Последняя вуаль

      В медпункте было привычно тихо. Его хозяин, Апостол Док в аккуратно застёгнутом белоснежном халате, дремал после изматывающей работы, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Под халатом виднелась чёрная рубашка — отличительная одежда правящей верхушки в «Братстве вольных узников». Стол полнился бумагами, исписанными неразборчивым мелким почерком. На краю его стояли стакан и склянка с медицинским спиртом — вечные спутники одной из немногих слабостей учёного.       Он мог бы дремать ещё долго, если бы дверь не распахнулась и не вошёл другой Семён. Его нос и нижняя губа украшали пирсинг, вместо обычно пионерского галстука на плечах один был повязан на голове банданой, а два других, пристёгнутые пионерскими значками к рукавам белой рубашки, полностью скрывали предплечья.       — Здорово, Док! — бесцеремонно воскликнул Апостол Шут. Он подождал, пока хозяин кабинета откроет глаза и посмотрит на него. — Чё мутишь сегодня? Очередные великие открытия?       Док вздохнул:       — Слушай, я не спрашиваю тебя, как ты находишь артефакты и прочие полезные предметы, потому что ничего в этом не понимаю. Давай ты по той же логике не будешь тратить моё время и сразу перейдёшь к делу.       — Ладно, ладно! — Шут оскалился и приподнял руки в примирительном жесте. — Короче, я тебе подопытных кроликов привёл. Все из одного лагеря, как заказывал.       — Благодарю, очень кстати.       Шут обернулся к двери и крикнул:       — Эй! Заводи их!       Подталкиваемые ещё двумя парнями с такими же «банданами», вошли пленные пионерки вместе с вожатой и Семёном.       — Ты только посмотри на них! — Шут жестом отпустил подручных, бесцеремонно схватил за подбородок одну из девушек и повертел её голову влево-вправо, будто показывал со всех сторон товар на рынке. — Только что посвящённые, в глазах первобытный ужас, а в голове полный вакуум, как у девственника при виде живых сисек!       Док снисходительно вздохнул — подобные сравнения, столь любимые Шутом, временами его раздражали. Но сейчас этот неотёсанный пройдоха поработал на славу, можно и потерпеть.       — Отпустите нас... пожалуйста... — пролепетала одна девушка.       — Цыц, сука! — рявкнул Шут, мгновенно сбросив с лица подобие улыбки. Ещё через секунду у него в руке оказался металлический прут. — Могу добавить!       Девушка закрыла лицо руками и заплакала.       Хозяин кабинета медленно, с руками за спиной, прошёлся вдоль шеренги перепуганных пленников, глядя им в глаза. В них действительно не было ничего, кроме того ужаса, который сопровождает свежее осознание множественности миров и зацикленности. В конце неровного строя Док заметил Семёна, к которому прижималась Лена.       Прервал благоприятный исход витка, значит...       Док взмахнул рукой и провёл ей над головами пленников — в пальцы ему потекли чёрные клубы дыма. Пленники немного успокоились, но всё равно продолжали жаться друг к другу.       — Я Апостол Док. Можете попрощаться с прошлой жизнью, если ещё этого не сделали, — сказал Док вслух. — Теперь вы послужите Миру «Совёнка» и всем его обитателям. Так ваша жизнь обретёт хоть какой-то смысл и оставит что-то после. Предупреждаю сразу: бежать бессмысленно. Пространство вокруг лагеря закольцовано, любое направление всегда приводит к точке старта. Переходы тем более никто здесь не освоил. Попытается сбежать один — кара настигнет всех. Если будете выполнять наши приказы, не станете огрызаться или мешать нашей работе — получите награду.       — А если мы не хотим никому служить? — подал голос Семён, который защищал Лену. Прочие пленники боязливо на него покосились. — Что, если мы просто хотим спокойно жить, как прежде?       — У вас больше нет желаний, — возразил Док. — Ваша жизнь теперь по праву силы принадлежит нам. Единственный выбор, который мы можем вам дать, — подчиниться или умереть навсегда. Решайте.       Больше никто не осмелился перечить.       — Благодарю ещё раз, Шут. Хорошая работа, — кивнул Док. — Отведи их в дома.       Шут кивнул с ухмылкой в ответ, дал знак подручным и ушёл с пленниками.       — Ученик! — крикнул Док, не сводя глаз с двери.       Подручный Апостола Дока, тоже Семён, но в куда менее опрятном халате, застёгнутом всего на две пуговицы, вышел из изолятора и размашисто шагнул к наставнику.       — Прибыл новый материал. Осмотреть, распределить, составить отчёт, — лаконично приказал Док и снова сел за стол.        — Сколько там? — спросил ученик с долей раздражения.       — Стандартный набор без уникальных.       — И Семён?       — Да.       — Мы что, не можем своих Семёнов взять в выборку?       — А их достаточно? — осведомился Док, оторвавшись от бумаг.       — Добровольцев набралось около десятка.       — Конкретно сколько?       — Семь, — бросил ученик.       На ходу придумал. Наверняка опять не записал и забыл.       — Ясно, — сказал Док вслух. — Иди. И без резких движений и слов. Мне не нужны бьющиеся в истерике подопытные.       — Это же просто материал! Они ведь даже не совсем люди!       Док тяжело вздохнул. Никак он не поймёт…       — Они — материал. А ты, прежде всего, — учёный. И должен понимать, что нестабильное эмоциональное состояние способно исказить результаты экспериментов на головном мозге. Мы занимаемся нейронаукой, а не состязаемся в изощрённом садизме. Это во-первых.       Ученик опустил голову. Он далеко не в первый раз выслушивал подобные нотации.       — Во-вторых, мы ничего не смогли бы достичь в науке без подопытных. Мы не философы, не инженеры и не химики. Нейронаука жива за счёт страданий других людей, но это не значит, что с ними можно обращаться как попало. Мы кладём их жизни на алтарь науки, а взамен получаем знания, которые иначе не добыть. Ты должен помнить об этом и ценить их жертву.       — И как прикажете ценить их? — Ученик сложил руки на груди. — Спрашивать разрешения на трепанацию?       Очень хотелось стукнуть кулаком по столу, закричать. Но нельзя. Недостойно профессионала.       — Не дестабилизировать их эмоциональное состояние как минимум намеренно, где это может неблагоприятно сказаться на научных данных. И тщательно вести журнал исследований. Эксперимент, цель, объём выборки, процедуры поэтапно, результаты, выживаемость, выводы.       — Журнал я и так веду.       — Повторить лишним не будет. Материал ждёт.       Когда ученик покинул медпункт, Док ещё немного порылся в бумагах и наконец нашёл то, что искал, — толстую тетрадь с надписью «Проект 29». Теперь, когда прибыла новая партия подопытных, стоило ещё раз проверить теоретические основы предстоящего эксперимента и подготовиться к его проведению.       После нескольких собственных попыток эксперимент вполне можно будет доверить ученику. Научная дисциплина у него всегда на высоте. Вот только недостаёт профессионализма в поведении. Научному познанию можно обучить. А с отношением к подопытным куда сложнее. Чтобы его поменять, нужно затронуть само мировоззрение. Возможно даже, сломать прежние устои так же, как это когда-то произошло с самим Доком…       ***       Немо открыл глаза с первыми лучами солнца. Он сразу отметил для себя, что ни разу не проснулся среди ночи и сейчас ощущал себя вполне выспавшимся. Видимо, подействовал выматывающий интеллектуальный и физический труд.       Пока Немо одевался, он в очередной раз попытался нащупать разумы местных, телепатически связаться с Пионером и призвать коней. И в очередной раз ничего не смог. Что ж, на успех он особо и не рассчитывал.       Гораздо важнее проверить, как там пациенты. Нужно спешить.       Подойдя к двери медпункта, Немо прислушался. Виола что-то говорила в полный голос. Через дверь можно было различить лишь обрывки фраз: «улучшений нет», «продолжают умирать», «ищет лекарство»…       Видимо, ведёт запись на диктофон, — подумал Немо. Он сам так иногда делал в услужении Доку. Неплохая замена обычному журналу наблюдений и результатов, особенно когда нет времени или сил записывать.       Немо подождал, пока Виола затихнет, и постучался.       — Ну что там? — спросил Немо, распахнув дверь и встретившись взглядом с сидящей за столом Виолой.        Уже после сказанной фразы он заметил, что в спокойных глазах Виолы читается едва заметная тень скорби.       — Ночью ещё трое умерли, — выдохнула медсестра и отложила журнал. — Поешь, и отнесём тела. — Она указала рукой на свой стол, где с краю стояли тарелка с бутербродами и бутылка кефира, а вдали, у окна — штатив с пробирками, что Немо вчера отнёс в холодильник.       — А ты?       — Я уже позавтракала.       — А живые будут лежать рядом с трупами?       — Им не впервой. От голодного тебя проку будет немного. Я пока закончу отчёт, — сказала Виола и пересела на кушетку с журналом на коленях.       Найти контраргументы у Немо не вышло. Не тратя лишнего времени, можно будет убить сразу двух зайцев: и поесть, и проверить состояние взятой вчера крови. Теперь конкуренции за неё стало меньше…       Завтраком послужили запечённые в духовке бутерброды с колбасой и сыром, пусть и остывшие, но всё равно вкусные. И ведь нашла на них силы и время… Нашла ради него… Поразительно…       Пока Немо жевал завтрак, он придирчиво рассмотрел каждую пробирку, аккуратно подняв её на уровень глаз на свет. Нужно было убедиться, что все кровяные клетки осели на дно и не вызовут реакцию отторжения. Результат оказался неплохим: все пробирки годились для переливания. Осталось только аккуратно пустить их в дело.       — Спасибо, вкусно было, — сказал Немо, запив последний бутерброд.       — На здоровье, — грустно усмехнулась Виола, которая успела куда-то уйти и вернуться. В нынешней ситуации такой безобидный ответ звучал двусмысленно. — Пойдём работать.       В изоляторе мало что поменялось со вчерашнего дня. Стонов, кашля и прочих вестников болезни, слышных даже за закрытой дверью, меньше будто бы не стало. На трёх койках лежали полностью закрытые простыней тела. Живые, казалось, и правда привыкли к подобному соседству, потому что никак не выражали страха и неудобств, даже те, кто был на вид здоровее остальных.       Немо положил носилки рядом с ближайшим телом и с помощью Виолы переложил туда умершего. Кто это, знать не хотелось. Никакой разницы. Виола взяла носилки спереди, чтобы показывать дорогу.       — Куда несём? — спросил Немо, когда они вышли из медпункта.       — На наше кладбище.       Последнее слово немного насторожило Немо. Видимо, здесь цикл длится довольно долго, раз лучевая болезнь тяжёлой степени успела убить нескольких поражённых. Или облучение произошло в самом начале цикла. Или Немо всё же ошибся в диагнозе. Или…       — Много уже умерло?       — Тринадцать, не считая этих. В основном младший отряд. Мы организовали кладбище рядом с лесом. Пока ты завтракал, я подготовила ещё три места.       — Так быстро вырыла три могилы? — удивился Немо.       — Этого не требуется.       Когда носилки обогнули угол медпункта, к удивлению Немо добавилось ещё и полнейшее непонимание — там, у забора, граничащего с лесом, ничего не было. Ни могил, ни надгробий, ни крестов, ни даже просто тел в простынях.       — Ты же говорила, умерших было тринадцать…       — Загадка… — Виола устало пожала плечами. — Пару раз уже пропадали все тела, что я уносила сюда. Не оставалось ни следов, ни простыней, ни одежды, ничего. Но, учитывая столь странный недуг и массовую амнезию, я не уверена, что стоит считать это чем-то из ряда вон выходящим.       Кажется, у Немо начала созревать страшная догадка.       — И… сколько прошло времени между… пропажами тел?       — Неделя.       Так и есть. Ровно столько длится здешний цикл, в конце которого лагерь избавляется от мёртвых. Причём мёртвых навсегда, раз никто не возвращается обновлённым после перезагрузки. Облучение неподвластно циклам. И нет надёжного способа лечения, когда упущено столько времени.       Есть ли вообще тогда смысл спасать пациентов? Нужна ли даже паллиативная помощь? Не лучше ли сразу избавить больных от страданий?       И что будет с Виолой? Если у неё лучевая болезнь лёгкой степени, она может выздороветь и без лечения. А если нет? Нужно выяснить. Почему она не сказала сразу? Конечно, ответ уже был дан, но легче от этого не становилось.       Воистину медики — самые неподатливые пациенты. Снова Док был прав…       Пока Немо задавался этими вопросами, он перетаскивал и складывал тела, не задумываясь, повинуясь лишь всплывшим в мышечной памяти движениям из той далёкой поры, когда занимался такой же чёрной работой в Братстве.       Заодно он вспомнил количество коек с ещё живыми — шесть. Ещё тринадцать человек лежат в домиках. Плюс Виола и Славя. Итого сорок человек присутствовало на той злополучной линейке. В живых остался двадцать один. Чуть больше половины.       После переноса тел Немо и Виола лишь коротко перевели дыхание. Тщательно помыв руки с мылом, они прошли в изолятор, чтобы опробовать новый способ лечения.       Как и любой исследователь, Немо хотел убедиться, что такое лечение эффективнее плацебо. Поэтому он заранее разделил больных на две группы: одной полагалось переливание крови, а другой — нет. Как ни крути, сдать кровь на всех Немо не смог бы даже при большом желании. В опытную группу вошли трое — ровно половина. На них точно должно хватить.       Больные встретили лечение со слабым, насколько смогли, энтузиазмом. Переливать кровь Виола не умела, так что Немо пришлось показать процесс на одном больном, а потом проконтролировать ещё на двоих. Впрочем, Виола оказалась способной ученицей и оплошностей не допустила. Оставшимся Немо объяснил, что посмотрит на состояние подопытных в течение дня и решит, есть ли смысл проводить эту процедуру всем. Реакцией были доверительные кивки.       Правда, одну пробирку Немо не взял с собой в изолятор. Он приберёг её для Слави, которая снова очень удачно появилась, едва медики закрыли за собой дверь изолятора.       — Ты и правда послан нам свыше, — прошептала она, едва Немо вынул иглу из её предплечья.       Он никак не отреагировал. Только дал указания немного отдохнуть в домике и поменьше двигать рукой с бинтом на локте.       Когда Славя закрыла за собой дверь медпункта, Немо смог откинуться на спинку стула и шумно выдохнуть.       — Надеюсь, сработает… — пробормотал он.       — Тебе бы тоже отдохнуть, — заметила Виола.       — Сейчас не до этого.       Голос медсестры напомнил Немо ещё об одном деле.       — Присядь. — Он указал Виоле на кушетку.       Медсестра устроилась напротив.       — Расскажи подробно, какие симптомы конкретно у тебя. Почему они слабее, чем у остальных?       — Если бы я знала почему. — Виола пожала плечами. — Я, как и остальные, совершенно не помню той линейки, с которой всё началось. Температуры у меня нет, только заеды, которые ты уже видел, и голова иногда болит.       — Покажи руки.       Виола закатала рукава и вытянула руки вперёд ладонями вверх — синяков нет, только немного покрасневшая кожа.       — Другой стороной.       Так стали заметны белые поперечные полоски на ногтях.       — Сейчас тебе легче, чем неделю назад?       — Не особо.       — Похоже, у тебя лучевая болезнь лёгкой или средней степени.       — Смертельно?       — Нет, прогноз при них благоприятный. Скажи ещё, ты ведёшь журнал наблюдений каждый день?       — Каждый из тех, что помню. Две недели точно.       — А до этого?       — Память подводит. Почему ты спрашиваешь?       — Если я правильно поставил диагноз, ты уже должна была если не выздороветь, то почти полностью избавиться от симптомов. Значит, ты подверглась облучению позже остальных.       — Хочешь сказать, мне стирали память дважды?       — Вполне вероятно. — Немо понизил голос. — Если так, виновник этого кошмара может явиться сюда и в третий раз.       У Виолы дёрнулся глаз.       — Ты знаешь, кто это?       Немо вздохнул.       — Догадываюсь.       — Но ты же защитишь нас в случае чего? — Губы Виолы тронула лёгкая улыбка.       Сложный вопрос.       Немо так не хотелось на него отвечать, так не хотелось больше лгать этой Виоле. Он и сам не до конца понимал почему. Нельзя полностью довериться человеку за полдня знакомства. Нельзя верить тому, что говорят не посвящённые полностью обитатели лагеря. Но эта Виола… Она словно была живее остальных непосвящённых копий. И ближе ему по духу…       — Не надо, не отвечай, — прервала его размышления Виола. — По глазам вижу, что сомневаешься. Значит, не станешь пустословить. — Она спустила рукава и встала с кушетки. — В нашем деле действия гораздо важнее слов, правда?       — Да уж… — выдохнул Немо и тоже встал. — Спасибо…       — За что?       — Да за всё. — Он прошёл к выходу. — Пойду работать.       И закрыл за собой дверь.       Как и догадку о сущности свирепствующей в лагере болезни, недавнее откровение Немо полностью осознал не сразу. Лагерь окружён куполом, не пропускающим скачки. Значит, остаётся только один способ попасть сюда — портал. Купол явно другой, нежели в лагере О Смерти. И неизвестно, какими ещё свойствами он обладает.       Немо перевёл дыхание. Предстояло осмотреть лежащих в домиках. И справиться с мыслью, что рано или поздно ренегат может снова сюда заявиться. С другой стороны, так даже лучше: встреча лицом к лицу с ним всё равно неизбежна.       Состояние больных осталось прежним, но хотя бы не ухудшилось. Кто-то время от времени прогуливался недалеко от домика, кто-то покидал постель только по нужде. Но все продолжали верить в «спасителя» и говорить об этом Немо. От Слави они уже узнали о новом способе лечения и хотели опробовать его на себе. И каждый раз Немо терпеливо объяснял, что сначала переливание крови нужно ещё испытать на эффективность и безопасность.       В последнем домике Немо снова встретил Славю, ухаживающую за той же пионеркой. На предплечье у бывшей помощницы вожатой был заметен засохший кровавый след. Кто бы сомневался, что она не послушается совета отдохнуть как следует…       Немо попросил Славю подождать снаружи, а сам быстро осмотрел девушку — ничего не изменилось. С другой стороны, как говорил Док, отсутствие отрицательной динамики — уже положительная динамика.       — Подруга? — спросил Немо, когда они вместе вышли за дверь.       — Нет, — безэмоционально бросила Славя.       — Интересно представить, как ты заботишься о подругах в таком случае.       Славя обернулась.       — Все мои подруги уже умерли. Последней не стало Мику. Буквально накануне того, как ты пришёл.       — Мне жаль, — как-то на автомате сказал Немо.       — Спасибо, — так же отозвалась Славя.       И тут Немо решил перейти к более важному вопросу.       — Как себя чувствуешь? Хуже не стало?       — Да нет вроде бы… — Славя пожала плечами. — А что, должно было?       — При переливании плазмы возможна реакция отторжения. Обычно она проявляется повышением температуры, лихорадкой, тошнотой и рвотой.       Славя отрицательно помотала головой — дескать, ничего такого не было.       — Немо… — пробормотала она, чуть опустив взгляд. — А можно… тебе кое-что рассказать?       Немо удивлённо приподнял бровь.       — Можно. А что именно?       — Давай не здесь. Пошли в музклуб.       Осталось только пойти за Славей. Что же у неё на уме?       Неспешная, измученная походка Слави дала Немо ещё несколько минут на размышления о том, что же делать дальше.       Он — единственный здоровый человек в лагере, так что его крови точно на всех не хватит. Надо бы придумать хотя бы временную альтернативу. Кровезаменяющие растворы? Навскидку Немо вспомнил всего два из них, однако оба он в теории мог приготовить самостоятельно. Конечно, ради очистки совести стоило спросить Виолу, знает ли она ещё. Шансов, правда, маловато…       В пустом музклубе Славя молча прошла к столу и поставила к нему второй стул.       За это время Немо заметил ряд музыкальных инструментов. Они стояли у стены, как строй солдат — ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга, без единой пылинки. Видимо, так Славя чтит память умершей вчера подруги.       Чем-то это напоминало ту педантичность, с которой Маша ухаживала за инвентарём музклуба в базовом лагере. Один раз Немо имел неосторожность взять флейту… Больше не хотелось.       — Присядем… — пробормотала Славя.       Немо кивнул и сел. Славя устроилась напротив и сложила руки на столе в замок.       — Знаешь, я… — начала она неуверенно, опустив глаза. — Наверно, это не твоя специальность, но… мне с моей проблемой больше не к кому пойти…       — Что за проблема? — спросил спокойно Немо. За бытность Наблюдателем его просили решить самые разные вопросы медицины. Ни разу не обращались разве что по акушерству.       — Мне кажется, что я… — Славя несколько секунд собиралась с силами. — Я перестала чувствовать.       Брови Немо мгновенно поползли вверх. Вот уж от кого, а от чуткой помощницы вожатой такого ожидаешь меньше всего.       — С чего ты так решила?       — Когда больные стонут от боли, кашляют, плачут, я… ничего не ощущаю. Ни жалости, ни грусти — ничего. Уже несколько дней во мне будто что-то умерло. Что-то, что делало меня полноценным человеком… Даже когда умерла Мику, я не смогла проронить ни единой слезинки. И я не знаю, что с этим делать. Я вроде бы и хочу ощутить чужую боль, искренне посочувствовать, приободрить, но выходит так фальшиво, что сама не верю собственным словам. — Она подняла голову и заглянула Немо в глаза. — Скажи, что мне с этим делать?       Если бы Немо только знал. Для него жалость всегда была не более чем словом. На больных и травмированных в прошлой жизни он смотрел либо как на подопытных, либо как на источник знаний и навыков. В нынешней помощь им стала исполнением долга.       Вот тебе и наша эмпат, только со знаком минус.       — И давно ты помогаешь больным? — задал он вслух дежурный вопрос.       — Уже больше двух недель, как только началась вторая волна симптомов.       — Отдыхаешь хоть немного?       — Да когда бы…       — Так если тебе всё равно на страдания, зачем изводишь себя?       — Кто-то же должен помогать им!       — Вот видишь, хотя бы долг ты чувствуешь, — слегка улыбнулся Немо.       — Не смешно! — нахмурилась Славя.       — А разве я смеялся? Чувство долга, как по мне, гораздо важнее сочувствия. Потому что оно нисколько не помогает работе, а иногда и вовсе мешает держать голову холодной. Твоё состояние сейчас вызвано тем, что ты морально выдохлась. И если хочешь всё вернуть как было, просто отдохни. Хотя бы полдня для начала.       — Ты говоришь… немного страшные вещи… — произнесла Славя через паузу. — Неужели ты считаешь нормальным не сочувствовать больным?       — Для себя — да. Но тебе такого мнения не навязываю. Извини, если показался чёрствым и бездушным, но я уже успел повидать гораздо больше страданий, чем здесь. Для меня это теперь как утреннее умывание — столько же эмоций.       Глаза Слави наполнились ужасом.       — Какие же страдания страшнее?       — Давай не будем об этом.       Теперь уже Немо склонил голову, когда в памяти всплыли эксперименты под началом Дока, собственный ужас перед лицом непобедимой маньячки…       — Ты прав… мне не стоит знать этого. — Славя отвела взгляд.       Несколько секунд оба не издавали ни звука, кроме шумного дыхания.       — Или… — Славя снова повернулась к Немо. — Всё же…       — Что?       — Не мог бы ты… Если, конечно… — Она замялась.       — К делу, — выдохнул Немо.       Снова тишина. Снова Славя не сразу собралась с силами.       — Не мог бы ты рассказать хоть об одном случае, когда страдания больных были страшнее тех, что здесь? Я просто подумала, вдруг хоть так мне удастся что-то почувствовать… Пусть это даже будет ужас…       — А если от этого ужаса ты уже не оправишься?       — Сомневаюсь.       Немо закрыл лицо руками и протёр глаза указательными пальцами. Что ей такого рассказать, чтобы и удовлетворить желание острых ощущений, и не бередить собственные рубцы на душе?       Среди всех воспоминаний самыми тёплыми можно было назвать связанные с Доком. Единственный человек, который стал по-настоящему близким увлечённому медициной Семёну, проторил тому дорогу к величайшим открытиям в Мире «Совёнка», сделал его одним из самых значимых членов Братства и наделил такими способностями, о которых подавляющее большинство может только мечтать.       Но и в их совместной истории хватало тёмных пятен.       — Однажды мне понадобилась тяжёлая операция. Причём на мозге. Трепанацию черепа мне проводил мой наставник — профессионал своего дела и настоящий гений. Он сказал, что для лучшего эффекта операцию нужно проводить без анестезии, и я не смел ослушаться. Да и не хотел. Он никогда в таком не ошибался.       Лицо Слави осталось внешне спокойным. Хотя никто без сверхспособностей не мог гарантировать, что так же она чувствует себя внутри.       — Меня усадили в операционное кресло, пристегнули ремнями, зафиксировали голову… И операция началась. Тогда мне казалось, что это самая сильная боль, которую мне приходилось и придётся испытать. Даже не знаю, как описать ощущения от того, как твой череп распиливают пилой, а потом поддевают его кусок и вынимают, как открывают консервную банку... Хорошо ещё, что сам мозг не чувствует боли. В нём побывало несколько скальпелей и игл, длинных, почти со спицу для вязания… А боль в коже и кости никуда не девается. Жгучая, кусающая, пульсирующая, как кровь из перебитой артерии… Потом такими же иглами мне зашили кожу на голове. Но главное, что это того стоило. Я стал лучше, обрёл новые навыки и практически стал другим человеком.       В качестве финала рассказа Немо приподнял чёлку справа и показал застывшей от страха Славе шрам в виде подковы, который уходил за линию роста волос. Немо не солгал напрямую нигде, лишь умолчал, что эта операция наделила его телепатическими способностями и стала возможной благодаря неудачным попыткам, стоившим нескольких жизней.       — А… где сейчас твой наставник? — спросила Славя дрогнувшим голосом. Лицо она всё ещё старалась держать.       Действительно, где же сейчас Док? Что с ним стало? Жив ли он вообще?       Немо склонил голову.       — Наши пути разошлись, — отрешённо бросил он. — Я не видел наставника уже несколько месяцев. Я больше не мог работать с ним, а потому ушёл. Не совсем по своей воле. А он остался. Тоже не по своей воле. Вряд ли я когда-нибудь увижу его, но если смог бы, то прежде всего поблагодарил бы за науку, за всё то, что я знаю и умею. Он никогда не простит меня, это факт. Никогда не примет моей новой жизни. Наверняка назовёт изменником, осыплет проклятьями и отречётся. Но хотя бы я смогу увидеть его в последний раз и поставить точку. — Немо поднял голову. — Сказать «прощайте»…       И без того большие глаза Слави округлились от страха. На пару мгновений Немо подумал, что перегнул палку с откровениями.       — Звучит… страшно… И непонятно… — пробормотала Славя.       — Ты получила что хотела?       — Наверное… да… — ответила Славя через паузу, нервно сглотнув. — Спасибо…       — За таким обращайся в любое время, — саркастично бросил Немо и встал из-за стола. — Мне пора работать.       — Да… Мне тоже, пожалуй. — Славя последовала его примеру.       Вместе они прошли к выходу, но у самой двери Славя остановилась.       — Немо… А можно… — Она снова замялась.       Торопить её не хотелось.       — …можно тебя обнять?       — Зачем? — Немо непонимающе нахмурился.       — Ты помог мне снова почувствовать себя живой. С одной стороны, хочется отблагодарить тебя за это, а с другой… Мне показалось, тебе тоже не помешает испытать что-нибудь сильное… И, надеюсь, приятное…       Ушло несколько секунд, прежде чем Немо справился с импульсивным желанием отказаться и пресечь любые подобные попытки. В конце концов, что он теряет? Если такой необычный способ терапии помог Славе с её проблемой, может, и на Немо он повлияет в лучшую сторону?       Немо молча кивнул и слегка развёл руки в стороны. Объятия Слави он встретил в первую секунду внутренней дрожью и только во вторую обнял в ответ.       Эх, если бы это была не ты, а…       Но посторонняя мысль быстро ушла, уступив место застучавшему сердцу и приятным ощущениям почти благоговейной дрожи. Редкая и сдержанная похвала Дока могла заставить испытать что-то подобное. Ещё — разве что осознание, что тяжёлая операция действительно наделила телепатией. И мысли о…       Довольно резко Славя отстранилась, улыбнулась Немо и быстро вышла наружу.       А Немо только распробовал давно забытое ощущение… Удовольствие сменилось досадой. Так хотелось растянуть столь простое и примитивное удовольствие… Прекрасное в своей простоте…       Но работа есть работа. Она не делит дела на «нравится» и «не нравится».       Нужно было ещё обдумать вопрос кровезаменяющих растворов. Единственный, который Немо видел уже готовым, — физраствор натрия хлорида. Но это лишь восполнит объём крови, не более того. О восстановлении водно-электролитного баланса, к примеру, тут и речи не идёт. Можно было бы сделать желатинозный раствор, но без точных весов это не удастся. А ошибка даже в полграмма желатина на литр воды чревата осложнениями и смертью пациента. Придётся пока обходиться тем, что есть.       Путь Немо лежал в медпункт.       — Двое умерли… — такими словами встретила его медсестра.       — Им переливали? — спросил Немо.       Короткий кивок в ответ.       Дрожь, пронзившая всё тело.       Ноги, сами несущие его в изолятор.       Почти неосознанный осмотр тел, прикрытых простынями.       И только признаки сыпи на коже умерших смогли вернуть Немо в полностью сознательное состояние.       Переливание плазмы прошло неудачно. Отторжение. Несовместимость. Ничего уже не изменить. Возможно, такая же участь ждёт и третьего.       Немо посмотрел на него — это был белокурый парнишка лет четырнадцати, чем-то похожий на кибернетиков, только без очков и кудрей. В его глазах поочерёдно брали верх то ужас, но надежда, и это очень хорошо было видно.       А ещё в опасности Славя…       Единственное, что может хоть немного помочь, — тот самый физраствор. Может, с ним получится замедлить реакцию отторжения. Отдав распоряжение Виоле начать новое переливание, Немо покинул медпункт и зашагал к Славе.       По дороге его голову снова заполонили дурные мысли. Где он ошибся? Где могло случиться роковое совпадение, которое он не учёл? Несовместимость по системе АВ0 и резус-фактору исключается. Другие группы крови? Но ведь сначала всё было нормально. Немо специально сначала переливал совсем небольшой объём плазмы, чтобы проверить реакцию организма. Не было ничего настораживающего. Как тогда помочь местным, если не переливанием собственной плазмы?       В домике, где обычно жила помощница вожатой, её не было. Что ж, ожидаемо. Тогда Немо вспомнил, что часто видел Славю у постели одной пионерки.       Идиот! — выругался про себя Немо. — Серьёзно думал, что она будет дома прохлаждаться? Ни на что уже не годен…       Пара десятков торопливых шагов…       Немо открыл дверь…       И застыл ошеломлённый.