Сорняк

Взгляд был устремлен в небо, где словно до предела надутые облака собирались взрываться по пути, пока двигались с огромной скоростью. Они накапливали в себе невысказанные мысли и изо всех сил старались их сдерживать. Наверное, когда этих человеческих мыслей накапливалось слишком много, облака превращались в тучи и выплескивали дождем все, что хранили в себе отчаянно долго. Возможно, поэтому во время дождя думалось иначе — в голову просачивались навязчивые воспоминания и картины прошлого, настоящего и будущего, которого еще даже не произошло. Костя все еще лежал в высокой траве и наблюдал за величественными облаками, от скорости движения которых перед глазами все начинало кружиться. В такие моменты он ощущал себя слишком маленьким, слишком уязвимым. Практически беспомощным — а беспомощность его пугала. Костя всегда боялся потерять контроль — точнее, потерять его окончательно. Большей его части он не сможет вернуть, потому что поздно, Костя уже по уши погряз в дерьме. Но что-то, да пока осталось — хоть и маленькое, еле дышащее, но все еще живое и способное решать само за себя. Если отобрать у него и это — то можно попрощаться с жизнью, которой жизнью-то особо теперь и не назовешь. Избитая фраза «не жизнь, а существование» как нельзя кстати ему сейчас подходит. И это тоже пугает Костю. Пугает осознание того, что он и правда просто существует. Он — будто попавшийся по пути камень, который захотелось пнуть. Камень улетит в кусты и продолжит лежать там так же, как сейчас лежал Костя в зарослях. До него никому нет дела, пока его не увидят. Однако камень ничего не чувствует — а Костя все еще да. Пусть и приглушенно, пусть и задвинув самое тяжелое куда-то в дальний угол души, но чувствует. А сейчас, буквально вот-вот, он почувствовал что-то одновременно печальное и радостное. За него слишком давно никто не вступался, слишком давно ему никто не помогал. Так давно, что первым, кто приходит на ум из тех, кто все же это делал, это отец, образ которого уже стал забываться. А тут — какой-то левый парень. Но он просто не местный, он не знал, какой Костя и в какое место попал. Здесь ему и правда нельзя было оставаться — Костя хотел его прогнать, грубостью пытался, ведь если бы тот пошел за ним, если бы еще кто-то его заметил, а тем более узнал, что тот помог ему — Косте, — то точно бы невредимым отсюда не выбрался. Белка с Колей наверняка настучат, если уже этого не сделали, так что хорошо, что парень этот убежал. Правильно сделал. Костя бы тоже убежал, да только не знает — куда, ведь никто его нигде не ждет. Хотя и тут не особо ждут — только разве что ради того, чтобы он сходил в магазин за выпивкой и сигаретами. Но, черт возьми, как же это было приятно — приятно, когда тебе помогают, когда дают понять, что ты не пустое место — не просто камень. Но и так больно, ведь все продлилось недолго. Костя уже стал забывать, каково это — быть хотя бы немного значимым. Но теперь вспомнил, и в груди словно что-то вспыхнуло спичкой, на мгновенье согревая теплом, и потухло. Тело, привыкшее к холоду, на время встрепенулось, но вновь задрожало. И теперь Костя ощущал холод вдвойне сильнее. Закрыв глаза, Костя втянул воздух, гоняемый ветром, и, снова их открыв, сел. Потрогал рукой скулу, которая болела от удара чужого ботинка. Затем погладил рукой рядом примятое место, говорящее, что все, что произошло, было правдой, не воображением. Телефон сам себя не зарядит, а желудок скоро сам себя съест, поэтому необходимо подняться и все же добраться до дома — желательно, на ногах, а не ползком. А сейчас путь казался еще опаснее, чем был недавно, но оставаться здесь надолго — бесполезно. Встав на ноги, Костя смахнул с лица волосы и направился в сторону деревни. Идти оставалось недолго, поэтому вскоре он оказался в начале улицы, от вида которой аж затошнило. Или это уже тошнило от голода. Костя не помнил, когда в последнее время нормально ел, поэтому мечтал о том, чтобы хоть что-то дома из еды да было. Хотя бы хлеб — его мать иногда использовала под дешевые бутерброды к выпивке. И снова по обе стороны дома́ и заборы, за которыми кое-где бегали куры, пока хозяева все еще глубоко спали после пьянки, либо с утра пораньше пололи грядки. Костя как обычно шел почти не дыша и косился то туда, то обратно, анализируя происходящее. Он украдкой ловил на себе взгляды, без слов говорящие, что он тут — чужой, несмотря на то, что здесь родился. Иногда Костя думал — почему именно здесь? В мире так много места, но он родился именно там, где для него нет ничего хорошего. Было, пока не пропал отец, но тот словно забрал все хорошее с собой. Шаг за шагом — и снова пятый дом, вид на который вызывал фантомную боль в разных частях тела. В страшных сказках жуткие дома были более жуткими вечером и ночью — этот же больше утром вызывал в Косте тихую панику. Он втянул шею, прикрывая воротом пол-лица, и стал смотреть под ноги, пока заворачивал за угол на свою улицу. В него тут же ударил сильный ветер, из-за которого волосы стали волнообразно развеваться. Костины глаза заслезились, и он протер их рукавом, а когда опустил руку, увидел впереди того, кого видеть не хотел никогда, а особенно — его глаза. Костя вздрогнул и, остановившись, резко развернулся на пятках в обратную сторону, лишь бы избежать ненужной встречи. Он был не готов — он никогда не готов, но его никто не спрашивает, хочет он чего-то или не хочет. Сердце застучало так быстро, будто пустилось в бег — хотя следовало бы бежать Косте. Бежать скорее отсюда, пока тот его не догнал. Но Костя не то что бежать — идти не может, вот что он понял. Ноги вдруг начали заплетаться, перед глазами замелькали темные пятна, и Костю повело в сторону — туда, где безымянный дом с его безымянными жителями. Костя успел только лишь вцепиться пальцами в безымянный забор, и, когда темные пятна полностью отключили зрение, Костя отключился вместе с ним…

*

Учитель, стоя у доски, монотонно объяснял очередную тему по физике. Сидя за последней партой, Костя рисовал на полях тетради цветы. Паша, вечно дерганный и громкий, спокойно наблюдал за движениями его рук. Костя периодически косился на него и в какой-то момент встретил ехидную улыбку. — Ну ты и придурок, — тихо сказал Паша. — Почему? — не понял Костя, посмотрев тому прямо в голубые глаза. — Только и делаешь, что цветы рисуешь, — Паша покачал лохматой головой. — Даже на кабинке в туалете. — Как ты понял, что это я? — Костя удивился, ведь если и творил такую пакость, то исключительно в одиночку. Потому что стыдно, но почему-то очень хотелось. Паша наклонился к самому его уху и прошептал: — Потому что ты единственный придурок, что может на кабинке в туалете рисовать цветы. — Смешной ты, — Костя усмехнулся вместе с ним же и опустил взгляд на его тетрадь. Там были нарисованы на полях черепки. Учитель сказал что-то про какой-то параграф на семьдесят пятой странице, и Костя с Пашей синхронно перелистнули свои учебники. — Ну правда, — Паша не унимался. Ему было свойственно болтать без умолку. — Почему тебе они так нравятся? — спросил, а после смерил Костю взглядом: — Ты ж парень, а это как-то… Будто Костя не знал, что он парень. Из-за любви к цветам у него в штанах ничего пока не отвалилось. — Парням не должны нравиться цветы? — он вопросительно вздернул бровь. — Нет, — уверенно, сразу ответил Паша. Но потом чуть нахмурился и увел взгляд: — Не знаю. — А что должно? — Костя любил иногда над ним поиздеваться — по-доброму, конечно. Поэтому порой задавал ему каверзные вопросы. — Машины, футбол, пиво, телки, — перечислил Паша стандартный набор стереотипов. — Мне нравился трактор папин, и я люблю играть в футбол. Это никак не мешает цветам мне нравиться, — Костя пожал плечами и продолжил рисовать. — Странный ты, — хмыкнул Паша. — Не думаю, — Костя мягко улыбнулся. — Пф… — тот сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. Учитель вызвал к доске Машу, круглую отличницу, и все с облегчением выдохнули. — А почему ты рисуешь всегда эти? — Паша снова подал тихий голос. — Одуванчики? — Наверное, я в цветах не разбираюсь, — он вздохнул, а после быстро и четко добавил: — Я нормальный. Костя этого не понимал — определения нормальности. Как, например, можно выяснить по знаниям о цветах, нормальный человек или нет? Ботаники все с приветом, что ли? — Одуванчик — это сорняк, — задумавшись, начал говорить Костя, периодически грызя колпачок ручки. — И какими бы ни были красивыми его цветки, от него вечно пытаются избавиться. Но он никогда не сдается и продолжает прорастать снова и снова. Что-то в этом есть, — сам себе же покивал. — Не хотел бы я быть одуванчиком, — Паша треснул Костю по руке, чтобы тот перестал грызть, и облокотился на парту. — Ты был бы не им, — Костя отложил ручку. — А чем? — Хм… — он повернул голову к окну и глянул на улицу. Рядом стоял куст. — Шиповником, — и повернулся к Паше. — Эт почему им? — тот нахмурился, явно не догоняя. — У него тоже красивые цветы. Но он очень колючий, — ответил Костя и теперь он смерил того взглядом. — Колючий — это хорошо, — довольно улыбнулся Паша и продолжил рисовать черепки. — Мне нравится. «Мне тоже», — хотел сказать Костя, но промолчал. Хотя Паша все равно и здесь бы не догнал.

*

Когда Костя очнулся и открыл глаза, не смог понять, где находился. Незнакомая комната, мягкая подушка, легкое покрывало и стена, на которой висел пестрый ковер. Размеренно тикали настенные часы, будто замедляя время своей монотонностью. Было настолько спокойно, что Костя не сразу осознал, что за спокойствием может прятаться опасность. Но как только до него дошла эта мысль — он резко сел и, раскрыв покрывало, вскочил на ноги. Голова закружилась, и Костя от греха подальше снова сел на кровать. Он быстро осмотрел себя, свою одежду, потрогал волосы, лицо — проверил, сделали с ним что-нибудь или нет, были ли какие-либо изменения. Но все осталось прежним, кроме пары заноз на пальцах. Взгляд упал сначала на небольшое мутное окно, в котором с расстояния ничего видно не было, затем на стол, стоящий рядом с кроватью. На нем лежала вязанная белая салфетка, поверх которой находились алюминиевая кружка и тарелка, прикрытая крышкой от какой-то эмалированной кастрюли. Костя заозирался по сторонам — старая мебель, печка, несколько блеклых картин, полки с фигурками животных. Под ногами — пыльный палас, идущий к одной из дверей. И только сейчас Костя заметил собаку, которая сидела у этой двери и внимательно на него смотрела. Это была та самая — безымянная — собака. До Кости дошло, где он очутился. Он смутно помнил, как шел по улице, увидел его и резко развернулся. А потом — темные пятна, деревяшки забора под ладонями и все, провал. Теперь стало понятно, откуда занозы на руках. Костя снова попытался встать, но уже медленно и опираясь на стол. Собака наклонила голову набок, с интересом наблюдая за ним. Где был тот полуслепой дед — неизвестно. И зачем он Костю сюда приволок — тоже. Как и то, как ему хватило на это сил. Хотя… Костя снова осмотрел себя и висящую на нем одежду, словно на вешалке. Вдруг собака резко встала и, поскуливая, отошла от двери, которая тут же начала открываться. Костя весь напрягся, уже планируя, куда, если что, можно бежать, или чем отбиваться. На пороге оказался хозяин дома, чей слепой глаз сразу перенял на себя все внимание. Костя окончательно застыл, вытаращившись на старика. Тот был примерно такого же роста, но только потому, что сильно сутулился. В поношенной темной рубашке, цвет которой уже не определить, коричневых брюках с катышками и в ботинках, где подошва уже начала потихоньку отрываться. — З-зачем… Зачем вы меня сюда притащили? — выдавил из себя вопрос Костя. — Что вам надо? Старик пристально посмотрел на Костю здоровым глазом и стал медленно прикладывать указательный палец к своим губам, намекая, чтобы Костя или говорил тише, или вообще замолчал. Слепой глаз, покрытый белесой пленкой, казалось, будто тоже видит — но видит все немного иначе. Как — Костя пока не понял. Как и вообще не особо понял, что нужно делать, как реагировать и чего можно ожидать от этой безымянной парочки. Собака вдруг снова дала о себе знать, немного поскулив и потыкав носом в ногу старика, на что тот слегка улыбнулся и, наклонившись, ее погладил. Хвост собаки замахал в разные стороны, а ее хозяин, наконец, двинулся с места. Костя чувствовал себя загнанным в клетку. Даже если дед ему ничего не сделает, Костя не любил находиться с чужими в чужом доме. Нет, не так — он этого откровенно боялся, в него теперь этот страх въелся — поверх кожи, под ногтями и где-то глубоко внутри. Старик сделал три шага и остановился, когда Костя дернулся. Затем тот кивнул Косте на стол — туда, где стояли кружка с тарелкой — и показал жестами, словно берет ложку и ест. Потом приложил одну ладонь к своей груди, второй указал на Костю, и в итоге пожал их обе, видимо, молча говоря, что он ему не враг. Глухой, что ли… Костя все еще переваривал увиденное, панически боясь сделать лишнее движение, даже глубоко дышать словно сейчас было не к времени и не к месту. Ему это бы мешало думать. Старик погладил собаку, старик показал на еду, старик намекнул, что он ему ничего не сделает… Видимо, старик помог ему, потому что Костя отключился у его дома и, скорее всего, от голода, как уже иногда бывало. Вторая помощь за день — это что-то невероятное, что-то, что не укладывалось в Костиной голове. Словно в прежний ход событий кто-то решил запустить свою руку. Костя снова вспомнил про бабушку — она бы наверняка сказала, что помочь ему решил сам Бог. Только Богу помогать Косте не за что — ведь он в него даже не верил. Его помощи он не достоин, как и помощи этих двоих человек, которым он был абсолютно никем. Костя осторожно сел на кровать, не переставая глядеть на старика, который медленно двинулся мимо него к шкафу с фигурками. Он открыл одну створку и, немного покопавшись внутри, достал оттуда какую-то книгу. Или не книгу… Полистав ее, дед повернулся к Косте и протянул на определенной странице. Не сразу решившись, Костя все же аккуратно взял ее и поднес к себе, а когда посмотрел на страницу — резко вдохнул от неожиданности. Его взгляд приковался к фотографии, где он увидел образ, который стал стираться из памяти. Среди нескольких изображенных лиц на него смотрело одно до боли знакомое, такое похожее на него же. Молодой отец улыбался во все зубы, а за плечи его приобнимал возрастной мужчина в темной рубашке, брюках и еще свеженьких налакированных ботинках. Остальных людей на фотографии Костя не узнавал, да это и не важно. Важно то, что комната, в которой сейчас он находился, стала чуть безопаснее, чем еще мгновенье назад. Старик, под весом которого рядом слегка прогнулась кровать, не казался сейчас абсолютно чужим, а безымянная собака, подошедшая и положившая морду Косте на колени, окончательно его успокоила. Глядя на отца, Костя чувствовал, как по щеке катится слеза — он давно не плакал, постоянно запрещал себе это делать, но сейчас — позволил. Но только одну капельку — и хватит. Шмыгнув носом, Костя стал листать альбом дальше. Отец попадался не часто, в основном были фотографии неизвестных людей на природе, а также в школе, где сам Костя же и учился. Он не сразу понял, что это та самая, лишь по некоторым опознавательным признакам. А еще он понял, что рядом с ним сейчас сидел бывший школьный учитель, только вот как звать его — не знал. — Как… Как вас зовут? — Костя посмотрел на него, но тот молча показал на свои уши. — Имя? — Костя постарался более четко произнести, вдруг тот поймет по губам. Старик слегка улыбнулся и указал пальцем на отца. — Алексей? — немного подумав, догадался Костя, и тот согласно кивнул. — А эту? — Костя посмотрел на собаку, на что дед пожал плечами. Костя внимательно к ней пригляделся. Явно девочка. Черная, по бокам пепельная, словно опалили шерсть. Костя пожевал губу, поразмышлял и предложил первое, что пришло в голову: — Тучка? Собака тут же подняла голову и поскулила. Видимо, она была согласна. Погладив ее, Костя продолжил листать альбом и на одной странице наткнулся на фото, где отец сидит на корточках и обнимает похожую на Тучку собаку. Старик хмыкнул и потянулся рукой к альбому, который Костя и передал. Алексей осторожно вытащил это фото из-под приклеенных на странице узорчатых уголков и отдал его Косте. Он взял — фотография была небольшая. Чтобы положить во внутренний карман ветровки, не нужно было даже складывать. Но вот чем-то прикрыть все равно хотелось, ведь можно было измарать, порвать или случайно попасть под дождь и намочить такую дорогую сердцу вещь. Фотографий отца дома не осталось, как и многих других — мать однажды их всех сожгла в пьяном угаре. Алексей, будто мысленно прочитавший Костины опасения, поднялся вместе с альбомом и, положив тот обратно в шкаф, достал оттуда какой-то плоский футляр. Направляясь в сторону стола, кинул этот футляр рядом с Костей на кровать. Костя аккуратно поднял его и, раскрыв, резко захлопнул обратно — это было прямоугольное карманное зеркало. А Костя ненавидел зеркала. Но размер идеально подходил под фото. И, пока Алексей отставлял крышку с тарелки на стол, Костя, стараясь не смотреть на свое отражение, перекрыл его фотографией — и в итоге получилась закрывающаяся рамочка. Костя улыбнулся и прижал ее к груди. Сбоку послышался шорох — Алексей пододвинул тарелку ближе к Косте, в которой лежала пара бутербродов из серого хлеба: один с салом, другой с сыром. Затем, пододвинув и кружку, кивнул на все это дело, а Тучка посмотрела на Костю просящими глазами. В животе заурчало. Косте стало вдруг стыдно за то, что он сейчас сидел здесь. Он доставил столько неудобств, так его еще решили и подкормить, но он понимал, что, если сейчас ничего не съест, то до дома вряд ли доползет. И Алексей это, очевидно, понимал тоже. Костя робко взял один из бутербродов и, по привычке сказав «спасибо», снял сыр и отдал его Тучке, которая тут же схватила его и, чавкая, зажевала. Алексей усмехнулся, а Костя откусил кусочек хлеба. Он был слегка черствым, но сейчас казался вкуснее всего на свете. Пока Костя медленно ел, а Тучка, довольная, отошла в угол и улеглась на пол, Алексей отодвинул у стола шкафчик, покопался в нем и положил на салфетку какую-то конфету. Костя аж подавился и закашлял. — Нет, не нужно! — прокашлялся он, на что Алексей махнул рукой и, задвинув шкафчик обратно, отошел к окну. Он глянул на улицу, но окно было такое мутное, что Костя задался вопросом — как тот мог вообще сквозь такое стекло видеть. Наверное, в этом ему помогал слепой глаз — это его особенность, решил Костя и доел кусок хлеба. В кружке оказался остывший отвар ромашки — Костя прекрасно помнил этот вкус. В детстве, когда он болел, ему часто давали его три раза в день, но только горячим. Сейчас же он грел так, будто остывшим и не был. Потихоньку глотая, Костя наблюдал за стариком — тот все еще внимательно смотрел в окно, сцепив в замок руки за спиной. Что он там всегда высматривал, Костя не знал, но будучи на улице почти всегда чувствовал на себе его взгляд. Второй бутерброд достался Косте полностью — и кусочек сала прямо таял на языке. Оно было слегка соленым и очень вкусным, или Косте сейчас все казалось вкусным. И это он еще не притронулся к конфете — сахара дома не было уже давно, а сладостей — и подавно. Доев бутерброд и допив ромашку, Костя поставил кружку на стол, и на стук донышка о поверхность Алексей повернул голову, будто услышал, хотя явно был глухим. — Еще раз спасибо, — Костя чуть поклонился, и тот повторил действие за ним. Хотелось столько ему сказать, отблагодарить и вообще — сделать ему что-то хорошее, но Костя просто сжал складное зеркало с фотографией отца и опустил взгляд, держа то в ладонях. Пора было перестать пользоваться вынужденным гостеприимством и не мозолить глаза. Глаз, если быть точнее. Поднявшись, Костя направился к двери, но Алексей, что-то промычав, указал на другую дверь, ведущую на задний двор. Сначала было не ясно, что он хотел. Может, ему нужно было в чем-то помочь? И Костя последовал за ним. Тот открыл дверь, за которой оказалось много высокой травы и кустов — все было заброшено. Однако Алексей, сделав туда шаг, поманил за собой, и, когда Костя высунул на улицу голову, тот показал ему еле заметную тропинку. Она вела за покосившийся забор, и Костя понял, что сможет по ней пройти незамеченным несколько домов, а там уже свернуть к своему — останется лишь перейти дорогу. Костя глянул на Алексея, а тот одним глазом — на него. Костя не знал, сможет ли сейчас старик прочитать его мысли, в которых было с сотню благодарностей, но надеялся, что сможет. Алексей, щелкнув пальцами, протиснулся обратно в дом и, вернувшись к Косте, протянул конфету. На обертке были изображены красные маки. Костя взял ее и, улыбнувшись одним уголком губ, еще раз поклонился, после чего направился по тропинке к забору. Он не оборачивался — знал, что больше сюда не придет. Слишком рискованно — не для него, а для старика. Не нужно здесь лишний раз светиться, чтобы не дай Бог произошло что-то нехорошее с этим неожиданно светлым человеком в их темном царстве. Уже отойдя за забор, Костя, осмотревшись, чуть пригнулся и расстегнул ветровку. В один внутренний карман он засунул карманное зеркало, в другой — конфету. Снова застегнувшись вплоть до во́рота, Костя выпрямился, еще раз осмотрелся и посеменил дальше, проходя мимо заборов еще нескольких дворов и стараясь оставаться незамеченным. Когда он завернул к дороге, быстро ее перебежал и вскоре оказался у двери своего дома. «Ну, вот и все — добрался». Сейчас дома должно быть тихо, только вот в каком состоянии дом окажется внутри — пока не до конца ясно. Дернув за ручку, Костя открыл дверь и вошел внутрь. Солнечный свет падал из окна кухни на заляпанный пол в коридоре, где с прошлого вечера валялся упавший со стены крестик. Шагнув к нему, Костя наклонился и поднял, а когда выпрямился, глянул в сторону стола, за которым вчера сидели мать и тот придурок с теперь уже прокусанным пальцем. Там никого не было — не было тех, кто после себя как обычно оставили жуткий срач: бутылки, заветревшиеся закуски и летающих мух над ними. Костя осторожно пошел вдоль коридора к своей комнате, по пути слыша храп в маминой. Когда мать бухала, она храпела, будто заведенный трактор. А бухала она почти всегда. Заглянув в туалет, в ванную и даже в комнату сестры, Костя больше никого не обнаружил, как, к счастью, и в своей комнате, поэтому, как только в нее зашел, сразу заперся изнутри. И выдохнул — протяжно, но тихо. Достав телефон, он сразу же поставил его на зарядку — это самое главное. Затем он подошел к своей кровати и, сев на нее, пробежался взглядом по комнате. Она будто ему не принадлежала — слишком пустая, будто не обжитая. Не зря мать говорила, что в этом доме Костиного ничего нет. Это было видно невооруженным взглядом. Стол, табуретка, кровать и шкаф. Из вещей — немного чистой одежды, которую он стирает руками; несколько еще не исписанных тетрадей по восемнадцать листов; погрызенная ручка; черный пакет, лежащий под столом, и зарядка. Пакет у Кости с давних пор был вместо рюкзака. Надо ли говорить, что уже это было одним из поводов для обзывательств в школе? Вертя в руках деревянный крестик, Костя думал, куда его деть. Выбрасывать — совесть не позволяла. Вешать обратно — снова упадет. Возможно, стоит отнести в свое логово и оставить там. Все же он принадлежал бабушке, а о бабушке Костя вспоминает в основном только хорошее. Костя выложил из карманов зеркальце и конфету и отложил их вместе с крестиком на стол. Захватив из шкафа нижнее белье, футболку, штаны и еще одну легкую ветровку — серо-голубого цвета, — Костя пошел в ванную комнату: постирать, помыться и переодеться. Внутри стояла чугунная ванна, пожелтевшая раковина, тазики с водой из водоколонки, на стене висела парочка полотенец, а на полочке кучковались всякие средства для мытья с доисторических времен, разлохмаченные мочалки, использованные зубные щетки и всякое остальное барахло. Зеркала не было — Костя его выбросил несколько месяцев назад. Положив вещи на раковину, Костя поднял тазик с водой и поставил в ванну. Вообще, раньше у них шла вода из-под крана, ведь отец в свое время позаботился о том, чтобы она добывалась из скважины. Но насос давно сломался, денег на починку не хватало. Да что уж — мать и просто на коммуналку еле денег наскребала с пособий. Большинство уходило на алкашку. Сначала Костя умыл лицо и почистил зубы. Затем, вздохнув, он стал медленно раздеваться. Сначала сдвинул вниз молнию на ветровке, которую стянул с плеч и бросил на пол. Затем стянул штаны, и они полетели туда же. И осталось самое сложное — футболка. Ее Костя снимал чуть ли не закрытыми глазами, чтобы как можно реже взгляд падал на собственное оголенное тело. Оно было ему противно. Каждый раз, когда он все же цеплялся глазами за покрывающие кожу отметины, руки тянулись стереть их, словно желая замазать неприличные и противные слова на кабинках школьного туалета. Только Костя порой делал это лезвием. Из-за чего кожа становилась еще более уродливой, зато шрамы скрывали прежний контекст. Полностью раздевшись, Костя быстро забрался в ванную и с помощью ковша стал намываться хозяйственным мылом, стараясь смотреть куда-то вверх или в сторону. Позже им же постирал грязную одежду, которую после с трудом отжал. Одевшись в чистое, Костя вышел из ванны, затем — на задний двор и прищепками прицепил всю влажную одежду к веревке между двумя яблонями. Он уже очень ждал, когда вырастут плоды, чтобы вскоре всегда было, что поесть. Но на дворе еще только лишь начало лета… Вернувшись в дом, Костя принялся за уборку: убрался на кухне, по-быстрому вытер пыль, подмел полы. Даже окна решил протереть у себя в комнате, но, кажется, сделал еще хуже, чем было: на стеклах остались разводы, которые не хотели смываться. Плюнув на это дело, Костя пошел проверить мать. Когда открыл дверь ее комнаты, увидел, как та лежала в позе эмбриона на разложенном диване, механизм которого давно сломался, и сложить обратно его уже было невозможно. Мать валялась все в том же замызганном халате, на подушке, которая покрылась то там, то тут пятнами пота. Воздух тоже был пропитан потом и перегаром. Вокруг был хаос из вещей и одежды, а на подоконнике — засохший цветок. Костя даже не мог вспомнить, что именно росло в этом керамическом горшке, который каким-то чудом еще не разбили. Прокравшись к окну, Костя приоткрыл форточку, и легкий ветерок пронесся мимо него, освежая воздух. Снова выйдя в коридор, Костя покосился на дверь сестры. Сестру он не видел уже давно. И уже давно ему в голову лезли навязчивые неправильные мысли, что лучше бы она не рождалась. Не мысли о том, чтобы не рождался он, а именно сестра. За эти мысли хотелось себя как-то наказать — нельзя так думать. Но дело в том, что, если бы сестра не родилась, то, возможно, Костина жизнь была весьма терпимой. Почти весь оставшийся день Костя провел у себя — сидел на полу с телефоном, который постоянно был на зарядке. Костя прослушивал записанные звуки и пытался смонтировать музыку, но периодически клевал носом. Костя мечтал выспаться — но, видимо, выспится после смерти. Дома спать он нормально не мог, в сарае — тоже. Была бы палатка — спал бы где-нибудь подальше от всех на природе. Вдруг в очередной раз, когда Костя почти задремал, он услышал, как домой кто-то пришел. Входная дверь захлопнулась, вырвав Костю из сонного состояния. В коридоре послышался стук каблуков — пришла сестра. Сердце екнуло, и Костя сильнее сжал в руках телефон. Они задрожали, как только шаги приблизились к Костиной комнате и по двери раздался стук — три раза плюс один. Пароль с детства. — Братик, — раздался тихий голос сестры — ее звали Аня. — Как ты? Можно войти? — Нет, — сразу же ответил Костя. Он не хотел с ней общаться и находиться в одной комнате — тем более. — Кость, ну пожалуйста. Я соскучилась, — ее голос дрогнул, но Костю это не тронуло. — Твои проблемы, — сухо произнес он, хотя хотелось крикнуть. Аня замолчала на несколько секунд, но потом снова раскрыла свой рот: — Я принесла тортик. Он не дорогой, но… твой любимый. — Костя когда-то любил «Наполеон», но уже забыл, какой он на вкус. — Пойдем чаю попьем хоть? — предложила сестра, но Костя не собирался вестись на подкуп. — Сама пей свой чай, жри свой торт, а от меня отстань, — проворчал он уже чуть громче, поднимаясь на ноги. Она уже начала порядком его раздражать своей навязчивостью. — Думаешь, ты можешь опять пропасть на миллион лет, а потом вернуться с тортиком — и все, наши отношения наладятся? — он подошел к двери и добавил: — Нет, не наладятся. — Я не могу тут долго находиться! — воскликнула Аня, на что Костя стиснул зубы, чтобы не высказать ей кучу говна. — Ты должен меня понять. Но эта фраза все же заставила его открыть дверь и выпалить сестре прямо в лицо: — Я тебе ничего не должен! — На что сестра отшатнулась назад. Она была одета как на вечеринку. Впрочем, Костю бы не удивило, если бы она вернулась оттуда или туда собралась. — А если ты забыла, то я напомню, что это ты мне должна, — прошипев, он ткнул ей пальцем в грудь, и Аня невинно захлопала своими накрашенными глазами. — Но проблема в том, что мне от тебя ничего не надо. И ты мне не нужна. — Но мне ты нужен! — она сделала к нему шаг, но Костя выставил перед ней ладонь, чтобы дальше не двигалась, и та остановилась. — Зачем? — нахмурившись, он прислонился плечом к косяку и сложил руки на груди. — Тебе снова нужно помочь? Что на этот раз? Давай, валяй, я же такой сердобольный, сделаю все, лишь бы тебе было хорошо, — сказал саркастично. — Завалитесь, и так башка трещит, — прозвучало из соседней комнаты. — И маме тоже, — Костя глянул в ту сторону. — Пойдем на кухню, а то она сейчас… — Аня схватила Костю под локоть, но тот вырвался и оттолкнул ее от себя. — Не трогай меня! — крикнул, а после прорычал ей: — Не смей меня трогать. Вали, куда хочешь, у тебя это получается лучше всего — сбегать отсюда. — Костя, ну пожалуйста, — сестра взмолилась, но Костя уже видеть ее не мог и закрыл перед ее носом дверь. Не мог оставаться с ней не то что в одной комнате — сейчас даже в одном доме находиться стало противно, поэтому начал собирать вещи. — Да заебали, рты закрыли! — снова послышался мамин голос. Костя распихал по карманам телефон, зеркальце, конфету и крестик, после чего, снова открыв дверь, стал протискиваться между стеной и все еще стоящей рядом сестрой, которая мешалась. — Отойди, — рявкнул он. — Отойди! И сестра чуть ли не отпрыгнула в сторону. — Куда ты? — спросила она уходящему Косте. — Не твое дело, — пробормотал он и толкнул входную дверь. Костя вырвался наружу, толком не зная, куда собирался. Просто нужно было уносить ноги подальше отсюда — от этих двух женщин. Костя быстро зашагал куда-то вперед, в голове все перемешалось, что очень бесило, потому что не выходило сосредоточиться. В логово идти пока еще слишком палевно. Хоть уже и вечерело, а солнце садилось за горизонт, но все еще было далеко от темноты — лучи освещали улицы. Однако додумать, где можно переждать время, Косте не дали. Стоило пройти мимо его дома, как внезапно оттуда вывалилась толпа. В груди что-то ухнуло, сбив дыхание, которое, Костя отчетливо понимал, ему сейчас ой как пригодится. Пригодится для того, чтобы бежать, но по неведомой ему причине он остановился. — Смотрите-ка, кто тут у нас, — прогундосил Белка, у которого, видимо, опух нос после удара того парня. Костя слегка обернулся и мельком глянул через плечо — их было пятеро, и там был он. — Сбежавшая невеста. Где там твой женишок, куда спрятал? — произнес Коля, а Костя отвернулся обратно. — Пусть прячется. Лучше ему на глаза нам не попадаться. А то так отхуярим, что имя мамки своей забудет! — это уже сказал Игорь, еще один придурок, вечно бычится на всех и первым распускает руки. — Тебя бить уже так достало, — раздосадовано произнес бугай по кличке Тощий. — Но что же делать, раз его нет — придется тебе отдуваться. Все усмехнулись, а Костя очнулся — пора валить. — Видимо, это твое призвание, — вдруг прозвучал низкий голос. Его низкий голос, который тут же пригвоздил Костю к месту, не давая рыпаться. — Призвание получать за других. — Опять молчит, — сказал кто-то, но Костя уже не понял, кто. Он зажмурился, сжал кулаки и вздохнул перед предстоящей погоней. — Это, видимо, тоже его призва… Дослушивать Костя не собирался — открыв глаза, он резко рванул, слыша позади себя: — Куда! — Ловите его! Костя несся со всех ног по дороге, затем — полетел в поле, чтобы сократить максимально путь, после пробегая среди высокой травы, которая становилась все меньше и меньше по мере приближения к лесу. Земля была неровная, с буграми и ямами. Парни преследовали его, в него даже что-то летело, камни или нет, Костя не обращал внимания. Он слышал топот чужих подошв о землю, шелест и крики, которые раздавались на всю округу. — Сука, быстрый! — отметил кто-то, когда Костя уже нырнул вглубь леса, а те спустя время — за ним. Костя старался бежать быстрее, но полтора утренних бутерброда совершенно не помогали ему в таком марафоне. Их было слишком мало для сил, поэтому ноги постепенно тяжелели, а дыхалка сбивалась из-за стремительного бега с препятствиями. Двигался на одном адреналине. Парни хорошенько отставали, но если Костя споткнется и упадет, то они точно его догонят — и тогда ему несдобровать. Обычно ему доставалось, считай, просто за его существование, но сейчас из-за него пострадало двое из их компашки, что может ему дорого обойтись. Голоса за спиной надрывно кричали ему в спину, что его догонят и закопают в лесу, что никто его никогда не найдет, и он будет лежать где-то здесь и гнить. Костя понимал, что до такого дело не дойдет, им не разрешит он, но разрешит многое другое, потому что может, потому что уже разрешал. И не раз уже его предавал. Хорошо, что Костя знал лес как свои пять пальцев, знал все рытвинки, все корни, все бревна, каждое дерево и ветку. Он ловко все это огибал, но старался лишний раз не расслабляться, ведь по закону подлости когда чего-то не ожидаешь, оно вдруг решает произойти. С трудом перепрыгнув через широкий овраг, Костя понадеялся, что некоторые из парней либо побоятся прыгнуть, либо просто-напросто не допрыгнут. Судя по голосам за спиной — так и произошло. Костя на миг обернулся — за ним бежало уже трое. Проскочив между зарослей кустов там, где он знал, ветви хуже всего цепляются за одежду, там, где этих веток мало и они тонкие, Костя рванул к реке, пока что не до конца соображая, куда понесется дальше. Вброд не пройдет, его унесет течением, пусть оно тут и не сильное. Но и Костя не сильный — его это раздражало, бесило — бесило бессилие. Оставалось добраться до старого моста — и попробовать проскочить по нему. По идее, кто-то тоже сможет — но нужно сделать так, чтобы не смог. Костя сквозь свое тяжелое дыхание слышал позади еще одно — видимо, их осталось в марафоне двое, остальные два запутались в кустах или в чем-либо еще. Почему-то Костя знал, кто за ним. Он чувствовал на себе его взгляд. Наконец оказавшись у моста, Костя немедля побежал по нему, по пути нарочно разрушая дряхлые деревяшки, которые покорно делали то, что он хотел. Они сыпались, падали, мост шатался, перила подкашивались, и те, что справа, в итоге рухнули прямо в реку. Костина ловкость, наработанная временем, погонями и прогулками по труднодоступным местам, играла ему на руку. Последние несколько деревяшек он словно пролетел — они рассыпа́лись под подошвой, как только та их касалась, но оставшиеся перила помогли Косте не упасть. Однако стоило его ногам коснуться другого берега, как и эти перила тоже рухнули в реку вслед за другими. Костя остановился и только после того, как, оглянувшись, увидел, что пересекать кому-либо мост уже бесполезно, упал на колени, судорожно глотая воздух в попытке отдышаться. Чужая отдышка тоже была слышна, но где-то на том берегу, однако Костя слышал, будто это происходило над ухом. Главное, не поворачиваться и не смотреть, ни в коем случае. — Ненавижу… — тоже будто рядом раздалось, но на самом деле там же, за разрушенным мостом. Между ними он был разрушен уже давно. Усмехнувшись, Костя поднялся, отряхнул штаны и, не оглядываясь, пошел на трясущихся от активного бега ногах подальше отсюда, зная, что сейчас его уже никто не поймает. На этой стороне Костя никогда не был. Отец строго-настрого запрещал ему ходить по старому мосту, а Костя отца всегда слушался. После того, как тот пропал, Костя не видел смысла перебираться на эту сторону. Знал, что тут есть еще одна деревня, но совать в нее нос желания не было. Либо она такая же безнадежная, либо она в разы лучше их. И от того, и от другого Косте лучше бы не стало. Но теперь он оказался по эту сторону. Как добираться обратно, он еще не придумал — он дико устал и готов был лечь отдохнуть уже где угодно. Пока Костя ходил-бродил, присматривал место, где можно пережить ночь, солнце почти село, уступая место сумеркам, но теплые лучи все еще долетали до лица. Неподалеку Костя заметил несколько кучкующихся невысоких деревьев и двинулся туда. Когда он добрался и прошел между ними, перед глазами оказалась небольшая поляна, покрытая одуванчиками: много желтых соцветий, которые уже закрывались на ночь, и чуть меньше белых пушистых, готовых взлететь от любого касания. «Странно…» — пронеслось в Костиной голове, ведь уже середина июня, а цветущих желтых одуванчиков так много. Он встал прямо посередине поляны, осмотрелся и, опустившись, лег на спину. В воздухе завихрились оторвавшиеся парашютики с семенами, а травяной и душистый аромат окутал со всех сторон. Костя почувствовал себя частью этого поля. Он походил на одуванчики лишь тем, что тоже был сорняком, от которого пытались избавиться, но он все продолжал жить и продолжал. Постоянно рисуя одуванчики, Костя словно предсказывал свое будущее. Но не ошибся он не только на свой счет — но и на счет Паши. Ведь он явно был шиповником, который оброс острыми шипами настолько, что те кололи даже с расстояния. Даже с того самого берега, где Паша Костю сегодня так и не догнал, но о ненависти своей напомнил.