Destino

Сеул, кампус. Три недели после возвращения Чонгука. Ноябрь Ноябрь в Сеуле — это не зима и не осень, а что-то среднее: холодное, серое, пропитанное мелким дождём, который то начинается, то прекращается, но никогда не уходит совсем. Студенты кутались в шарфы, пили горячий кофе из автоматов и мечтали о каникулах. Кампус жил своей жизнью — лекции, семинары, бесконечные разговоры о сессии. Юнги сидел в библиотеке, на своём обычном месте у окна, и пытался читать. Получалось плохо. Учебник по когнитивной психологии лежал открытым на одной и той же странице уже пятнадцать минут, а мысли блуждали где-то далеко — там, где Чон Чонгук на своём чёрном байке рассекал ноябрьскую слякоть, опаздывая на пару. Чонгук после возвращения действительно погрузился в учёбу — с той же неистовой энергией, с какой делал всё. «Я на красный диплом иду, — заявил он, когда Юнги удивился его усердию. — Нельзя, блять, быть просто красивым, надо ещё и умным». Юнги тогда фыркнул, но в глубине души был рад: это означало, что Чонгук нашёл себе занятие и не лез к нему с разговорами о чувствах. С разговорами о чувствах у них вообще стало туго — после того разговора на заднем дворе, когда Юнги признался в своих страхах, а Чонгук сказал: «Я даю тебе время», между ними установился хрупкий, негласный нейтралитет. Они всё ещё были вместе. Но как будто на расстоянии вытянутой руки. Юнги вздохнул и перевернул страницу, хотя не прочитал ни строчки. За окном шуршал дождь. В библиотеке было тепло и тихо, пахло старыми книгами и чьим-то пролитым кофе. — Простите, здесь свободно? Голос был низкий, мягкий, с какой-то бархатистой интонацией. Юнги поднял глаза и увидел парня. Высокий, широкоплечий, с аккуратно уложенными тёмными волосами и лицом, которое слишком красиво, чтобы быть случайным, — точеные скулы, пухлые губы, тёплые карие глаза. Одет он был просто, но дорого: кашемировый свитер, идеально отглаженные брюки, начищенные ботинки. И улыбка. Улыбка у него была особенная — открытая, обезоруживающая, с лёгкой искоркой, от которой сразу хотелось улыбнуться в ответ. — Свободно, — ответил Юнги, чуть нахмурившись. В библиотеке было полно других мест, но этот парень выбрал именно его стол. — Спасибо. — Парень поставил на стол чашку с чаем и стопку книг по нейробиологии. — Я Ким Сокджин. Но можно просто Джин. Я с медицинского факультета, специализация — нейрохирургия. А ты Мин Юнги, психфак, клиническая психология, верно? Юнги чуть приподнял бровь. — Откуда ты знаешь? — Твоя статья в университетском журнале. «Когнитивные искажения в диагностике тревожных расстройств». — Джин улыбнулся шире, и его глаза на секунду блеснули чем-то острым, но тут же снова стали тёплыми. — Очень впечатляюще. Я как раз искал кого-то с психфака для совместного исследования. Нейробиология и клиническая психология — это ведь смежные области, правда? Юнги не нашёлся что ответить. Его статью читали единицы — он знал это точно. А этот незнакомец не только прочитал, но и запомнил автора. Это было… неожиданно. И, надо признать, приятно. — Возможно, — осторожно сказал он. — Что за исследование? — О, я расскажу. Но не сейчас. — Джин отпил чай, не сводя с Юнги внимательного взгляда. — Сейчас ты явно занят. — Он кивнул на раскрытый учебник. — Когнитивная психология? Солсо? — Солсо, — подтвердил Юнги. — Скучноватая книга. Тебе бы больше подошла Канеман. Или Лазарус. Ты производишь впечатление человека, который любит глубину. Юнги невольно хмыкнул. Этот Джин был… проницательным. И говорил так, будто они знакомы сто лет. Обычно Юнги настораживала такая мгновенная фамильярность — он не любил, когда посторонние вторгались в его пространство. Но в Джине было что-то располагающее. Какая-то лёгкость. Естественность. — Я подумаю насчёт исследования, — сказал Юнги, закрывая учебник. — Оставь контакт. — Конечно. — Джин достал визитку — настоящую, бумажную, с золотым тиснением, — и протянул через стол. Их пальцы соприкоснулись, и Джин задержал касание на долю секунды дольше, чем нужно. — Буду ждать, Мин Юнги. A presto. До скорого. Он встал, собрал книги и ушёл — так же бесшумно, как появился. Юнги остался сидеть, глядя на визитку, и чувствовал странное, незнакомое любопытство. Он не знал, что этот разговор изменит всё.

***

Две недели спустя Они начали встречаться в библиотеке — сначала раз в несколько дней, потом почти каждый вечер. Джин оказался невероятно умным, остроумным и начитанным. Он говорил о нейробиологии с той же страстью, с какой Юнги говорил о клинической психологии. Он цитировал Данте в оригинале, знал итальянский — правда, с лёгким акцентом, над которым Юнги посмеивался. Он носил с собой зелёный чай и всегда предлагал Юнги вторую чашку. Он никогда не давил, не спрашивал о личном, не лез в душу — и именно поэтому Юнги сам начал рассказывать. Сначала — о пустяках: об учёбе, о дипломе, о дурацких преподавателях. Потом — больше. О том, что он устал. О том, что его жизнь разделилась на «до» и «после». О том, что он планировал уехать в Рим, а теперь не знает, чего хочет. — А парень? — спросил однажды Джин, помешивая чай. — Твой парень, он знает о Риме? Юнги замер. Он никогда не упоминал Чонгука. Не потому, что скрывал, — просто не хотелось говорить. Но Джин каким-то образом догадался. Или… — Откуда ты знаешь, что у меня есть парень? — спросил Юнги ровно. Джин пожал плечами, и его улыбка осталась такой же тёплой. — Я просто предположил. У тебя взгляд человека, который кого-то любит. Но этот кто-то, кажется, сейчас далеко. Даже если рядом. Юнги отвёл глаза. Сердце кольнуло — не болью, а чем-то похожим на вину. Он не говорил Чонгуку о Джине. Не то чтобы специально скрывал — просто не было повода. Чонгук был погружён в учёбу, приходил поздно, уходил рано, а когда они встречались, говорил в основном о своих оценках и шутил, что скоро станет лучшим студентом на потоке. Юнги не хотелось его отвлекать. И не хотелось объяснять, кто такой Джин и почему они проводят столько времени вместе. — Он рядом, — сказал Юнги наконец. — Просто… у нас сложный период. — Понимаю, — Джин кивнул. — Отношения — это всегда сложно. Особенно с такими, как ты. — Какими — как я? — Глубокими. Закрытыми. Привыкшими всё контролировать. — Джин подался чуть ближе, и его голос стал мягче. — Ты ведь контролируешь даже то, что чувствуешь, правда? Даже любовь. Юнги сжал челюсти. Этот человек видел слишком много. Это пугало и одновременно… успокаивало. Как будто кто-то наконец-то понял его без слов. — Ты хороший психолог, — сказал он сухо. — Для нейрохирурга. — Я просто хороший наблюдатель, — улыбнулся Джин. — Osservatore. Наблюдатель. И я рад, что встретил тебя, Мин Юнги. Правда. Ты — самый интересный человек в этом кампусе. Юнги не ответил. Но в тот вечер, вернувшись в общежитие, он не позвонил Чонгуку. И не написал.

***

Квартира Чонгука, в то же время Чонгук сидел за столом, обложившись учебниками, и пытался вникнуть в теорию макроэкономических циклов. Получалось плохо. Цифры расплывались, буквы прыгали. Он думал не об учёбе — он думал о Юнги. О том, как тот всё чаще отвечает на сообщения коротко и с задержкой. О том, как перестал заходить без предупреждения. О том, как в его голосе появилась какая-то новая нота — не холод, нет, скорее отстранённость. «Может, ему просто нужно время, — думал Чонгук, откидываясь на спинку стула. — Я же сам сказал: "Проживи без меня". Только я не думал, что он воспримет это так буквально». Телефон на столе завибрировал. Хосок в общем чате скинул мем про экзамены. Чонгук улыбнулся, но улыбка вышла кривой. Он скучал по друзьям. Скучал по Юнги — тому Юнги, который сидел рядом с ним на заднем дворе и ворчал, что он слишком громкий. Тому Юнги, который целовал его так, что мир переставал существовать. «Я растопил его, — думал Чонгук. — А потом он снова замёрз. Или я просто не заметил, что лёд никуда не уходил?» Он захлопнул учебник и пошёл на кухню за пивом. Завтра у него была важная консультация с профессором по макроэкономике. Нужно было выспаться. Но вместо этого он стоял у окна, пил пиво и смотрел на ноябрьский дождь. Где-то там, в другом конце кампуса, Юнги, возможно, тоже не спал. И, возможно, думал о нём. Или, возможно, не думал вообще.

***

Библиотека, неделю спустя Джин пришёл, как всегда, с двумя чашками чая. Поставил одну перед Юнги, сел напротив и улыбнулся своей обычной, открытой улыбкой. Но сегодня в его глазах было что-то новое. Какой-то блеск, который Юнги не мог расшифровать. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Джин, доставая из портфеля тонкую папку. — Это моё исследование. Вернее, его начало. Нейробиология привязанности. Как мозг реагирует на любовь и потерю. Юнги взял папку, пролистал. Материал был впечатляющим — МРТ-снимки, графики, ссылки на исследования. — Зачем ты показываешь это мне? — спросил он. — Потому что мне нужен соавтор, — просто ответил Джин. — Кто-то, кто понимает психологию так же глубоко, как я — нейробиологию. Кто не боится смотреть в суть вещей. Кто… — он сделал паузу, и его голос стал тише, интимнее, — …кто сам знает, что такое любовь и потеря. Юнги поднял глаза от папки. Джин смотрел на него в упор, и в этом взгляде больше не было тепла. Только интенсивность. Такая, от которой Юнги стало не по себе. — Ты говоришь обо мне, — сказал он ровно. — О тебе, — подтвердил Джин. — Ты идеально подходишь для этого исследования. Твой аналитический ум. Твой опыт. Твоя… — он чуть склонил голову к плечу, — …способность контролировать даже то, что не поддаётся контролю. Это впечатляет, Мин Юнги. Ты впечатляешь. Юнги должен был насторожиться. Он — будущий клинический психолог, чёрт возьми. Он изучал манипуляции, знал их признаки, умел их распознавать. Но слова Джина ложились на что-то глубинное, на ту самую неуверенность, которую он так старательно прятал. Кто ещё говорил ему, что он впечатляет? Чонгук? Чонгук говорил: «Ты скучный». Чонгук говорил: «Ты ледяной айсберг». Чонгук любил его, но никогда не называл впечатляющим. А Джин — Джин видел в нём то, чего не видел Чонгук. Или делал вид, что видел. — Я подумаю, — сказал Юнги, хотя внутри уже почти согласился. — Думай, — мягко ответил Джин. — У нас много времени.

***

Квартира Тэхёна и Хосока, вечер — Ты знаешь парня по имени Ким Сокджин? Хосок поднял голову от телефона. Они сидели на диване — Чонгук, Хосок и Тэхён. Чимин и Намджун ещё не пришли. Чонгук заглянул к ним после пар, уставший, взъерошенный, с тенью тревоги в глазах. — Джин? — переспросил Тэхён, откладывая книгу. — Слышал о нём. Медицинский факультет. Нейрохирургия. Говорят, гений. Сын какой-то влиятельной семьи. Но я с ним лично не знаком. — А почему ты спрашиваешь? — Хосок нахмурился. — Юнги с ним общается, — сказал Чонгук, стараясь говорить ровно. — Я заметил. Они часто сидят в библиотеке вместе. Юнги говорит, что это просто учёба. Совместное исследование. — И ты ревнуешь? — Хосок приподнял бровь. — Нет. — Чонгук откинулся на диване. — Или да. Я не знаю. Просто… Юнги меня не знакомит с ним. — Может, он просто не хочет смешивать учёбу и личную жизнь, — предположил Тэхён. — Ты же знаешь Юнги — он любит раскладывать всё по полочкам. — Да, — согласился Чонгук. — Но я чувствую, что что-то не так. Он отдаляется. Снова. И я не знаю, что делать. Хосок подсел ближе и пихнул его плечом. — Поговори с ним, придурок. Прямо. Без твоих дурацких шуток. Скажи, что тебя беспокоит. — Я пытался. Он говорит — всё в порядке. Я дал ему время, Хоби. Я дал ему пространство. Но, кажется, в этом пространстве появился кто-то ещё. Тэхён и Хосок переглянулись. Они знали этот взгляд Чонгука. Так он выглядел, когда собирался что-то сломать — или, наоборот, спасти. — Скажи мне честно, — сказал Тэхён, — этот Джин, он опасен? — Я не знаю. — Чонгук потёр переносицу. — Но я хочу узнать.

***

Две ночи спустя. Квартира Джина Джин сидел в темноте, перед единственным источником света — экраном ноутбука. На столе лежали распечатанные фотографии. Юнги в библиотеке. Юнги на заднем дворе. Юнги с Чонгуком — старое фото, сделанное ещё летом, во время гонок. Он взял одно из фото, провёл пальцем по контуру лица и улыбнулся. Не той тёплой улыбкой, которую видел Юнги, — другой. Холодной. Собственнической. — Ты не замечаешь меня, Мин Юнги, — прошептал он в пустоту. — Пока. Но ты заметишь. Ты уже на пути. Он открыл ящик стола, где лежала папка с «исследованием». Исследование было настоящим — Джин действительно был гением нейробиологии. Но оно имело и другую цель. Ту, о которой Юнги не догадывался. — Ты думаешь, что контролируешь свою жизнь? — Джин усмехнулся. — Ты даже не представляешь, что такое настоящий контроль. Экран ноутбука погас. Комната погрузилась в темноту. За окном шумел ноябрьский дождь, холодный и равнодушный. А где-то в общежитии Юнги лежал без сна, глядя в потолок, и думал о том, почему его так тянет к человеку, который говорит именно то, что он хочет услышать. И почему это кажется ему одновременно правильным и неправильным. Ответов пока не было. Но они приближались. Медленно, как тени в ноябрьском тумане.

***

La Distanza che Uccide

Дистанция, которая убивает

Сеул, кампус. Середина ноября Юнги заметил её случайно. Просто шёл через холл бизнес-факультета — забирал конспекты у Чимина, который забыл их в аудитории, — и увидел их. Чонгук стоял у окна с девушкой. Высокая, с короткой стрижкой и острыми чертами лица, в очках — не таких, как у Юнги, а в тонкой золотой оправе. Она что-то оживлённо рассказывала, показывая какие-то графики на планшете, а Чонгук слушал. Не просто слушал — он реагировал. Кивал, улыбался, даже, кажется, что-то отвечал без своей обычной саркастичной ухмылки. Без мата. Без «блять» через слово. Без того, что Юнги привык считать его неотъемлемой частью. Они стояли достаточно далеко, чтобы Юнги не мог разобрать слов, но достаточно близко, чтобы он видел выражение лица Чонгука. Тот смеялся — легко, открыто, почти… вежливо? Девушка коснулась его предплечья, показывая что-то на экране, и Чонгук не отдёрнул руку. Просто кивнул и сказал что-то, от чего она рассмеялась в ответ. Юнги замер. Внутри у него всё сжалось — не так, как раньше, когда он ревновал к тем трём девицам в коридоре. Тогда он был уверен: Чонгук смотрит только на него. А теперь? Теперь Чонгук смотрел на эту женщину с интересом и, возможно, уважением. И ни разу не назвал её «скучной». Он развернулся и ушёл раньше, чем Чонгук мог его заметить. В ушах стучало, а в груди разрасталось что-то холодное и колючее. Не ревность. Это было что-то новое, чему он пока не мог подобрать названия, но от чего хотелось то ли закурить, то ли разбить чью-то голову. Обычно ему было плевать на такие вещи — он был выше этого, он умел анализировать и подавлять, — но сейчас… Сейчас это задевало. Задевало до скрежета зубов. «Che cazzo, Mин Юнги? — прошептал он сам себе. — Какого чёрта ты реагируешь?» Но эмоции уже взяли своё, и в тот вечер он не написал Чонгуку. И не пришёл к нему. Как и Чонгук.

***

Два дня спустя. Столовая, 13:45 Чонгук сидел за столиком с той самой девушкой и ещё парой однокурсников. Они обсуждали курсовую, смеялись, и Чонгук, без своей кожанки, в простом худи, выглядел почти обычным студентом. Юнги зашёл в столовую с Джином — тот, как всегда, о чём-то рассказывал, улыбаясь, — и замер на мгновение, встретив взгляд Чонгука. Их глаза пересеклись, и в воздухе словно треснул электрический разряд. Но Чонгук лишь холодно кивнул и тут же отвернулся к девушке, положив ладонь на спинку её стула. Юнги почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Раньше Чонгук, завидев его, бросал всё и шёл к нему с дурацкой ухмылкой. Теперь — просто кивнул и продолжил разговор. — Это твой парень? — тихо спросил Джин, проследив за его взглядом. — Да, — сухо ответил Юнги. — Был. — О, — Джин чуть склонил голову, и в его карих глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Может, оно и к лучшему. Ты заслуживаешь большего, чем кто-то, кто не ценит твою сложность. Юнги промолчал и сел за дальний столик, подальше от Чонгука. Чимин и Хосок, сидевшие неподалёку, переглянулись и, кажется, что-то заподозрили. Но никто не подошёл — все чувствовали, что между этими двумя снова сгущается гроза.

***

Ещё три дня спустя. Задний двор, вечер Они встретились там случайно — или не случайно, кто знает. Юнги пришёл на задний двор по привычке, хотя в последнее время почти не курил здесь. Чонгук уже сидел на ящике, закинув ногу на ногу, и курил — ментоловую, наверное, потому что пахло знакомо. — Привет, — сказал Юнги, садясь рядом. Голос его был ровным, но внутри всё дрожало. — Привет, — ответил Чонгук, не глядя на него. — Давно не виделись. — Ты был занят. Учёба, кажется. — Ага. Учёба. И не только. — Чонгук выпустил кольцо дыма и наконец повернулся. В его глазах не было ни ухмылки, ни тепла. Только усталость. — Ты тоже занят. Новый друг, новое исследование. Я рад за тебя. — Я не… — Что «не»? — перебил Чонгук. — Ты не знакомишь меня с ним. Ты не говоришь, где ты, с кем ты. Ты приходишь, когда тебе удобно, и исчезаешь, когда неудобно. Я думал, мы договорились, что больше так не будем. — Это другое, — холодно сказал Юнги. — Джин — коллега. Мы работаем вместе. Это не твоё дело. — Не моё? — Чонгук усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ладно. Тогда и у меня появилась коллега. Её зовут Минджи. Она очень умная, с ней приятно работать. И знаешь, что самое забавное? Она не называет меня «бестолочью» через слово. Не говорит, что я «предсказуемый паттерн». Не строит из себя ледяной айсберг. Юнги замер. Слова ударили под дых. Он знал, что Чонгук провоцирует, что это игра в «ты мне — я тебе», но именно сейчас ему стало больно. Так больно, что ледяная маска треснула. — Ты хочешь сказать, что она лучше меня? — спросил он тихо. — Я хочу сказать, что ты меня избегаешь, пока твой «коллега» тебя просвещает насчёт Рима, — отрезал Чонгук, вставая. — Ты попросил время — я дал. Ты попросил пространство — я ушёл. Но знаешь что, Юнги? Ты не можешь вечно держать меня на расстоянии и думать, что я буду ждать, как пёс. Я так не умею. Мне нужен кто-то, кто хотя бы иногда говорит, что я не полный мудак. — Он бросил окурок на землю, растоптал его. — Подумай об этом. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Юнги остался один у мигающего фонаря, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он хотел закричать: «Вернись!», но не смог. Вместо этого он прошептал в пустоту: — Tu sei tutto, idiota. Ты — всё, идиот. Но я не знаю, как тебе это сказать.

***

Неделя молчания Они перестали общаться. Совсем. Ни сообщений, ни звонков, ни случайных встреч — хотя кампус был не настолько велик, чтобы не пересекаться. Просто оба старательно избегали друг друга. Чонгук с головой ушёл в учёбу и в компанию своей группы: та самая Минджи, несколько парней, с которыми он готовил проект, Хосок, Тэхён, Чимин и Намджун, которые разрывались между ними и не знали, чью сторону занять. Юнги всё больше времени проводил с Джином. Они сидели в библиотеке допоздна, обсуждали нейробиологию, психологию, итальянскую поэзию. Джин говорил о Риме: о том, как прекрасен город в ноябре, когда туристы уезжают и улицы становятся тихими. О том, что он сам подумывает о стажировке там. О том, что они могли бы поехать вместе: Юнги — изучать клиническую психологию в La Sapienza, а он — работать в римской клинике. — Представь, Мин Юнги, — мягко говорил Джин однажды вечером, когда они сидели в почти пустой библиотеке. — Ты в Риме, пьёшь эспрессо на площади Навона, читаешь Петрарку в оригинале, а не в переводе. Никто не кричит, никто не зовёт тебя «скучным». Ты свободен. Юнги смотрел в окно на ноябрьский дождь и думал: «Свободен ли я?» Он думал о Чонгуке — о том, как тот называл его «Скучным» с такой теплотой, что это слово переставало быть оскорблением и становилось личным, интимным, их собственным. О том, как никто другой не смотрел на него так, будто он центр вселенной. Джин говорил правильные вещи, утешал, понимал, но в его глазах Юнги не видел того огня, который горел в глазах Чонгука даже тогда, когда тот был в ярости. Даже когда тот уходил. «Мне нужен только он, — признался себе Юнги. — Ho bisogno solo di lui. Но я не знаю, как вернуть то, что, кажется, уже потеряно». В тот вечер он вернулся в общежитие, достал старую жестянку с окурками и закурил прямо в комнате, не заботясь о пожарной сигнализации. Его мысли метались между Римом и Сеулом, между тишиной и штормом, между Джином и Чонгуком. И впервые за долгое время он понял: он не хочет тишины. Он хочет шторм. Но шторм, кажется, утих.

***

Ссора Они столкнулись в коридоре бизнес-факультета. Юнги шёл с парой книг, Чонгук выходил из аудитории с Минджи и ещё одним парнем. Их глаза встретились, и на секунду воздух застыл. Чонгук первым нарушил молчание: — О, привет. Решил навестить простых смертных? — Мне нужно было забрать кое-что у Чимина, — ровно ответил Юнги. — Я не к тебе. — Я и не думал. — Чонгук ухмыльнулся, но ухмылка была холодной, безжизненной. — Видел твоего нейрохирурга. Вы прямо не разлей вода. Он тебе хоть раз сказал, что ты красивый до пиздеца? Или вы только про науку? — Чонгук, заткнись, — тихо предупредил Юнги. — Что, правда глаза колет? — Чонгук скрестил руки на груди. — Знаешь, Юнги, я долго думал. Ты всегда говорил, что я непредсказуемый, что я хаос. А сам ты? Ты — контроль, который душит. Ты даже не замечаешь, что ты делаешь с людьми. Я дал тебе время, я дал тебе пространство, я терпел твоего нового друга, хотя ты даже не счёл нужным нас познакомить. И что я получил? Игнор. Холод. Лёд. Ты вообще способен на что-то, кроме этого? — А ты способен на что-то, кроме шума и показухи? — вырвалось у Юнги. Он сам не ожидал, что скажет это, но слова уже сорвались. — Ты говоришь, что я холодный, но ты — просто ребёнок, который не может усидеть на месте. Ты нашёл себе новую подружку, потому что я недостаточно тебя хвалю? Ты хочешь, чтобы я тебе аплодировал каждый раз, когда ты правильно решаешь уравнение? Чонгук побледнел, но не отступил. Его глаза загорелись опасным огнём. — Я не просил аплодисментов, — тихо, почти шёпотом, проговорил он. — Я просил, чтобы ты хотя бы иногда смотрел на меня не как на клинический случай. — А ты смотрел на меня? — Юнги шагнул вперёд, оказавшись вплотную к нему. — Ты всё это время называл меня «Скучным», «ледяным айсбергом», «профессором Мином» в своей постели, но ты хоть раз спросил, каково мне быть этим льдом? Каково бояться, что однажды ты сорвёшься и не вернёшься? Каково знать, что я тебя люблю, но не иметь сил это показать так, как тебе нужно? Чонгук застыл. Потом отступил на шаг. Его лицо стало непроницаемым — таким, как в первый день их знакомства. — Значит, вот оно что. — Он кивнул каким-то своим мыслям. — Ладно. Я понял. Я не могу дать тебе то, что тебе нужно. Я — хаос, ты — лёд. Мы несовместимы. Так ты это хотел сказать? — Он не дал Юнги ответить. — Хорошо. Я принимаю. Будь счастлив со своим нейрохирургом, Мин Юнги. Leb wohl. Прощай. Он развернулся и ушёл — быстро, не оглядываясь, оставляя Юнги в пустом коридоре. Девушка-коллега что-то спросила у Чонгука, но он отмахнулся. Юнги стоял, глядя ему вслед, и в горле стоял ком. Он не плакал — Мин Юнги не плачет, — но внутри что-то оборвалось окончательно. Он хотел крикнуть: «Подожди!», но не смог. Слова застряли в горле, как кость. Из-за угла показался Джин — он, кажется, всё слышал. Подошёл, положил руку на плечо. — Ты в порядке? — Нет, — коротко ответил Юнги. — Но я буду. Джин мягко улыбнулся, но в его глазах промелькнуло что-то хищное. — Пойдём, выпьем кофе. Тебе нужно отвлечься. И подумать о Риме. Там нет всего этого… шума. Юнги позволил увести себя из коридора, но его мысли остались с Чонгуком — с его последним взглядом, в котором было столько боли, что хватило бы на десять жизней.

***

Позже. Квартира Джина Джин сидел у себя, попивая чай, и смотрел на фотографию Юнги, сделанную ещё в октябре, — в библиотеке, в профиль, за чтением Петрарки. Его пальцы поглаживали рамку. — Ты всё ближе, Мин Юнги, — прошептал он. — Твой байкер сам отдал тебя мне. Осталось только подтолкнуть. Он убрал фотографию в ящик стола и включил ноутбук, где уже был открыт сайт римской клиники. Осталось только убедить Юнги, что Рим — это его судьба. А Чонгук — лишь временное помутнение, ошибка в расчётах. Но он не знал, что в ту же ночь Юнги, лёжа в постели, смотрел на старую зажигалку, украденную у него Чонгуком и затем возвращённую, и думал: «Я люблю его. Lo amo ancora. И я не знаю, как жить с этим дальше». Рим манил, но голос Чонгука, его «Скучный» и тепло его рук — это было сильнее. Ответы где-то рядом. Но пока что дождь за окном заглушал все шаги, а лёд, который Юнги носил в себе, не таял, но трещал по швам, готовый расколоться.

***

Crollo e Rivelazione

Крах и открытие

Сеул, кампус. Последняя неделя ноября Пять дней после ссоры в коридоре пролетели как одно затянувшееся похмелье — серое, пустое, лишённое смысла. Юнги больше не ходил на задний двор — тот словно стал территорией другого, потерянного мира. Чонгук не появлялся в столовой, когда там обедал Юнги; их расписания странным образом разошлись, хотя раньше они всегда умудрялись пересекаться, даже когда не планировали. Теперь всё было иначе. Джин стал настойчивее. Он появлялся чаще обычного — то в библиотеке, когда Юнги пытался заниматься, то после пар, когда тот выходил из аудитории. Говорил мягко, улыбался, но в каждом слове теперь слышалось скрытое давление. — Я тут подумал, Мин Юнги, — сказал он как-то вечером, когда они сидели в почти пустой кофейне недалеко от кампуса, — зачем тебе оставаться здесь? Твой парень ясно дал понять, что между вами всё кончено. Он нашёл себе кого-то, кто… попроще. — Это неправда, — резко ответил Юнги. — Он не… — Не что? Не заменил тебя? — Джин чуть наклонился, и его карие глаза стали почти чёрными в полумраке. — Я видел их вчера в парке. Они смеялись, он держал её за руку. Я не хочу тебя расстраивать, но ты заслуживаешь знать правду. Юнги сжал зубы и отвернулся к окну. «Держал за руку» — эти слова звучали как приговор. Внутри всё похолодело, ледяная корка, которую он так старательно наращивал после ссоры, стала толще. Раньше он думал, что Чонгук просто играет, провоцирует, копирует его собственное поведение, как сам сказал. Но теперь… теперь это было уже не похоже на игру. И Джин, казалось, говорил искренне. Юнги не знал, верить ли ему. Но боль, ударившая под дых, была настоящей. — Я, кажется, готов уехать, — тихо произнёс он, глядя на дождь за стеклом. — В Рим. Подам заявку на весенний семестр. У тебя ведь ещё остались контакты в La Sapienza? Глаза Джина блеснули. — Конечно, остались. Я помогу, — сказал он и накрыл ладонь Юнги своей. Прикосновение было тёплым, но Юнги не почувствовал ничего. Только пустоту.

***

Два дня спустя. Квартира Джина, вечер Юнги зашёл за документами для стажировки — Джин обещал распечатать формы и оставить на столе. Самого Джина не было: он написал, что задерживается на консультации с профессором, но дверь не заперта, ключ под ковриком. «Будь как дома, Мин Юнги». Юнги вошёл, нашёл бумаги на журнальном столике и уже собирался уходить, когда заметил краем глаза открытый ноутбук на рабочем столе Джина. Он никогда не был любопытным, но что-то заставило его подойти ближе. На экране, в свёрнутом окне, виднелась папка с названием: «Y. Research Notes». Y — как Юнги. Сердце пропустило удар. Он колебался лишь секунду. Потом открыл папку. Внутри были фотографии. Десятки, сотни фотографий. Юнги на заднем дворе — ещё до знакомства с Чонгуком. Юнги с сигаретой у окна библиотеки. Юнги, смеющийся с Чимином и Хосоком — снимок, явно сделанный весной, когда они ещё все были вместе. Снимки со спины, в профиль, крупным планом — его руки, его очки, его губы. И даты. Даты, начинавшиеся задолго до того, как Джин «случайно» сел за его столик в библиотеке. В отдельной подпапке лежали сканы документов: заявление на программу обмена в Рим, заполненное на имя Мин Юнги, но с чужой подписью; расписание рейсов Сеул — Рим на ближайшие даты; бронь квартиры в Трастевере на двоих. И короткий текстовый файл, озаглавленный «Piano B» — «План Б». Юнги открыл его и прочёл лишь одну строку, написанную по-итальянски: «Se non posso averlo, nessuno lo avrà. Soprattutto non quel bastardo tedesco-coreano». — «Если я не смогу его заполучить, никто не сможет. Особенно этот немецко-корейский ублюдок». Юнги отшатнулся от стола, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Его пальцы дрожали. Всё это время он думал, что Джин — друг, коллега, человек, который понимает его лучше других. А на самом деле… На самом деле он был пешкой в чужой игре. Красивой, умной, но всё же пешкой. Шум в коридоре заставил его вздрогнуть. Ключ поворачивался в замке. Юнги судорожно закрыл ноутбук, схватил свои бумаги и бросился к двери. Но было поздно. — Юнги? — Джин стоял на пороге с пакетом продуктов и улыбался, но улыбка тут же погасла, едва он встретился взглядом с Юнги. — Ты видел? — Видел, — голос у Юнги был ледяным, но внутри горел огонь. — Всё видел. Ты следил за мной. Ты подделал моё заявление. Ты… ты болен, Ким Сокджин. Джин аккуратно поставил пакет на пол и прислонился к дверному косяку. Его лицо было спокойным, только в глазах появился тот самый странный блеск. — Болен? Возможно. Но я хотя бы не притворяюсь тем, кем не являюсь, — он скрестил руки на груди. — Ты же сам говорил, что хочешь в Рим. Что Чонгук тебя душит. Я лишь помог тебе увидеть правду. — Правду? — Юнги сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты манипулировал мной с первой минуты. Ты внушал мне, что я одинок и никому не нужен. Ты использовал мои страхи. Ты… — Я люблю тебя, — спокойно перебил Джин. — Люблю так, как он никогда не сможет. Чонгук видит в тебе игрушку, сложный пазл, который нужно собрать. А я вижу тебя целиком. Твою тьму. Твой лёд. И я принимаю это. Ему нужен кто-то тёплый, проще, покладистей. Я же вижу тебя настоящего. — Ты видишь во мне собственность, — отчеканил Юнги. — Non mi possiederai mai. Ты никогда не будешь мной владеть. Он рванулся к двери, но Джин преградил путь: — Подумай, Мин Юнги. Уедем вместе. Ты, я, Рим. Никакого шума. Тишина, которую ты так любишь. Зачем тебе этот байкер? Он уже нашёл себе замену. Он не любит тебя. А я… — А ты — одержимый псих, — процедил Юнги. — Sei un pazzo ossessionato. И я скорее останусь один навсегда, чем буду с тобой. Он толкнул Джина плечом — тот, не ожидая, отступил, — и выбежал из квартиры, оставив дверь распахнутой.

***

Час спустя. Квартира Чонгука Чонгук вернулся домой поздно. Он действительно проводил время с Минджи — но не так, как думал Юнги. Она была умной, весёлой и действительно помогала с проектом. Но сердце Чонгука оставалось где-то в другом месте, с тем, кто не звонил и не писал. Он планировал просто выпить пива и лечь спать, когда в дверь громко, почти отчаянно забарабанили. — Какого хера?.. — пробормотал он, открывая дверь. На пороге стоял Юнги. Заплаканный? Нет, Мин Юнги не плачет. Но глаза у него были красные, очки сбиты набок, водолазка промокла под ноябрьским дождём, а руки дрожали так, словно он только что пережил землетрясение. — Ты был прав, — выдохнул он, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Ты был прав. Я ничего не вижу за своим чёртовым контролем. Но сейчас я увидел. Джин… он сумасшедший. Он следил за мной. У него фотографии, планы… Mi ha manipolato. Он манипулировал мной, а я, как идиот, верил. Чонгук молчал, глядя на него с непроницаемым лицом, но на скулах заходили желваки. Он помнил ссору в коридоре, помнил, как Юнги сказал ему «ты просто ребёнок». Обида всё ещё сидела глубоко. — И что ты хочешь от меня? — холодно спросил он. — Чтобы я тебя утешил? Чтобы разобрался с твоим «другом»? Ты сам впустил его в свою жизнь. — Я знаю, — голос Юнги сорвался. — Lo so. Я всё испортил. Я думал, что справлюсь сам, что контроль — это всё, что у меня есть. Но без тебя… без тебя я теряю себя, Чонгук. Senza di te, perdo me stesso. Ты — единственный хаос, в котором я хочу жить. Чонгук сделал шаг назад, впуская его в квартиру. Юнги вошёл и остановился посреди гостиной, всё ещё дрожа — то ли от холода, то ли от напряжения. — Он сказал мне, что ты держал её за руку, — прошептал Юнги, не оборачиваясь. — Минджи. И я поверил. Я готов был уехать в Рим с ним, потому что думал, что потерял тебя. — Я не держал её за руку, — ответил Чонгук, закрывая дверь. — Она просто друг. Я пытался… я пытался тебя задеть. Ты не знакомил меня с Джином — я делал то же самое. Ты был холоден — я копировал. По-детски, да. Но я не мог иначе. Я хотел, чтобы ты понял, каково это. — Я понял, — Юнги наконец повернулся, и на его лице отразилась такая мука, что у Чонгука сжалось сердце. — Я всё понял. Прости меня. Perdonami. Я знаю, что не заслужил. Но я не могу без тебя. Я люблю тебя. Ti amo. Чонгук медленно подошёл, остановился в шаге. В его глазах боролись лёд и пламя, но пламя постепенно побеждало. Он протянул руку и смахнул влагу с щеки Юнги — то ли дождь, то ли что-то ещё. — Ты всё ещё скучный, — сказал он тихо, и на губах мелькнула тень улыбки. — Aber du bist mein Scurioso. Но ты мой скучный. Юнги не выдержал и первым шагнул вперёд, уткнувшись лбом в его плечо. Чонгук обнял его — крепко, до хруста, словно боялся, что тот снова исчезнет. — Я больше никуда не уеду, — прошептал Юнги, цепляясь за его худи. — Рим подождёт. Или ты поедешь со мной. O vieni con me. — Я поеду с тобой, — просто ответил Чонгук, гладя его по мокрым волосам. — Куда угодно, Скучный. В этот момент в дверь снова постучали — но иначе, тихо и настойчиво. Чонгук нахмурился, отпустил Юнги и открыл. На пороге стоял Джин. С идеально спокойным лицом, с папкой в руках. — Простите за вторжение, — произнёс он, обращаясь к Юнги, будто Чонгука вовсе не существовало. — Ты забыл свои документы. И ещё, Юнги: если ты передумаешь, билеты всё ещё действительны. Рим ждёт нас. Чонгук заслонил Юнги плечом, прищурившись. — Verschwinde, — прорычал он по-немецки. — Исчезни. Или я помогу тебе исчезнуть. Джин улыбнулся — вежливо, почти нежно, — и повернулся к Юнги, проигнорировав угрозу. — Ты выбрал неправильно, Мин Юнги. Но я не спешу. Однажды ты поймёшь, что этот хаос не для тебя. — И с этими словами он ушёл, оставив папку на полу. Чонгук захлопнул дверь и запер на замок. Юнги стоял, прислонившись к стене, и лицо его снова застыло ледяной маской, но теперь под ней кипело что-то новое — решимость. — Мы справимся? — тихо спросил он. Чонгук подошёл, взял его лицо в ладони и заглянул в глаза. — Мы уже справляемся. Zusammen, Professor Min. Вместе. Он поцеловал его — медленно, нежно, с привкусом слёз и дождя, но с тем самым пламенем, которое не гасло никогда. Позже, когда Юнги уже спал, вымотанный пережитым, Чонгук вышел на балкон с телефоном и набрал отца. — Papa, — сказал он тихо в трубку. — Мне нужна информация. Ким Сокджин. Медицинский факультет. Семья. Всё, что есть. Он угрожал Юнги. Йоханн помолчал, потом ответил: — Я всё узнаю и пришлю людей. Присмотри за своим психологом. Pass auf ihn auf. — Das mache ich, — ответил Чонгук. — Всегда. Ноябрьская ночь укрыла Сеул тишиной, но где-то в глубине города, в своей безупречной квартире, Ким Сокджин сидел у окна и смотрел на дождь, барабанящий по стеклу. Его глаза были пусты, а на губах играла лёгкая улыбка. Он проиграл битву, но не войну. Пока что не войну.