ROOMS

Моя «нормальность» — это слишком длинный шорт, требующий ежесекундного рендеринга. Пока обычные люди дышат, не задумываясь о механике процесса, я вычисляю траекторию взгляда. Если смотреть в глаза слишком долго — это агрессия. Если слишком мало — подозрительная скрытность. Я выбрала золотую середину: избегать общения. Для них это выглядит как замкнутость, для меня — как безопасность. Если тебе двадцать пять и ты женщина — ты начинаешь обратный отсчёт до собственной смерти. А если ты кто-то вроде меня, то не обязательно ждать двадцати пяти. Можно начинать прямо с самого рождения. Хотя, кому я вру? Можно и не считать вообще. Потому что твое время истекло еще до рождения. Ты была ГОДНОЙ, пока не вылезла из материнской утробы, столкнувшись с внешним миром лицом к лицу. Для нормальных людей я сейчас не сказала ничего понятного. Женщина — это продукт с истекающим сроком годности, мой срок вышел еще до первого вздоха. Расстройство аутистического спектра принимает самые неожиданные формы. Люди с РАС выглядят в большей степени пугающими, чем соответствующими растиражированным киношным шаблонам. Меня просто всегда называли «странной». Как я ненавижу это слово. Оно словно шлейф из порочащих тебя слухов. Это то самое состояние, когда окружающим очень трудно сформулировать суть своих претензий — им просто не за что зацепиться, и они выкидывают это: «Странно». Я не делаю ничего особенного, но само моё присутствие создаёт у них неприятные ощущения. Словно я — какой-то незаметный глазу дефект, который портит им общую картинку, вызывая безотчётную тревогу и желание отойти подальше. Я — та самая «неправильная» деталь, которая просто не вписывается, и это чувствуется кожей. Одно дело, если ты просто неприятная, страшная, стремная — это четкие и понятные определения. Но от меня «фонит» чем-то чужеродным. РАСника еще могут уважать как специалиста, если ты сидишь в углу, молчишь и не отсвечиваешь, выдавая результат. Но если при этой своей странности ты еще и «тупенькая»... К тупеньким и неспособным к обучению относятся особенно жестоко в Корее. Исключение — если ты красивый мужчина, им прощают всё, их глупость кажется милой особенностью. Но для остальных всё иначе. Нужно понимать разницу между красотками, которые только прикидываются тупыми ради выгоды, и человеком, который реально медленно считает. Человеком, который пишет одно слово так, словно его каждый раз генерирует нейросеть в форме картинки — каждый раз выдавая какие-то новые, невероятные ошибки. Для них я не просто «странная», я — недоделок. Ну как, прониклись? Ха-ха. Представьте этот набор: тяжёлый взгляд, вечно грязная обувь и спутанные волосы. Тупица, которая говорит невпопад и не может поддержать даже вежливый смолл-ток. Вот видите, я вам ни слова не сказала о том, красива ли я. Потому что, когда от тебя «фонит», никому нет дела до твоего лица — ты автоматически переходишь в касту уродов, а в Корее это приговор. Я сижу посреди съемочной площадки и чувствую себя радиоактивной жижей. Пока команда поправляет свои идеальные прически, я стекаю вдоль бетонной стены, разглядывая трещины. Сегодня я снова подменяю локейшн-менеджера, потому что он заболел. Заодно, находясь на локации, я стараюсь увидеть эти стены урбанистического могильника в новом свете. А вы видите «пузырь с говном», обвисший на стуле. Я же внутри пытаюсь настроить связь с этой неповоротливой биологической машиной, которая мне досталась. ВОТ И ОН!!! Тот, кто чешет мои кинки. Внезапная встреча, которую я ждала и боялась одновременно. 40 минут назад мы трахались не на жизнь, а на смерть. А сейчас мы — параллельные вселенные в рамках одной орбиты, которые никогда не пересекутся. Я отстраняюсь так резко, словно от удара током. Моя главная задача сейчас — не фонить. По факту, мы — пара. Но знает об этом только один человек. Я. Для него наше ночное взаимодействие — это священный ритуал с осязаемой пустотой. Для него я — анонимная сила. Он не знает, что эта сила сейчас сидит в десяти метрах от него в заляпанном неоновом худи и боится сделать лишний глоток, чтобы не подавиться воздухом. Я смотрю на него и боюсь до тошноты. Боюсь, что он посмотрит на меня и испытает отторжение, уловив, насколько я на самом деле ненормальная. Одно дело — быть «особенной», и другое дело — быть СТРАННОЙ. Я сталкерю его в течение съемочного процесса, не вставая со стула. Не могу остановить себя, потому что, блядь, у нас «БЫЛО». Это срабатывает независимо от моих желаний. Он двигается красиво. Гармонично. Как пластилиновая фигурка. Каждое смещение центра тяжести — согласно закону золотого сечения. Идеальная моторика и координация, гармоничность, возведенная в абсолют. Я прикрываю один глаз, прицеливаясь верхом стакана. Сейчас он настоящий? Когда изгибается в эротичном танце, склоняясь к партнерше, чтобы дать почву для фантазий фанаткам? Или он был настоящим 40 минут назад, когда клялся, что сделает ВСЁ? Я молюсь, чтобы он не посмотрел на меня. Чтобы не почувствовал, что я прожигаю в нем дыру. Чтобы не захотел взглянуть одним глазом на ту, кто прячется в тени. Потому что это будет означать конец. И я снова превращаюсь в тень, надеясь, что мой худак сегодня достаточно яркий, чтобы ослепить его, если он всё-таки решит обернуться. Когда ты годами не разговариваешь с чужими людьми без надобности, потому что боишься ляпнуть какую-то несуразицу, твой речевой аппарат просто атрофируется. Он превращается в заржавевший механизм, который давно забыл, как выдавать внятные звуки без подготовки и репетиции. И вот он подходит ко мне. Внезапно. Пока я в очередной раз провалилась в свои мысли, выпала из времени и пространства, изучая фактуру пыли, он достаёт меня оттуда обычным вопросом про кофе. От осознания его присутствия здесь, РЯДОМ со мной, внутри взрывается паника. Я в миллиметрах от того, чтобы начать просто мычать в ответ. Всё, приехали. Сейчас мои дебильные движения меня спалят... Я сижу, и моё тело начинает дёргаться, как у паралитика. Ноги живут своей жизнью, пальцы судорожно впиваются в ткань неонового худи, и этот ритм невозможно остановить. Я знаю, что сейчас выгляжу как больная на голову ебанашка или как сталкерящая фанатка, пробравшаяся на площадку, которую застигли врасплох. Вот чёрт! Я не могу унять свою суету. «Блядь, да уберись ты от меня!» — бьётся в голове единственная мольба. — «Ты же видишь, что я неадекват! Почему ты продолжаешь стоять?» Мне кажется, ещё секунда — и у меня начнётся настоящий эпилептический припадок из-за одного его присутствия. Система перегружена. Мой «пузырь» вибрирует от ужаса, превращаясь в комок судорог прямо на этом стуле. Я смотрю куда угодно, только не на него, надеясь, что он исчезнет раньше, чем поймёт: перед ним сидит ошибка природы. Он смотрит на мою агонию. Взгляд у него терпеливый, с тем самым заученным выражением лица — вежливо-ВНИМАТЕЛЬНЫМ, профессионально-доброжелательным. Но я вижу: внимательность искусственная. Это его защитный слой, навык. Взгляд, который айдолы включают, когда видят или слышат какой-нибудь трэш. Когда устают от дебильных вопросов и подписывают миллиардную коллекционную карточку из мерча на фанмитингах. Мне удаётся взять себя в руки. Всего на секунду, ценой нечеловеческого усилия воли, я заставляю свои связки выдать ответ. — Кофе... Я не говорю это, я выталкиваю слово. Слишком резко выкидываю руку в сторону столов с едой, почти ударяя воздух: — Там. Я не встаю. Я не могу встать, потому что мои ноги сейчас — дребезжащее желе. Я просто продолжаю медленно растекаться на раскладном стуле, как мягкие часы на картине Дали. Моё тело теряет форму, становясь частью этого грязного пола, частью моей лиминальной локации. Я превращаюсь в пятно неона и судорог. Блядь, да уберись ты уже! Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам. Почему он один? Где его свита? Где те самые семь нянек — менеджеры, стилисты, охранники, которые обычно окружают его плотным кольцом, не давая реальности просочиться? Почему именно сейчас, когда я превращаюсь в эпилептический набросок, он стоит здесь совершенно один и ждёт от меня человеческого взаимодействия? Его присутствие здесь, в этой тишине, вне кадра — это ошибка системы. Он не должен был подходить. Я молюсь только об одном: чтобы он поскорее нашёл свой чёртов кофе и вернулся на свой этаж реальности, оставив меня гнить на моём. Он просто кивнул и, развернувшись, пошёл в сторону столов. Его спина была идеально прямой, движения — выверенными, но в моей башке забил набатный колокол. ТРЕВОГА. Он и без меня прекрасно знал, где находятся столы с едой! Он на этой площадке дольше, чем я. Он подошёл не потому, что хотел спросить дорогу... Он подошёл, потому что видел... Видел, как я пялилась на него, пока он танцевал! Я сижу неподвижно, боясь даже вздохнуть, и смотрю ему в спину. Мой мозг работает как мощный зум. Он подходит к координатору. Короткая фраза. Я чётко, до последнего слога, считываю по его губам это проклятое слово: «Странная». Всё. Занавес. На глазах наворачиваются слезы. Координатор тут же поворачивается в мою сторону. Его взгляд — тревожный, оценивающий, словно он проверяет, не пора ли вызывать санитаров или охрану. Потом он хохотнул, покачал головой и что-то ответил, кивнув в сторону режиссёра. Вероятно, объяснил, что я — баба с прибабахом, которая нашла этот вонючий подвал, и что меня нужно просто немного потерпеть. Мелкий говнюк. Меня затапливает ненависть и обида. Хорошо, что я — не одна из его фанаток-нетизенов, которые падают в обморок от его улыбки. Я вижу его насквозь. Он решил выкинуть меня наружу, как мусор, который портит ему идеальный кадр. Ему не нужна припизднутая овца на его территории. Я чувствую, как паника сменяется холодной, липкой злостью. Он считает меня фанаткой-неадекватом, нарушившей границы его глянцевого мира. Он думает, что может просто уточнить мой статус у координатора и стереть меня из своего идеального мира.