Последняя вуаль

      Ученик заполнял отчёты, сидя в кабинете Дока, когда подручные привели очередную партию связанных пленников.       — Ну что ещё? — раздражённо бросил ученик и поднял голову.       Конвоир отдал приветствие, принятое в Братстве, и спросил:       — Куда этих? Их вроде не распределяли.       — Чёрт…       И правда. Ученик вспомнил, что последний из домиков, переоборудованных в многоместные камеры, он вчера не посетил и не выбрал, на какие проекты направить пленников. Пропустил из-за загруженности.       Какой проект сейчас в приоритете? Ах да, личный приказ Верховного Клирика Пилата — разработка нового, не оставляющего следов способа перемещения между лагерями. Задача, достойная гения.       Ученик оглядел пленников. Семён, вожатая и уникальный попаданец. Последнего лучше отправить на другой проект, с большей выживаемостью. Вожатая может пригодиться в группе «черновиков». А вот Семён…       — Почему он ещё здесь? — спросил ученик.       — Не хочет уходить, — пожал плечами конвоир.       Ученик шагнул к Семёну и посмотрел ему в глаза.       — Тебе дали шанс спасти свою шкуру, а ты решил им подтереться?       — Я уже сказал: я не оставлю девушек, — спокойно ответил тот. — Им нужна моя поддержка.       — Может, тебя пинками выгнать?       — Я всё равно вернусь. Либо выгоняйте и их тоже, либо оставьте меня в проекте.       Ученик раздражённо вздохнул и проворчал себе под нос несколько ругательств. Он ещё раз окинул взором пленников и указал по очереди пальцем на всех, кроме Семёна.       — Эту в «Проект двадцать девять», в «черновики». Парня в «Проект сорок». Уведи их и оставь нас, — скомандовал ученик.       Конвоир кивнул и увёл пленников.       Оставшись наедине с Семёном, ученик снова сел за стол.       — Тебе же Док говорил, что бывает за неподчинение приказам? — спросил он металлическим голосом.       — Говорил. Я к этому готов, — повторил Семён.       — И ради чего ты рогами упираешься? Я всё никак понять не могу. — Ученик сложил руки на груди.       Семён секунду помедлил.       — Это сложно объяснить. Но я всё же попробую. Ведь между нами не столь большая разница.       Дерзко.       — И в чём же мы похожи, кроме внешности?       — Тебе хорошо знакомо чувство привязанности. — Семён снова выдержал паузу, выбирая правильные формулировки. — И, наверняка в далёком прошлом, чувство любви тоже. Сейчас ты сильно привязан к своему наставнику: во всём его слушаешься, почти не перечишь. Он уже неотъемлемая часть твоей жизни.       — Ближе к делу, — бросил ученик, стараясь сохранить спокойный тон. Как назло, в памяти проявились образы одного из первых циклов после посвящения, когда почти всё свободное время растворялось в обществе одной-единственной пионерки.       — Я люблю Лену. Люблю её больше жизни. И не хочу, чтобы её отправили на смерть в «черновики». Я случайно услышал, как ты определил её туда, когда отчитывался перед Доком. Возьми лучше меня. Прошу. Пожалуйста.       Ученик криво ухмыльнулся.       — Знаешь, ты сейчас не в том положении, чтобы просить. Ты здесь никто. Человеческий материал. Одно моё слово — и тебе сломают ноги и бросят в коллапсирующем лагере.       Семён склонил голову.       — Бесповоротной смерти я не боюсь. Не так давно перестал бояться, когда понял, что есть вещи куда хуже. Например, не спасти близкого человека, когда у тебя есть такая возможность. Безусловно, ты прав, власти у меня тут никакой. Даже на равных мы говорить не сможем. — Он снова посмотрел на ученика. — Но я не хочу жить с вечным грузом на сердце, потому что оставил Лену умирать. Она для меня всё. Мы осознали циклы всего две смены назад и так и не успели насладиться друг другом, как хотели бы. Я хорошо знаю, что у «черновиков» велик шанс погибнуть навсегда, гораздо выше, чем у тех, кого вы будете оперировать, когда уже набьёте руку.       — Я могу отправить в «черновики» вас обоих, мне не жалко, — чуть усмехнулся ученик.       — Я знаю. Ты никогда не жалел для нас ни боли, ни страха. Но я хочу воззвать даже не к твоей человечности, как к рациональности учёного. Зачем тебе изводить на «черновики» ваших преданных адептов? Они стоят буквально в очереди, надеясь, что вы сделаете из них сверхлюдей, или что они там себе напридумывали… Не знаю, дело ли это рук вашей пропаганды, или слава Дока сама разошлась… Но они явно не понимают, как это опасно. Возьми лучше меня. Я никогда не пойму вас и не приму то, что вы делаете. Вы почти всё отняли у меня ради призрачных идей о какой-то науке, вселенской справедливости… Осталась одна Лена… Меня точно будет не жалко. Я только прошу дать ей шанс дожить до того, как ваши планы начнут претворяться в жизнь. Вдруг и правда в них есть какой-то смысл… Пусть хотя бы Лена увидит это.       Спиной ученик ощутил мимолётный холодок. Он не ожидал такой речи от обычного подопытного. И снова он разумом провалился в бездну воспоминаний, где он — снова обычный Семён в одном из тысяч лагерей, коротающий бесконечные дни за медицинскими атласами.       Ни одно новое знакомство тогда не длилось дольше нескольких дней. Только что посвящённые попаданцы приходили в ужас от жестоких опытов, которые будущий учёный ставил над пионерками во имя науки. Парни, прошедшие стадию безнаказанности, называли задротом и смеялись в лицо, когда он начинал самозабвенно рассказывать о собственных открытиях. И никто не мог разделить с ним благоговение перед тайнами человеческого организма, его скрытыми возможностями, сильными и слабыми сторонами. Нет чувства страшнее одиночества — будь у Немо девиз всей жизни, он бы не задумываясь выбрал эту фразу.       Ученик собрался с духом и протянул:       — Ты же понимаешь, что она рано или поздно узнает об этом. И что же почувствует твоя ненаглядная, когда тебя поведут в проект или, что хуже, когда она увидит твоё бездыханное тело, которое уже не перезагрузится?       Семён тяжело вздохнул и снова отвернул взгляд.       — Вряд ли Лена поймёт мой поступок, конечно… Но она сильная… Она выдержит всё… Но хотя бы будет жить…       Ученик ещё несколько секунд провёл, не отводя взгляда от пленника, и наконец произнёс:       — Ты смелый парень. Я впечатлён.       Он встал из-за стола, подошёл к смежной стене и уставился в рисунок обоев. Даже себе ученик не сразу признался, что просто не может сейчас посмотреть в глаза своему двойнику. В его словах была сила. В них была убеждённость. И не было того, что приходилось обычно слышать от пленников: ни мольбы отпустить их самих, ни проклятий, ни рыданий.       Можно ли было отказать? Ещё несколько минут назад сама мысль о подобном показалась бы крамолой, практически как если бы ученик не помыл руки перед осмотром или операцией. Док за такое карал нещадно, и удар по рукам проводом от электрочайника считался за лёгкое наказание. К счастью, подобное случалось редко и каждый раз оставляло неизгладимое впечатление.       Значит ли это ослушаться наставника? Он ведь ничего не говорил о наполнении исследуемых групп парнями и девушками, да и общую их численность оставил выбирать ученику.       «Сам разберёшься».       В итоге ученик обернулся — Семён всё ещё стоял и терпеливо ждал. Ученик прошёл к двери, открыл её и крикнул:       — Конвой!       Из-за угла вышел подручный и отсалютовал.       — «Проект двадцать девять», черновики, — коротко приказал ученик.       — Но вы же…       — Выполнять! — рявкнул ученик и отошёл в сторону, давая проход.       Пленный Семён сам покинул кабинет и направился дальше, чуть обгоняя конвоира. Пройдя несколько метров, он повернулся к ученику и коротко кивнул. Чем больше парни отдалялись, тем сильнее шаги Семёна растворялись в уверенных и громких шагах конвоира, тем больше их обоих поглощал полумрак плохо освещённого коридора.       Из соседнего кабинета выглянул Шурик и испуганно посмотрел на ученика.       — Что? — бросил ученик.       — Я починил энцефалограф…       — Тогда свали подальше. — Ученик метнул на Шурика такой свирепый взгляд, что тот быстро исчез и запер за собой дверь.       Наконец, ученик вернулся в кабинет, снова сел за стол и задумался. Но быстро сбросил мешавшие работать мысли и занялся бумагами.