Сорняк

Весь день Глеб находился в какой-то прострации. Он словно был здесь и не здесь одновременно. Будто часть Глеба осталась на другом берегу и гуляет там, рядом с Призрачной деревней, будучи самим призраком, который не завершил при жизни очень важное дело. Только вот какое дело именно — Глеб не знал. Не знал, но чувствовал — что-то чувствовал. До сих пор, как бы он ни старался занимать себя какими-либо делами, будь то уборка в комнате, перестановка, которая была не нужна, но почему-то сейчас так необходима, а также помощь Светке по кухне, затем — тете в огороде… Из головы не выходила утренняя стычка и все из нее вытекающее. После того, как он убежал обратно в свою деревню, Глеб вскоре оказался дома и заперся в ванной. Сестра потом долго канючила, стуча по двери, чтобы тот заканчивал уже поскорее мыться. Вопила, что, если он растает и забьет трубопровод, она не постесняется засунуть туда сантехнический трос, чтобы избавиться от Глеба окончательно, пусть и грубо. Глеб же все это время стоял под холодным, почти ледяным душем, стараясь остыть. Он не отвечал сестре — не сказал ни слова. Слова будто кончились, остались только мысли, которые не хотели останавливаться и все текли и текли огромным бурлящим потоком, как и душевая вода… Где-то под ложечкой что-то даже кольнуло. Глеб не сразу понял, что это было, и вот ближе к вечеру, изнуренный заботами и мыслями, он стал осознавать — это был укол совести. Дурацкая совесть, сидевшая на плече, словно маленький ангел или демон, нашептывала на ухо о том, что Глеб просто взял и удрал с места, где оставил человека, который не мог себя защитить. А ведь всегда был за справедливость… Видимо, поэтому Глеб-призрак все еще плутал на том берегу. Нужно было его вернуть, забрать его обратно. Но мешала причина, по которой Глеб его там и оставил и с которой он так отчаянно воевал. Кулаками ее не выбить, это он уже проверял, и ничего хорошего из этого не вышло. Что-то ломать и портить — давало время продохнуть лишь ненадолго, затем противное чувство возвращалось и начинало ковыряться в груди по новой. Глеб явно делал что-то не так, но что — непонятно. Чертов психолог либо знал слишком много, отправив Глеба на занятия в поселок, либо ничерта он не знал. Как ему может помочь театральная студия? Прокачивать эмпатию? Глебу уже кажется, что проблема далеко не в ней. Наверное, если бы он рассказал всем всю правду, то и другие бы это поняли. Проблема не в том, что он плохо разбирается в чужих чувствах. Он совершенно не может разобраться в своих. И самое тупое — он боится в них разобраться. Боится осознать, какой он, и поэтому вечно защищается, превращаясь в дикобраза, когда кто-то неосознанно вытаскивает из него его же страхи. Особенно — ту самую причину, от которой он так старательно отмахивается, боясь слиться с ней в единое целое. Как хорошо, что скоро у Глеба встреча со своими приятелями — ему срочно нужно выпить, нужно постараться расслабиться. Нужно как-то отвлечься, перевести все внимание на что-то нейтральное, пошутить и посмеяться, возможно, даже покурить, хотя Глеб курить не любил, но если пьяным еще и затянуться сигаретой, то мир начинает плыть, и вместе с ним уплывают и мысли. — Теть Вер, я к Тимуру, — Глеб накинул на себя толстовку, перед этим проверив прогноз погоды, а длинные рукава скрыли чуть сбитые костяшки, которые он весь день старался не показывать. — Буду поздно, — и пошел обуваться. — Ты хотел сказать, рано? — тетя Вера вышла из кухни и сложила руки на груди. — Ну, или рано утром, да! — сказал Глеб, зашнуровывая кроссы. — Так! — она подошла ближе. — Не забывай, что ты под моим присмотром, — начала угрожать кулаком прямо перед носом Глеба, который только-только выпрямился. — И если ты где-то накосячишь… — Помню, помню, с вами всеми об этом невозможно забыть, — он закатил глаза и потянулся за рюкзаком на полу. — Блин, почему ты меня не предупредил? — проныла Светка, стоя на лестнице, явно только что выскочив из ванной — вся ее голова была чем-то измазана. — Я б не красила волосы! Теперь понятно чем. — А я б тебя так поздно не отпустила, — тетя Вера переметнула внимание на нее, и Глеб, потянув пальцем нижнее веко, показал сестре язык. — Ну ма-а-ам, — нахмурившись, Светка топнула ногой как мелкий капризный ребенок и быстро спустилась. — Не мамкай мне тут! — тетя теперь и ей кулаком пригрозила, проходя мимо нее обратно на кухню. — Ты мелкая еще, — Глеб пожал плечами и, крепче схватив лямку, поудобнее закинул рюкзак на плечо. — Я всего на год тебя младше, а еще выше на три сантиметра! — сестра оказалась рядом в два шага, грозно возвышаясь над Глебом, поднявшись еще и на носочки. — Дылда! — он ткнул ей в лоб пальцем, и она отшатнулась. — Ой, ну тебя, — она снова шагнула к нему и тоже ткнула тому в лоб: — Недомерок. Вали уже! Хмыкнув, Глеб развернулся к выходу и так и сделал — свалил. На улице уже почти стемнело, зажглись редкие фонари и некоторые окна. Нахохлившись из-за легкого прохладного ветерка, Глеб натянул капюшон и зашагал в сторону дома Тимура. Идти было недолго — всего пару улиц. По мере приближения к дому Глеб все громче слышал знакомую играющую музыку, которую Тимур вечно крутил на повторе — несколько треков раз за разом, раз за разом. Даже если бы Глеб забыл, где тот живет, то по ним бы понял, куда идти. В доме Тимура тоже уже горел свет, и за занавесками двигались тени. До ушей доносились громкие голоса и смех, и Глебу хотелось ворваться туда с ноги и поскорее стать причастным к ним, чтобы, наконец, развеяться. Что примерно он и сделал — постучав пару раз для приличия по входной двери, которая обычно была всегда открыта, он сразу же вошел внутрь и был встречен довольными возгласами: — О-о-о! Кто к нам пожаловал! — из зала выплыл Тимур с бутылкой пива в руке, другой рукой обнимая за талию Настю — его девушку. — Заходи, заходи, — он кивнул разувающемуся Глебу в сторону зала, где под музыку все что-то громко обсуждали. — Кто там? Кощей? — кто-то крикнул. — О, приперся! — еще кто-то. Да, к Глебу здесь прилипло прозвище Кощей — тупо из-за цвета его глаз. Все говорили ему, будто из-за слишком темных радужек создается ощущение, что у него в глазах две черные дыры. И почему-то связали это с Кощеем. Но Глебу, если честно, пофиг. — Да, это он! — громко сказал Тимур. Он любил одеваться в узкие джинсы и клетчатые рубашки. Сегодня на нем была черно-голубая. — Привет, — улыбнулся влюбленной парочке Глеб одним уголком губ. Почему-то сейчас было сложно даже улыбаться, аж раздражало. — Хай, — поздоровалась Настя, чуть помахав рукой. Она хорошо общалась со Светкой, хоть и была старше ее года на три. Сестра в ней души не чаяла и очень хотела на нее походить. Можно сказать, Настя ее кумир. Не зря Светка вечно волосы осветляет — потому что у Насти длинные блондинистые волосы, которые достались ей от предков-ангелов, не иначе. Тимур чмокнул ее, и они, счастливые, снова занырнули обратно в зал. Глеб, скинув куда-то на пол рюкзак, поплелся за ними и, когда оказался в одной комнате со всеми, поприветствовал парней рукопожатиями, а девушек или кивком, или подставляя особо общительным и тактильным щеки. Всего собралось девять человек, включая Глеба — благо, зал был немаленьким. В наличии: обшарпанный диван, кресло, шкаф-стенка, пледы на полу, в углу стародревний телевизор, а на пуфике у розеток ноутбук и небольшие колонки, откуда музыка и орала. Выпивка и всякие закуски а-ля чипсы, сухарики и нарезанный сыр были то там, то тут: в руках, на паркете, на мебели и на подоконнике, на котором обычно сидели и курили те, кому лень выходить курить на улицу. — Че пить будешь? — Тимур, отпустив Настю, явно желающую потрещать со своими подружками, которые как раз стояли у открытой форточки и дымили тонкие сиги, подмигнул Глебу, рыскающему глазами в поисках свободного места, куда бы можно было себя пристроить. — Есть что покрепче? — устало вздохнул Глеб. — Ого, даже так… — Тимур удивленно вскинул брови и полез копаться в шкаф, гремя там какой-то посудой. В итоге вытащил бутыль: — Ну, батя коньяк оставил, — прочитав, что написано на этикетке, он показал его Глебу: — Как тебе? — Сойдет, — Глеб выхватил наполовину пустую бутылку коньяка и протянутый за ней пластмассовый стаканчик, а после плюхнулся на ближайший плед. Слева, как обычно что-то горланя, сидел Толик. Он любил болтать на высокие темы о жизни, дай ему только право на слово, хотя на вид походил на какого-то американского скейтера, вечно носящего задом наперед кепки. Их у него в арсенале было не менее тысячи, наверное. По крайней мере, Глебу казалось, что он ни разу еще не видел, чтобы они повторялись при каждой новой с ним встрече. Справа, хихикая и иногда что-то отвечая Толику, уткнувшись в телефон, ютился очкастый Савва — любитель потанцевать, когда выпьет, а так по натуре довольно скромный малый — точнее, малым он не был, а был долговязым и ростом под два метра. — Че как, Кощей? Давно не виделись, — протянул Гера, сидящий напротив в развалку на диване. Он цедил бутылочное пиво с каким-то вкусом — то ли лайма, то ли чего… — Выглядишь хуево. Гера — самый старший из всех. Ему вроде как двадцать. Он все мечтал пойти в армию, но не приняли по здоровью. В итоге он пошел в разнос — набил на обеих руках татуировки в виде драконов и еще одну в виде шипастой розочки прямо под глазом. — Пф…. — Глеб открутил крышку коньяка и ливанул его в стаканчик почти до краев. — На себя посмотри. Давно волосы мыл? — с отвращением глянул на стремно уложенную прическу, которая аж блестела от света лампочки над головой. — Это специальный гель, говнюк ты такой, — усмехнулся Гера, рядом с ним на диван упал Тимур, закидывая тому на плечи руку. Толик с Саввой замолкли, глотая пиво и поглядывая на ребят. — Смой, не позорься, — Глеб покачал головой и тяпнул сразу полстаканчика коньяка. Алкоголь молниеносно обжег пищевод, и Глеб быстро вдохнул-выдохнул, после потянувшись за кусочком какого-то сыра на картонной подложке, чтобы зажевать. — На пидора похож. Последнее выпалил, не обдумав — так сначала показалось Глебу, но в ту же секунду понял, что сказал это специально. Только зачем — понял не до конца, однако догадывался, и ему это не нравилось. Поэтому сразу допил и вторую половину. — Рожу свою унылую смой. Че случилось? — как ни в чем не бывало, ответил Гера. Глеб ему завидовал — завидовал тому, с какой легкостью он пропускает мимо едкие слова. Если бы на его месте сидел Глеб, он бы кинул стеклянную бутылку в зубы тому, кто сказал. Ту самую бутылку пива, не обычного, а со вкусом. И прическа эта еще его, уложенная гелем… — Ничего не случилось, — соврал Глеб и плеснул еще коньяка. Еще как случилось, и случилось уже очень давно, а Глеб до сих пор не может найти в себе смелости, чтобы разложить все по полочкам и с психу не смести все это одним взмахом руки. — Ни. Че. Го. Все заебись, — он отпил глоток и почувствовал, как маленькая опьяняющая волна прошлась где-то в районе колен. Скорее бы эта волна и мысли унесла… — Ну-ну, ты как приехал — мы только кислую мину твою и наблюдаем! — недовольно сказала Карина, только что докурившая в форточку с остальными девчонками. Они с Настей и Леной подошли к центру зала, цепляя по пути чипсы и бутылки, и попадали на пол напротив парней, создавая полукруг. — Кажется, даже ни разу не пошутил за все время, — Лена продолжила компостировать Глебу мозги вслед за Кариной, — что на тебя вообще не похоже. Карина с Леной — сестры-близняшки, но разнояйцовые, поэтому похожи были примерно так же, как груша с красным перцем. Лена — тихая, милая, фигуристая и с волнистыми русыми волосами, Карина — та еще стерва, тощая, чересчур накрашенная и с прямыми черными волосами под каре. А еще она была влюблена в Глеба — так, по крайней мере, говорили ему пацаны, да и он сам подозревал. — Случилось что-то? — заправив за ухо ангельскую прядь, аккуратно спросила Настя, пытаясь поймать гуляющий взгляд Глеба, который уже начинал закипать от такого излишнего внимания. Казалось, что раз он не может разобраться в себе, так другие сделают это за него с радостью. Но нельзя, другим тем более нельзя знать то, от чего Глеб бежит. Он ведь даже не говорил здесь никому о том, что его чуть не поставили на учет из-за драки. И так знают, какой Глеб взрывной бывает, а так вообще испугаются. Возможно, начнут избегать, отдалятся. В одного Глеб точно свихнется. — Отвяньте все, — простонал в итоге он, уже на полном серьезе размышляя — а не пить ли коньяк прямо из горла. Хотелось меньше думать, просто немного забыться… — Вот! Вот видите! — Карина стала активно показывать на него пальцем. — Я говорила, он только отмахивается и посылает! Ну и, наконец, в разговор вклинился последний гость Тимура — Цыган. Нет, он цыганом не был, но вот Цыганковым — был. — Че доебались до человека? — рявкнул он, сидя в единственном кресле, будто король на троне. — Захочет — расскажет. Давайте уже тему сменим. Глеб старался избегать общества Цыгана и лишний раз с ним не контактировать. Что-то Глеба в нем отталкивало. Возможно, то, что тот был похож на классического гопника: выбрит почти налысо, одевался в спортивки, майки, олимпийки, курил как не в себя, матерился как сапожник и был довольно «дерзким как пуля резким». Казалось, если он узнает Глеба получше, то приставит где-нибудь за углом нож к его горлу. Но сейчас Глеб готов был спеть ему серенаду в знак благодарности. — Да! Кстати, во сколько завтра едем на базу? — задал вопрос Тимур, тут же перенаправив вектор внимания в другое русло. База — это место в ДК «Рассвет», где им — Тимуру, Толику и Савве — разрешают репетировать. Точнее — их группе, хотя это трио сложно группой-то назвать. Разве что по музыкальным интересам — так считал Глеб. ДК находится в поселке, куда и он мотается в театральную студию. Они в принципе обычно всей гурьбой кочуют из деревни в поселок и обратно на автобусе. Только никто не знает, что Глеб едет туда совершенно не в секцию по борьбе, о которой он всем здесь нагло наврал. Только и делает, что всем нагло врет. Даже себе. — Ну, учитывая, сколько тут литров пива на квадратный метр, — Гера осмотрел окрестности зала, — вам бы к вечеру очухаться. Гера и Цыган тоже периодически ездили в поселок, но Гера для того, чтобы работать в местном автосервисе, а Цыган — чтобы иногда ему там помогать — по приколу, ну и лишняя копейка не лишняя. — Завтра, вроде как, в любое время — понедельник, зал свободный, — подал голос Толик, поправляя кепку. Кепка, кстати, сегодня с нашивкой знака анархии. — Только мне надо за заказом зайти, палочки забрать, — он посмотрел на свои ладони, которые вечно были залеплены пластырями. Уж очень активно Толик играл на барабанах, если ту древнюю установку, предоставляемую ДК, можно было назвать барабанами. Может, поэтому так сильно и дубасил по ним, чтобы звук достойный выбить. — Три недели ждал, будто мы в тундре, блин, живем. — Я как обычно поеду — к обеду, — сказал Глеб, глядя на коньяк в стакане, который покручивал у себя в руках. — Ну, ты-то понятно, у тебя прям расписание, спортсмен, — хмыкнул Толик. — Научили тебя, как гнев свой контролировать? — Савва, отвлекшись от экрана телефона, толкнул Глеба локтем в бок, и тот чуть не подавился коньяком, который глотал в этот момент. — Не контролировать, а вымещать, — вытерев рукавом губы, процедил Глеб сквозь зубы и демонстративно смял пустой стаканчик: — Могу на тебе потренироваться, хочешь? — злорадно улыбнулся. — Не очень, — Савва мотнул головой. С его-то ростом впору ему Глебу тумаков надавать, а не наоборот. — Так что на коньяк-то шибко не налегай, — и потянулся к бутылке Глеба, но тот оттолкнул его и возмутился: — У вас тем других для разговоров нет, кроме как меня задалбывать? — аж голос повысил. — Тише-тише, — Тимур щелкнул пальцами, на которые Глеб тут же перевел взгляд, а после — на глаза Тимура. Они смотрели то ли с заботой, то ли с желанием вытолкать Глеба из дома. — На тебя всем насрать. Тимур всегда так говорил Глебу, когда тот заморачивался из-за окружающих. Эта фраза, обидная для многих, на Глеба срабатывала иначе — она его успокаивала, снимая напряжение. Ведь если насрать — значит, не в центре внимания. — Мне не насрать! — вклинилась Карина, и Глеб вздрогнул от неожиданности. — Тебя никто не спрашивал, — Тимур шикнул на нее. — Я тебе щас новым маником глаза выцарапаю, — та начала угрожать ему своими длиннющими ногтями — сантиметра два, не меньше. — Она может, — усмехнулась Настя и, дабы ее парня не раскромсали на кусочки, опустила тянущиеся к нему Каринины руки. — Она может, — кивнув, подтвердила Лена, зная свою сестру лучше всех. — Так! — Савва запихнул телефон в штаны и, схватив бутылку пива, громко произнес: — Давайте уже тост какой-нибудь, я танцевать хочу! — Ну все, понеслась, — усмехнулся Тимур, когда двухметровый Савва, поднявшись на ноги, возвысился над всеми и, поправив очки, сказал: — Давайте за мир, дружбу и любовь! — И секс! — воскликнула Карина. — И пиво! — добавил Гера. — И коньяк, — хмыкнул Глеб, решив, что и правда пора пить его из горла. Все потянулись друг к дружке, чтобы чокнуться бутылками, после чего каждый с жадностью отпил, будто бухали в последний раз. Подобравшись ближе к ноутбуку, Савва сделал музыку громче и на самом деле начал подтанцовывать. Карина тоже подскочила и, крутя бедрами, стала зажигать вместе с ним под улюлюканья остальных. А у Глеба от этого зрелища лишь закатились глаза. Спустя время все, уже изрядно подвыпившие, разделились на маленькие группы: Цыган, вовсю матерясь, обсуждал с Герой бесящих клиентов и их тачек; Тимур с Толиком говорили что-то про то, что им нужно внести новшество в их исполняемую музыку; Карина с Саввой, натанцевавшись, курили у окна и шушукались; а Лена с Настей хохотали над короткими видосиками в телефоне. Глеб же сидел и смотрел на все это уже слегка пьяным взглядом и лишь улавливал часть чужих разговоров, вновь погружаясь в себя. Ребята казались ему такими счастливыми по сравнению с ним, хотя он знал, что это не так — у каждого из них есть свои проблемы, и сейчас не только ему хотелось отвлечься. Он не знал, можно ли их называть своими друзьями, ведь стоило ему уехать — как он с ними практически больше не общался вплоть до следующего раза. Словно там — в городе — все, что тут происходит, становится незначительным. По сравнению с городскими друзьями, приятели были… проще. Простота — это то, чего Глебу порой не хватало. Жизнь и так сложная, сам Глеб — сложный, ему самому с собой тяжело, что уж. Порой в голову даже лезли мысли, что, если и разбираться в себе, то именно здесь. Если кто-то тут о нем узнает то, чего никто знать не должен, то будет проще, чем узнали бы другие в городе. Ведь сюда возвращаться не обязательно. — Ты все киснешь? — в какой-то момент рядом села Карина, от которой жутко воняло сигаретами. Она провела длинными ногтями по затылку Глеба, перебирая короткие волосы, и по Глебу пробежались мурашки. — Надо тебя как-то развеселить, — наклонившись к его уху, прошептала она. — Ой, не. Давай без этого, — отпрянув от нее, Глеб сначала посмотрел в ее пьяные глаза, а после на влажные губы, которые та облизнула в этот момент. А ведь Глеб даже ни разу не целовался в свои семнадцать. С Кариной было столько шансов, но он не мог даже вот так — по пьяни, хотя та не раз порывалась. Но Глеб считал, что такие ответственные дела надо делать на трезвую голову. А на трезвую он тем более не хотел. — Нет-нет! Надо! Ребята, у меня идея! — упершись ладонью в его плечо, она привстала на колени, еще больше привлекая к себе внимание остальных, и поправила короткую юбку. Все замолкли, повернувшись к ней. — А давайте во что-нибудь сыграем! Глеб на это лишь вздохнул. Все их игры обычно сводились к тому, кто больше в итоге выпьет. То идиотская игра в «Я никогда не»; то в карты, где проигравший пьет странный алкогольный коктейль — намешанную бурду из всего подряд; то в фанты, где оставалось только молиться, чтобы не заставили пить такой же коктейль; то в какие-то настолки, где все вскоре уже ничего толком не понимают, в итоге просто пьют, раскидывая по сторонам карточки, фишки и что там еще бывает. Один раз играли в «Менеджера», и Савва пошел в итоге в ларек за сигаретами, где на полном серьезе пытался расплатиться на кассе ненастоящими деньгами. Чтобы Глебу напиться до потери сознания или контроля, почему-то требовалось очень много алкоголя. А вот остальным — нет. И наблюдать за пьяными телами, которые вытворяли полную дичь, желания не было. Хотелось именно расслабиться, а не помогать тем, кто блюет от сомнительных коктейлей, держать их волосы, и не спасать неадекватов от соседей, готовых вот-вот вызывать участкового. Но кто бы его спрашивал… — Давайте! А то расселись все по кучкам, — Каринины стремления подхватил Савва и убавил громкость музыки. Когда что-то предлагала Карина, у него часто срабатывала установка: «За любой кипиш, кроме голодовки». Впрочем, как и у нее с ним. — Бля, вы заебали с играми своими, — скривился Цыган, оголяя выбитый верхний клык. — Ты просто вечно проигрываешь, а потом не помнишь, че было, — усмехнулся Гера, поднимаясь с дивана. Он обычно уходил раньше всех, поскольку работал, о чем периодически напоминал, говоря, что он уже старик и ребятам его не понять. Хотя «раньше» — понятие растяжимое. Вот сейчас на часах уже был третий час ночи. — Ага, иногда, нахуй, просыпаясь в обезьяннике, — фыркнул Цыган, копаясь в карманах спортивок, видимо, в поисках пачки сигарет. — Ты там и без попойки просыпаешься порой, — улыбнувшись, Карина кинула в него его же пачку, которую как обычно незаметно стырила. Любила она всякие вещи утаскивать, даже в магазинах — клептоманка. Но пока еще ни разу на краже не попадалась. — Ну не всем же быть такими паиньками, как вы все тут собрались, — огрызнулся Цыган и, вытащив сигарету, засунул ее за ухо. — Это в тебе твоя старая школа говорит, — сказал Гера из коридора, накидывая потертую кожанку. — Но помни — ты выше этого! — заглянул в зал. Цыган показал тому «фак», на что тот в ответ соорудил из пальцев сердечко. — Это была не просто школа, а, блядь, школа жизни… — пробубнил в итоге Цыган. Сюда он переехал пару лет назад из соседней деревни. Не из той неблагополучной — Призрачной, — а чуть дальше. По словам Цыгана, сама его деревня была бедной, но терпимой — жить типа можно, — однако то, что в местной школе учились дети еще и оттуда, куда по доброй воле никто шагу не ступит, оказывало на учеников слишком большое влияние, словно насильно заставляя звереть. Остальные собравшиеся, кроме Глеба, ездили учиться в поселок и никогда на школу не жаловались. Наоборот, говорили, что ребята все классные, а Карина вздыхала и хваталась за сердце каждый раз, когда рассказывала, что учитель по русскому и литературе — тот еще душка. — Ты вечно так говоришь, будто там уроки на выживание преподавали, а не школьную программу, — хихикнула Карина и, глотнув пиво, снова начала теребить ногтями Глебовы волосы. Глеб не мог отрицать, что ему это нравилось. Мурашки говорили за него. Но нравилось ему чисто из-за приятных касаний, как бывает, когда сидишь у парикмахера. — Примерно так и было, — Цыган встал с кресла, когда Гера начал всем пожимать на прощанье руки, и тоже ему пожал. — Вы бы там были ебучими фриками, — сказал Цыган, скользнув по всем сощуренным взглядом. — Ну что ж, милый, а теперь ебучий фрик — это ты! — пожала плечами Карина, и почти все усмехнулись в этот момент. Только Глебу смешно вдруг не было. Мысли о том, что в той самой ужасной школе мог учиться тот самый лесной парень с той самой красивой улыбкой, кольнули в висок, и Глеб, дернувшись, ненадолго зажмурился. — Ой, да пошли вы нахуй, — с улыбкой послал всех Цыган и, перешагивая через бутылки и закуску, двинулся в коридор. — Герыч, я с тобой! Когда за ними закрылась дверь, девчонки облегченно выдохнули, переглянулись и, поднявшись, поплелись в сторону окна, закуривая по пути. — Наконец избавились от этого зануды, — Карина открыла форточку и выдохнула туда дым. — Иногда я не понимаю, че он среди нас трется? — села на подоконник так, что еще чуть-чуть, и короткая юбка оголит то, что не желательно оголять. По крайней мере, перед друзьями. — Мы ведь совсем разные. — Мы все тут совсем разные, так что не вякай, — фыркнул Толик, откупоривая очередную бутылку пива. — И у каждого свои закидоны. — Ой, да? — Карина наклонила голову вбок. — Ну и у кого какие, поясни-ка нам? Лена подсела к ней, а к Насте пьяной походкой подошел Тимур, который взял ее руку, держащую сигарету, и, улыбаясь, затянулся. Она улыбнулась в ответ. — Ты уверена? Ты знаешь, я честный, и меня порой не остановить, — усмехнулся Толик. — Давай уже, не тяни! — нахмурилась Карина, и некоторые в это время поддакнули ей. — Если так хотите — поясню, мне не в лом, — поправив кепку, Толик резко поднялся и, пробежавшись по всем хитрым взглядом, подкрался к Савве, вручая ему свое пиво. — Например, Савва, — сняв с него очки, Толик нацепил их на себя и с умным видом начал говорить: — Здоровый лоб, а кажется, что и муху не обидит, — шагая вокруг него и почесывая подбородок, Толик осматривал его, словно так разглядит всю подноготную. — Выращивает цветочки там у себя в саду, бабушке помогает во всем. Весь такой прилежный, аж тошнит. Он даже никогда не матерится, и ни разу не помню, чтобы ругался. Только и делает, что хихикает по-тихому, — когда это сказал, Савва усмехнулся. — Учится на пятерки, и все такое. Обычно про таких девки говорят: «Ох, вот бы все мужики были такие», — на последних словах наигранно завысил голос. — А на деле им подавай горячих имбецилов, которые только и знают, как нервы трепать. Иначе — скучно, — остановился и пожал плечами. — Однако не многие знают, что дай Савве ружье, он без тени сожаления застрелит любого, кто обидит кого-то из его родных. — Сняв очки, Толик нацепил их обратно на Савву и кивнул: — Да, Савва? — Угу, — поправив очки, тот плюхнулся на диван, присасываясь к бутылке. — Во-о-от, — Толик пошел дальше и остановился рядом с Тимуром, который приобнимал курящую Настю. — Тимур у нас весь такой позитивный, всех принимающий. Любимый сын, любимый парень — и друг, кстати, тоже любимый, — подмигнул ему. — А пишет к песням тексты — ну хоть вешайся. Реально! Там сплошной мрак. Что в твоей голове дурной, а? — постучал кулаком Тимуру по лбу, а затем, встав рядом, закинул тому на плечи руку и притянул к себе: — Иногда мне кажется, что у тебя депрессия. Если это так, друг, давай-ка завязывай с этим и лечись, иначе если тебе в руки ружье попадет, то ты застрелишь себя. — Козлина ты, Толик! — Настя отпихнула Толика от своего любимого, который, кажется, или не до конца понял, что ему сказали, или понял все слишком хорошо и погрузился в пьяные раздумья. — А я-то че? — Толик отскочил и вскинул руки в примирительном жесте. — В мои закидоны входят только кепки, и вы сами это прекрасно знаете. А вот ты, — он указал на Настю пальцем, — да, ты. Ты у нас ангел воплоти — нежная, светлая, ну прям облачко. А дома у тебя — лютейший срач, и я знаю это! — усмехнулся Толик и кивнул на прыснувшего Тимура: — Он уже все уши прожужжал, насколько все там дерьмово. — Предатель! — Настя начала щипать Тимура, пока тот, ойкая и извиняясь, пытался ее обнять. В итоге ему это удалось — он крепко обнял со спины, а Настя, судя по довольному лицу, особо и не сердилась. — Теперь ты, Леночка. Красавица ты наша, — Толик подошел к сидящей на подоконнике Лене и приподнял пальцами ее подбородок, после вкрадчиво говоря: — Ты же знаешь, что мы любим тебя любой, в любом теле с твоей-то душой. Так зачем же ты вечно сидишь на диетах? А потом снова нажираешься, и снова на диетах? — отошел от нее и развел руками: — Это же какой-то мазохизм! Давай уже поможем тебе определиться — есть или не есть? Но давай все же ешь, больше шанса дольше прожить. — Ах ты ж сучка! — крикнула Карина на Толика, а после начала гладить сестру по волосам и целовать в щеку, но та будто и не расстроена была. — Не слушай его, он ничего не понимает. — Я все понимаю прекрасно! — сразу же громко сказал Толик. — Но раз уж мы говорим про закидоны, то я вам их показываю! Чтобы вы видели не только соринки в чужих глазах, но и бревна в своих замечали. — Ну, а про меня тогда че скажешь? — отлипнув от сестры, Карина спрыгнула с подоконника и в один шаг оказалась рядом с Толиком. — Валяй! — Про тебя? — он тоже шагнул к ней еще ближе и начал прямо ей в лицо говорить, вскинув брови: — Ты очень активная и громкая, иногда чересчур, и без тебя, порой, бывает очень скучно. А еще ты одеваешься и иногда ведешь себя как шлюха, хотя на деле все мы знаем, что ты даже не целовалась еще ни с кем ни разу, даже обнимать себя не позволяешь — не то что друзьям, но и родным, даже сестре! — Карина, нахмурившись, плотно сжала губы. А Толик, ухмыльнувшись, сказал, медленно переводя взгляд с нее на Глеба: — У тебя только один человек в списках тех, кому это позволено делать, и ему еще много чего позволено. Хотя я хз, почему он, а не я, — пожав плечами, Толик снова посмотрел на Карину, — ведь я достойнее, но опустим это. Да только вот беда — этот человек не хочет. — Ты прав, не целовалась! — Карина немного покраснела и толкнула того в плечо. — А вот насчет не хочет — не факт! — Да ты посмотри на него, — отшатнувшись, Толик махнул рукой на Глеба, который все это время продолжал сидеть на полу и наблюдать, как все, толком не обижаясь, реагируют на то, что их жизнь, их характер и слабости раскрывают перед другими, словно показывая личный дневник. Он не понимал — как — ну как они могут так наплевательски к этому относиться. Словно личное и публичное — это одно и то же. Может, дело в алкоголе? Глеб так не мог, он не понимал. Один только намек на него — уже заставил крепко сжать кулаки и стиснуть зубы. — Ну, давай, про меня еще расскажи, — процедил Глеб, глядя на Толика снизу вверх. Затем начал подниматься, держа в руке бутылку с остатками коньяка: — Поделись, как я выгляжу для вас со стороны. — Боюсь, ты меня размажешь по стенке, если я… — хотел стушеваться Толик. — Говори, — повторил Глеб, хотя, на самом деле, тоже этого боялся. Карина испуганно посмотрела на него, затем на Толика и, доставая новую сигарету, снова отошла к подоконнику. Теперь Глеб не видел глаза и выражения лиц остальных, сейчас перед ним были только Толик и его правда. Будет ли в этой правде то, о чем Глебу страшно знать? — Ладно, — Толик согласно кивнул и, смерив Глеба взглядом, будто просканировав, стал недовольно высказывать: — Ты такой мелкий, но пиздец какой важный — не дай Бог на тебя не так посмотреть, не то сказать тебе, не пернуть в твою сторону, даже шутить порой стало стремно, хотя раньше постоянно угорали, но с каждым годом ты все более вспыльчивый. Задолбало слова подбирать! — возмутился Толик. — Что, блин, с тобой творится? Вот какой у всех вопрос, — он оглянулся на остальных. — А в этом году — особенно странный — и замкнутый. И ты никому ничего не говоришь, только огрызаешься, что-нибудь ломаешь или уходишь. Мы все тут друг друга знаем, знаем все эти вот мелочи — я даже их вслух говорю, и на меня бесполезно обижаться, потому что мы и так это друг про друга знаем и принимаем. Но ты — нет, — Толик сощурился, — ты не можешь с нами расслабиться, в итоге и мы расслабиться рядом с тобой не можем тоже. — Я могу! — тут же воскликнула Карина. — Нет, ты не можешь, а хочешь! — рявкнул Толик, на секунду повернувшись к ней, затем вернулся обратно к Глебу и спросил: — А вот ты, Кощей, хочешь? Мысли с новой силой заметались в голове, так толком и не дав передохнуть. И Глеб вдруг осознал, что если сейчас не сбежит отсюда, если не скроется с глаз, которые — теперь он заметил — на него уставились в ожидании, то собьет с Толика кепку одним ударом кулака по его лицу. Он чувствовал, как от живота к груди прорывается жар, отчего и так шаткие терпение и сдержанность плавятся. Закрыв глаза, Глеб пару раз вдохнул-выдохнул, но медленно не получилось, что еще сильнее разозлило, и он с размаху бросил бутылку коньяка в стену позади Толика. Под визг девчонок разлетелись осколки. — Хочу, — тяжело выдохнул Глеб, а после с трудом выдавил: — Но ты прав — не могу. Глеб еще много чего хотел сказать. Хотел сказать, ну как он может расслабиться, когда подсознательно и так знал, что не вписывается в эту компанию, ведь они все — близки настолько, что принимают друг друга такими, какие есть. А его — не принимают, не принимают то, что он не хочет — не может — делиться так же свободно своими проблемами. Как он может расслабиться, когда про себя услышал лишь то, что им недовольны, что все не так, и Глеб по сути — чужой. Когда и без всех этих слов понимаешь, что с тобой людям некомфортно. Когда страшно себе же признаться в своих слабостях, а рассказать кому-то — сродни смерти. Когда твои нервы словно перебирают и дергают за них во время сказанных в его сторону фраз, слов, намеков, которые до чертиков его пугают. Он не хотел никому ничего доказывать, рассказывать, объяснять, не хотел делиться — он этого боялся. Зря Глеб считал, что здесь будет проще открываться — нихрена не проще. Поэтому, чтобы не сбивать кепку, не пачкать руки, не разносить все вокруг и не жалеть потом об этом, он быстрым шагом вышел в коридор, влетел в кроссовки и, схватив рюкзак, рванул из дома под летящие в спину голоса. Он не слышал, что именно было в этих голосах, потому что их перебивали свои внутренние. Пока он шел, они кричали ему, что он — слабак, трус и вообще — конченный человек. И убежать от них не мог — он попытался, но даже когда добежал до речки, они все еще орали. Доказывали, почему с ним теперь невозможно пошутить и посмеяться. Твердили, что пиво со вкусом — это пустяк. Что волосы с гелем — это ерунда. И что «на пидора похож» было сказано лишь потому, что он сам — сам боится быть на него похожим, поэтому судорожно пытается оградить себя от любого намека на то, что не мужественно — не по-пацански, как сказал бы Цыган, — и показать, что он совершенно к этому не причастен. Но он знает, к сожалению, знает — тут, на самом деле, и разбираться давно уже не нужно, — что еще как причастен, и его от этого колотит, разрывает изнутри. Знает, но принять не может, потому что ему противно — противно от самого себя. «Это не правильно, а я должен быть правильным, не должен приносить проблем, а это все — огромная, блядь, проблема. Я и так весь проблемный…» Глеб сбросил рюкзак, стянул кроссы с одеждой, а после — нырнул в речку, искренне надеясь, что ну может быть она — она сможет унести своим течением все эти голоса, все назойливые мысли, и жар в груди тоже сможет охладить, иначе Глеб скоро задохнется, как при угарном газе. Время шло, а Глеб лежал звездочкой у берега, слегка погруженный в воду, и смотрел на то, как небо становилось все светлее и светлее. Зубы стучали от того, что он весь продрог, но ему не хотелось двигаться. Будто любое, даже самое маленькое, движение даст добро только что притихшим замерзшим мыслям вновь издеваться над разумом. Когда облака окрасились в нежно оранжевый, словно персиковый, цвет и первые неуверенные лучи теплого солнца коснулись кожи, Глеб будто вынырнул из сна, хотя вовсе и не спал. Только сейчас он услышал шум вокруг себя так четко: журчание воды, крики петухов, свиристение птиц и жужжание шмеля где-то неподалеку. Глеб вздохнул и, поднявшись, пошел одеваться. Тело пробирало крупной дрожью, и он старался натягивать одежду побыстрее, но пальцы плохо слушались — заледенели. Сейчас бы Глеб не отказался от еще парочки глотков коньяка для согрева, да только сам же от него избавился. Что теперь о нем думают ребята, он не знал, да и знать не очень-то и хотел. Ничего не поменялось по сути, ведь он как обычно ничего толком не сказал, разозлился и сбежал. И правда — как с ним можно расслабиться? «А если обо мне узнают больше, то и вовсе…» Он сел на корточки, схватившись за голову. В груди заныло, задрожало что-то вместе с дыханием, и Глеб судорожно выдохнул, после опустив руки и взглянув на речку. Прям хоть топись в ней, подумал он, но возвращаться в ледяную воду не хотелось. Дотянувшись до рюкзака, он поднялся, накинул его на плечо и двинулся вдоль берега — в сторону моста. Туда, где можно перейти на другую сторону и забрать обратно Глеба-призрака, все еще гуляющего где-то в заросших полях. Казалось, что этот Глеб знает лучше, что делать, как жить и как поступать. Возможно, нужно ему довериться, ведь обычный Глеб совершенно уже ничего не понимает и во всем запутался. Возможно, обычный Глеб во всем — во всем ошибался: в своих суждениях, ощущениях… Ошибался насчет себя. Ему хотелось ошибаться… Он шагал, наблюдая за тем, как постепенно просыпается природа, как в речке бликами играет поднимающееся солнце, а затем устремил взгляд вперед, посмотреть, долго ли еще до моста, но вдруг заметил нечто подозрительное — к берегу прижималось много деревяшек. Глеб не сразу, но смог распознать, чему они ранее принадлежали. Он быстро двинулся дальше и остановился у моста. Точнее, у того, что от него осталось. Будто мост попал в эпицентр урагана, и с него содрали всю кожу, оставив трухлявые кости. Почти все доски развалились, а перила и вовсе отсутствовали. Глеб резко втянул воздух — все, мост разрушен. И это словно знак. Словно ему больше не суждено встретиться со своим призраком и понять, что вообще ему делать со всем ворохом душевных проблем. Нельзя было его там оставлять, нужно было внимательнее слушать себя, в кои-то веки прислушаться, а не убегать — он вечно куда-то бежал. Или от чего-то. Или от кого-то. В итоге только и делал, что по пути терял себя по крупицам, оставляя следы то там, то тут, а кроме следов — ничего хорошего не оставалось. Ни рядом с ними, ни в самом Глебе. Он сам своими же руками душил себя и всеми силами старался этого не замечать, но вот — моста нет, а воздух в легких словно остановился, полный штиль. Ни туда, ни обратно — отчего Глеб, ощущая быстро бьющееся сердце, упал на колени из-за слабости в ногах, потянул в разные стороны ворот кофты, будто это не одежда, а постепенно и неумолимо затягивающийся ошейник. Хотелось сорваться с этой цепи и как пес броситься на врага, да только внешнего врага не было. Только внутренний — он сам. Резко стянув с себя кофту, Глеб сразу же судорожно задышал, будто избавился от удавки. Постарался в итоге дышать медленнее, сообразив, что на него, видимо, напала паническая атака. «Что там еще говорил психолог? Найти и назвать пять предметов…» Глеб стал гулять взглядом вокруг себя и перечислять то, за что цеплялось внимание. — Речка, эм… — тихо говорил себе под нос, пытаясь сосредоточиться. — Облака, камни… трава и… что это? — Глеб потянулся трясущимися руками к маленькому предмету, лежащему рядом, и, подняв, всмотрелся. — Футляр? — спросил сам себя же, одновременно чувствуя, что паника начала постепенно отступать. Повертев в руках непонятный футлярчик, он поддел ногтем выемку и открыл его. Внутри лежала старая фотография, а когда Глеб ее достал, обнаружил под ней свое отражение. Так это не футляр, а всего-навсего складное зеркало. Глеб вгляделся в фото, где был изображен парень с собакой. И у парня этого была слишком — слишком знакомая улыбка. Та самая. Глеб стал разглядывать черты его лица — все напоминало ему лесного человека. Такие же прямые волосы, светлые глаза, аккуратный нос, подбородок… Только выглядел счастливее и здоровее. Казалось, что эта находка — какая-то шутка. Абсурд. Глеб, видимо, совсем сошел с ума, и его крыша восстановлению не подлежит. Однако в голову прокралась одна мысль, и, как ему показалось, довольно логичная. Он еще раз посмотрел на то, что осталось от моста. Затем опять на фото. Возможно, это принадлежит тому лесному парню? И он здесь… Иначе как объяснить, что на фото будто его родственник, а мост вдруг оказался разрушен? Глеб поднялся и огляделся. Никого рядом не было, и следов тоже никаких не видно. Наверное, нужно было его найти и отдать вещь, которая ему принадлежит, однако стоило Глебу лишь представить, что они снова встретятся, как он крепко сжал зеркало и фото, случайно его помяв. Он ойкнул и начал разглаживать его, тихо ругаясь. Затем вложил в зеркало, закрыл и сунул в карман. Схватив кофту с рюкзаком, Глеб вздохнул и выдвинулся в путь, чтобы все же поискать лесного человека, успокаивая себя по пути, что если найдет — а это вряд ли, — просто отдаст и попрощается. А может, парень здесь к кому-то пришел? Вдруг друзья есть или родственники. Зачем ему еще сюда переться… Поднявшись к холмам, Глеб обошел тот самый — высокий — холм, затем побродил то там, то тут, то поднялся, то спустился, и уже собирался плюнуть на это дело да идти домой, как заметил несколько деревьев, стоящих будто кружком. Почесав макушку, Глеб двинулся туда, словно его кто-то поманил, хотя скорее это был просто интерес, ведь раньше он в ту сторону никогда не ходил. Дойдя до деревьев, он осторожно шагнул в их тень и, выглянув из-за ствола, увидел… Увидел, как на поляне, покрытой яркими одуванчиками, лежал тот, кого он искал, но найти боялся. На парня, который словно обнимал подушку из цветов, падал солнечный свет. Глаза были закрыты, волосы раскиданы, грудь медленно вздымалась — он спал. Глеб не сразу осознал, что стоял как завороженный с приоткрытым ртом, но как только подумал об этом, сразу же его закрыл. Не думая, зачем он это делает, Глеб медленно достал телефон и, включив камеру, сфотографировал то, что увидел. Посмотрел на снимок — красиво. И тут же вздрогнул, понимая, что творит что-то глупое, плохое, словно запретное. Неправильное. Он посмотрел по сторонам, побоявшись, что кто-то заметит — заметит, какой он больной. «Наглухо больной. Нужно удалить». Вдруг парень громко вздохнул и что-то замычал, на что Глеб снова дернулся, чуть не выронив телефон. И наконец задался вопросом — какого черта лесной человек вообще тут лежит? И как давно? Ему плохо? — Эй! — позвал его Глеб, засовывая телефон в карман. — Ты живой? Парень, снова что-то промычав, приподнялся на руках и посмотрел на Глеба, щурясь из-за яркого солнца. Затем он пробежался сонным взглядом по округе и, снова остановившись на Глебе, стал шатаясь подниматься, всколыхнув движением парашютики от одуванчиков. Ветерок подхватил их и закружил, унося вдаль. Встав столбом, Глеб замер и просто ждал — сам не понимая чего именно. На него словно надвигалась гроза — невидимая, но грохочущая где-то на подсознании, хотя на деле надвигался лишь обычный человек. Хотя из-за обычного человека Глебу не было бы так страшно. Чего он сейчас боится? Все того же, о чем недавно переживал? Той самой причины? Все очень плохо… Добравшись до Глеба, парень уткнулся лбом в тот же ствол дерева, из-за которого тот выглядывал, и посмотрел на него, изучая лицо. Глеб хотел резко его оттолкнуть, но в итоге просто сам отстранился. Хотел снова броситься в бег, но, собравшись с духом, больше не шевельнулся. — Я живой, — тихо произнес парень. — Просто устал. — Другого места для отдыха не нашел? — выйдя из ступора, Глеб нахмурился и кивнул на поляну. — Вчера некогда было думать, — промямлил тот. — А тут никого не знаю, — и пожал плечами, после приобняв дерево, явно с трудом держась на ногах. — Меня, — сказал Глеб, не особо подумав. Парень еле заметно хмыкнул: — Извини, не успел взять твой номер, ты убежал. Глебу вдруг стало стыдно, и он почувствовал, как к лицу прилил жар. А вообще — тот сам сказал, что ему там не место. А сейчас стоял тут и насмехался, вызывая желание на него наехать. Глеб закрыл на пару секунд глаза и выдохнул. Нужно бы всучить парню его пропажу и валить домой, пока тот не отхватил от него по полной, но Глеба что-то останавливало. Наверное, то, что парень выглядел болезненно, и вот ему домой возвращаться сейчас будет точно сложно, учитывая некоторые факторы. — А это… — Глеб переминулся с одной ноги на другую. — Там мост сломан, — сказал. — Знаю. Я его сломал, — вздохнул парень. — Пф… Бульдозер, — Глеб покачал головой и смерил того взглядом. Как он вообще умудрился так мост разрушить? Это же еще нужно постараться. Особенно ему — хилому ходячему скелету. — Что ты тут забыл вообще? Вдруг глаза парня стали закатываться, а сам он — оседать, скользя руками по стволу дерева и цепляясь пальцами за кору. — Я пря… прячусь, — ответил он, а Глеб быстро сел перед ним на корточки, бросив рядом кофту с рюкзаком. — Эй! — положил руку ему на плечо, и пока тот пытался сфокусировать на Глебе взгляд, стал тормошить: — Эй, эй, эй… Ты чего? — Не хорошо… — выдавил из себя тот, снова утыкаясь лбом в дерево. Значит, не просто болезненный вид, а парень на самом деле заболел. Еще бы! Спать холодной ночью на земле. Хотя Глеб не лучше — в речке морозился часа два, если не больше. Он прикусил ноготь на большом пальце, лихорадочно думая, что с ним теперь делать. К дому парня не отведешь, тут — не оставишь. — Да елки, — цокнув, он поднялся, быстро надел на себя кофту, рюкзак на обе лямки, чтобы тоже не мешался и, снова сев перед парнем на корточки, перекинул одну его руку себе через плечи. — Давай сюда, поднимайся, — встал вместе с ним, подхватив под талию. — Пойдем. Даже если бы мост был цел, вести туда — в Призрачную деревню — возможно, было бы не правильно. Парень сказал, что он прятался. И, судя по тому, как отчаянно он разрушил себе путь обратно, там его не ждало ничего хорошего. Наверняка он убегал не от какого-нибудь животного, а от определенных жителей его деревни. И если бы у него дома было безопасно, он бы не ночевал на улице, скрываясь от врагов. — Куда? — испуганно, но тихо спросил парень, когда они с Глебом двинулись в путь. — Не переживай. Не туда, — ответил Глеб, хватая того поудобнее. Казалось, что Глеб-призрак все же вернулся обратно, и теперь нельзя совершать ту же самую ошибку — оставлять беззащитного в одиночестве. Осталось только как-то объяснить это тете Вере… — Как тебя зовут? — вдруг на выдохе поинтересовался парень, еле волоча ноги. — Эм… Глеб. А тебя? — Костя… — ответил тот. И все же лесной человек перестал быть безымянным.