. И ты выживешь. В любом случае. — Он повернулся к сыну. — Но ты не я. Ты умеешь ждать. Это редкость для Штайнмайеров. — Я научился, — тихо ответил Чонгук. — У одного скучного психолога. Отец хмыкнул, протянул руку — не для объятия, для рукопожатия, крепкого, мужского. — Mach's gut, Sohn. Будь здоров, сын. — Danke, Papa. Спасибо. За всё.

***

Сеул. День двадцать первый. Задний двор, 18:40 Осень окончательно вступила в права. Листья на деревьях пожелтели, воздух стал прозрачным и холодным, а небо над кампусом затянуло серой пеленой. Юнги сидел на перевёрнутом ящике — уже привычно, почти машинально — и курил. Одиннадцатая за день. Или двенадцатая. Неважно. За эти три недели он много думал. О Чонгуке. О Риме. О том, чего он на самом деле хочет. Ответы не приходили — они прорастали медленно, как трава сквозь асфальт. Он понял, что скучает. Понял, что злится — на себя, не на Чонгука. Понял, что «прожить без него» оказалось возможным, но пустым. Как есть без соли. Как читать Петрарку в плохом переводе. Он достал телефон, открыл черновик, который написал неделю назад, но так и не отправил. Прочитал. Снова перечитал. И нажал «отправить». «Я не знаю, когда ты это прочитаешь. Может, через день, может, через неделю. Просто знай: я жив. Я думаю. Я скучаю. Mi manchi. Этого пока достаточно. Но я хочу, чтобы ты знал». Экран показал «Доставлено». Юнги уставился на это слово, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Он отправил. Впервые за три недели — отправил. Пальцы дрожали, но внутри разливалось странное, почти забытое тепло. Ответ пришёл через минуту. «Я знаю. Я тоже скучаю. Ich vermisse dich auch. Завтра буду в Сеуле. Если захочешь — встретимся. Или не встретимся. Решать тебе. Deine Entscheidung. Твой выбор». Юнги перечитал сообщение трижды. Чонгук включил телефон. Чонгук ответил. Чонгук возвращается. И — что самое важное — он не давит. Не требует. Просто даёт выбор. — Sei un idiota, — прошептал Юнги, и на его губах впервые за три недели мелькнула тень улыбки. — Ты идиот. Но ты мой идиот.

***

День двадцать второй. Сеул, квартира Чонгука, 15:10 Чонгук вошёл в квартиру, бросил сумку у порога и замер. Всё было так, как он оставил, — кружка на столе, кожаная куртка на спинке стула. Но что-то изменилось. Пахло не только пылью и одиночеством — пахло сигаретами. Ментоловыми. И кофе. Юнги был здесь. Не сегодня — может быть, вчера, может быть, несколько дней назад. Но он приходил. Чонгук прошёл на кухню и увидел на столе записку, написанную аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Я заходил. Полил твой дурацкий кактус. Забрал зажигалку — она моя, если ты забыл. Не пропадай больше так. Или пропадай, но предупреждай. Avvisami. Предупреди меня». Чонгук прижал записку к губам, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Потом набрал номер. — Ты в кампусе? — спросил он, когда на том конце ответили. — Да. — Голос Юнги был ровным, но в нём слышалось что-то новое. Или старое? Чонгук не мог понять. — Ты вернулся. — Вернулся. Задний двор? Через час? Пауза. Долгая. — Хорошо. Задний двор. Через час.

***

Задний двор, 16:07 Они встретились на том самом месте, где всё началось. Мигающий фонарь, ржавые перила, перевёрнутый ящик. Юнги уже сидел на нём, когда Чонгук подошёл, — закинув ногу на ногу, с сигаретой в одной руке и знакомым томиком Петрарки в другой. Выглядел он… как всегда. Ледяной, собранный, безупречный. Чёрная водолазка обтягивала острые плечи, очки блестели в свете фонаря, волосы были зачёсаны назад. Мин Юнги из первого дня их знакомства. Но Чонгук знал, что это маска. Или не маска? Он до сих пор не всегда мог отличить. — Привет, Скучный, — сказал он, садясь рядом. — Я знаю, что ты скучал. Юнги повернул голову, и Чонгук снова увидел тот самый взгляд — анализирующий, холодный, проникающий под кожу. Но теперь в нём было что-то ещё. Глубина. Тепло, спрятанное на самом дне. — Ты опоздал на семь минут, — сказал Юнги. — Пробки. — Ты на байке. Какие пробки? — Моральные. — Чонгук усмехнулся, украл у него сигарету и затянулся. Ментол. Холодный, острый, как сам Юнги. — Я боялся, что ты не придёшь. Юнги помолчал, закуривая новую. — Я тоже боялся, — признался он негромко. — Что ты не вернёшься. Или вернёшься, но уже не ко мне. — Я всегда возвращаюсь к тебе, — сказал Чонгук, и его голос был серьёзным, без привычной ухмылки. — Ich komme immer zu dir zurück. — Знаю. — Юнги выпустил дым в сторону. — Ты предсказуем в этом смысле. — Предсказуем? Я?! — В хорошем смысле. — Юнги чуть склонил голову, и тень улыбки снова мелькнула на его губах. — Ты — хаос, но в этом хаосе есть одна константа. Я. Io. И я привык это ценить. Чонгук смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Вот он — его Юнги. Тот самый, который три недели назад сказал: «Мне нужно пространство». Который боялся потерять контроль. Который мечтал о Риме и не знал, как совместить мечту с реальностью. Сейчас он сидел рядом, спокойный, ледяной, но говорил такие вещи, от которых у Чонгука сердце пускалось в пляс. — Ты решил? — спросил Чонгук тихо. — Рим? Или… я? Юнги затушил сигарету, сложил руки на колене и посмотрел на мигающий фонарь. — Я пока не знаю, — сказал он честно. — Рим всё ещё моя мечта. Но ты — моя реальность. И я не хочу выбирать. Non voglio scegliere. Я хочу найти способ совместить. — Мы найдём, — просто сказал Чонгук. — Если ты хочешь — мы найдём. Рим, Сеул, что угодно. Главное — вместе. Zusammen. — Это звучит очень самонадеянно. — Я очень самонадеянный человек. Ты ставил мне этот диагноз. Юнги хмыкнул, и в этом звуке Чонгук услышал смех — тихий, спрятанный, но настоящий. — Знаешь, — сказал Юнги, доставая новую сигарету, — когда ты уехал и отключил телефон, я подумал: «Это конец. Он меня бросил». А потом я подумал: «Нет, он дал мне то, что я просил. Пространство. Время. Контроль». И это разозлило меня ещё больше. — Он затянулся. — Потому что ты, сам того не зная, сделал именно то, что мне было нужно. И я не мог тебя за это ненавидеть. — Я знал, — ухмыльнулся Чонгук. — Я умный. — Ты бестолочь, — отрезал Юнги. — Но у тебя хорошая интуиция. — Это почти комплимент. Запиши где-нибудь. «Чонгук, у тебя хорошая интуиция». Я повешу в рамку. — Не дождёшься. Они замолчали, но это молчание было другим — не напряжённым, а тёплым. Как старое одеяло, которое достаёшь осенью. Чонгук подвинулся ближе, и Юнги не отодвинулся. Их плечи соприкоснулись. Лёд и пламя. Контроль и хаос. — Я скучал, — сказал Чонгук в пустоту. — Очень. — Я тоже. — Юнги стряхнул пепел. — Anch'io. — Что теперь? — Не знаю. — Юнги повернулся к нему и посмотрел долгим, изучающим взглядом. — Но я знаю, что хочу, чтобы ты остался. Voglio che tu resti. Остальное — детали. — Тогда я останусь. — Чонгук взял его за руку, и холодные пальцы привычно дрогнули в его горячей ладони. — Навсегда. Für immer. — Посмотрим, — ответил Юнги с той самой, загадочной полуулыбкой, которая сводила Чонгука с ума. — Но пока — да. Останься. И в этот вечер, под мигающим фонарём, на ржавом заднем дворе, они снова были вместе. По-другому. Более осознанно. Более зрело. Но вместе. А это было главное. Das Wichtigste. La cosa più importante.

***

Месяц спустя. Квартира Чонгука, вечер Октябрь подходил к концу. Кампус готовился к Хэллоуину — студенты украшали окна фальшивой паутиной, вырезали тыквы, обсуждали костюмы. Чонгук сидел на диване, положив ноги на журнальный столик, и листал ленту, пока Юнги на кухне варил кофе. — Слышь, Скучный, — крикнул он, — тут Хосок пишет, что они с Тэхёном идут на вечеринку в костюмах. Он будет танцующим кактусом. А Тэхён — его горшком. — Это очень по-тэхёновски, — донёсся голос с кухни. — А мы? Пойдём? Юнги вышел с двумя чашками, поставил одну перед Чонгуком и сел рядом. — Если хочешь — иди. Я не большой фанат вечеринок. — Без тебя не пойду, — Чонгук отхлебнул кофе. — Тогда останемся здесь. Посмотрим какой-нибудь дурацкий фильм ужасов. Я буду пугаться и прятаться у тебя под мышкой. Ты будешь закатывать глаза и говорить: «Это всего лишь кино, идиот». — Звучит как план. — Юнги поправил очки. — Но есть одна проблема. — Какая? — У меня завтра дедлайн по диплому. Так что фильм ужасов — это моя жизнь. — Я помогу, — Чонгук сел прямо. — Я умный. Я в школе на отлично учился. — Я знаю. Именно это меня и пугает. Чонгук засмеялся, притягивая Юнги к себе. — Ti amo, professore Min. — Ich liebe dich auch, — ответил Юнги, устраиваясь у него под боком. — А теперь дай мне допить кофе. И включи ноутбук. Диплом сам себя не напишет. — А если я скажу, что у меня есть идея получше? — Чонгук. — Просто поцелуй. Один. Nur ein Kuss. Юнги закатил глаза, но поцеловал его — коротко, нежно, с привкусом кофе и табака. А потом снова открыл ноутбук. И в этом была вся их жизнь — тихая, но полная смысла. Не такая, какую Юнги планировал когда-то. И не такая, какую Чонгук представлял себе раньше. Но именно та, которая была нужна им обоим. А Рим? Рим никуда не делся. Он просто подождал.