Монолог запертого

1988 год. Солт-Лейк-Сити.

Расследование набирало обороты. Это было не вопросом «если», а вопросом «когда». Я знал это с того момента, как в моём кабинете появилась женщина с кожаным портфелем. Её звали Доктор Элейн Моррис. Профайлер. Из ФБР. Хейл остался в машине. Она вошла одна. — Мистер Афтон, — её голос был тихим, почти дружелюбным. — Я Доктор Моррис. Могу я задать вам несколько вопросов? — Конечно, — ответил я, указывая на стул напротив. — Чем могу помочь? Она села. Положила на колени кожаный портфель. Не открыла его. Просто смотрела на меня. Долго. Так, что обычный человек начал бы нервничать, отводить глаза, поправлять галстук. Я не обычный человек. — Вы когда-нибудь задумывались, — сказала она наконец, — почему некоторые дети исчезают прямо в толпе? Среди смеха, музыки, воздушных шаров? — Трагедия, — ответил я. — Каждый раз, когда я слышу об этом, у меня разрывается сердце. Она улыбнулась. Не той улыбкой, которую дарят собеседнику. Той, которую дарят себе, когда видят то, что другие не замечают. — Дети доверяют не месту, мистер Афтон. Они доверяют идее. Идее друга. Идее безопасности. А кто для ребёнка олицетворяет безопасность? Родители? Полицейские? Или, может быть, большой пушистый кролик, который улыбается и дарит подарки? Она посмотрела в угол кабинета. Там стоял костюм Спринг Бонни. Пустые глазницы. Вечная улыбка. — Замечательный костюм, — сказала она. — Дети, наверное, его обожают. — Да, — ответил я. — Они его любят. — А он любит их? Я ничего не сказал. Внутри меня что-то оборвалось. Она была опасна. Не потому что умнее Хейла. А потому что мыслила иначе. Не уликами. Не документами. Она мыслила психологией. Мотивацией. Тенями, которые люди отбрасывают на стены. — У вас есть дети, мистер Афтон? — спросила она. — Были. — Что с ними случилось? — Они умерли. Она кивнула. Не сказала «мне жаль». Не опустила глаза. Просто запомнила. — Я соболезную, — сказала она через паузу, но голос был пустым. Формальность. Она уже получила то, что хотела — реакцию. А реакции не было. Я просто смотрел на неё. Пустым взглядом. Она ушла через двадцать минут. Не задала ни одного вопроса о чёрном рынке, о мешках, о деньгах. Она говорила о детстве, о семье, о том, что значит быть чужим среди своих. Она копалась в моём прошлом. И это было страшнее любых улик. Через неделю после её визита Карл не приехал на встречу. Я ждал его на пустыре три часа. Дождь лил как из ведра. Вода стекала по воротнику, забиралась под куртку, холодила спину. Я стоял и смотрел на дорогу. Пусто. Я позвонил ему из телефонной будки. Гудки. Никто не взял трубку. Перезвонил через час. Гудки. Ещё через час — короткие гудки, линия была отключена. Карл Гаррисон, он же Джеймс Уайт, исчез. Вместе с ним исчезли мои связи с чёрным рынком. Контакты покупателей. Схемы передачи денег. Всё, что мы строили три года, испарилось за одну неделю. Я не знал, сдал ли он меня ФБР. Или просто сбежал, прихватив общую кассу. Или его убрали те, кто не хотел светиться. Но это было уже не важно. Связь оборвалась. Я был один. Через два дня после исчезновения Карла в пиццерию нагрянули с обыском. Настоящим. С ордером. С понятыми. С собаками. Я стоял у стойки и смотрел, как люди в синих куртках переворачивают всё вверх дном. Открывали шкафы. Потрошили аниматроников. Снимали пробы с полов. — Вы что-то ищете, офицеры? — спросил я с вежливой улыбкой. — Правду, мистер Афтон, — ответил один из них, не глядя на меня. Они ничего не нашли. Потому что ничего не было. Заднюю комнату я вычистил ещё месяц назад. Мешки сожжены. Инструменты сплавлены. Стены вымыты. Даже датчики не показали бы следов крови. Но я знал, что это не конец. Они вернутся. Снова и снова. Пока не найдут. Или пока я не исчезну. Я выбрал второе. Ночью того же дня я сидел в кабинете и составлял список. Имена. Номера телефонов. Адреса. Всё, что связывало меня с чёрным рынком, с покупателями, с посредниками. Я обзвонил всех. Короткие фразы: «Временная пауза», «Смена планов», «Я ухожу». Никто не спорил. Никто не задавал лишних вопросов. Чёрный рынок живёт по своим правилам — сегодня ты есть, завтра тебя нет. Всегда есть кто-то на замену. Документы я сжёг в печи для пиццы. Записную книжку — ту самую, в кожаной обложке — разрезал на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Деньги из сейфа — триста тысяч наличными — упаковал в чемодан. К утру от бизнеса остался только пепел. Агент Хейл приехал в следующий понедельник. Уже не один. С ним были трое агентов и женщина-профайлер, Доктор Моррис. — Мистер Афтон, — Хейл говорил официально, почти сухо. — У нас есть основания полагать, что вы имеете отношение к исчезновению несовершеннолетних на территории двух штатов. — Основания? — переспросил я. — Свидетельские показания. Я усмехнулся. — Чьи? — Личность свидетеля не разглашается, — вмешалась Моррис. — Но он предоставил информацию, которая… очень конкретна. Карл. Конечно, Карл. Он сдал меня. Не сразу. Не полностью. Но достаточно, чтобы ФБР пришло с ордером. — Я сотрудничаю, — сказал я. — Но я хочу поговорить с адвокатом. — Это ваше право, — ответил Хейл. — Но пока мы найдём адвоката, вы поедете с нами. Для дачи показаний. Они не надели наручники. Не прочитали мои права. Просто пригласили сесть в машину. Вежливо. Корректно. Как будто я был свидетелем, а не подозреваемым. Но я знал — эта вежливость растает, как только у них появятся реальные улики.

***

Комната была маленькой, без окон, с одной лампой на потолке. Стол, два стула, зеркало на стене — за которым, я знал, стоят люди. Хейл сидел напротив. Моррис стояла у стены, скрестив руки. — Мистер Афтон, — начал Хейл. — Где вы были в ночь с 14 на 15 октября? — Я не помню. — Вы не помните? — Нет. У меня был напряжённый период. Много встреч, много документов. — Вы не помните, где вы были, когда исчезла семилетняя девочка из вашей пиццерии? Я покачал головой. — Я бы хотел помочь, агент Хейл. Но я просто не могу. Хейл выдохнул. Перевернул страницу в папке. — У нас есть свидетель, который говорит, что видел вас в тот вечер. — Свидетель ошибся. — Он описал ваш костюм. — В пиццерии много костюмов. Их носят сотрудники. Я сам не надевал их уже несколько лет. — Он описал ваш голос. Я усмехнулся. — Вы серьёзно? Голос? Люди путают голоса. Особенно в стрессовой ситуации. — Он описал ваши привычки. Вашу походку. Ваши манеры. Я пожал плечами. — У меня тысячи посетителей. Кто-то мог запомнить меня случайно. Но это не делает меня убийцей. Хейл закрыл папку. Посмотрел на меня поверх очков. — Мистер Афтон, у нас есть записи с камер. — И что на них? — На них видно, как человек в костюме кролика заходит в подсобку вместе с ребёнком. Ребёнок выходит оттуда уже не выходит. Я выдержал его взгляд. — Это мог быть любой сотрудник. — В ту ночь в пиццерии работали только вы, охранник и уборщик. Уборщик был в другом конце здания. Охранник сидел у камер. Это оставляет одного человека. — Это оставляет ваше предположение, агент Хейл. Не доказательство. Тогда заговорила Моррис. Она шагнула вперёд, остановилась у стола и посмотрела на меня так, будто я был прозрачным. — У вас есть дети, мистер Афтон? — спросила она. — Это мы уже обсуждали. — Да. Но давайте вернёмся к этому. Ваши дети умерли. Элизабет и Эван. Несчастные случаи. Так написано в отчётах. — Так и было. — Даже ваш третий ребёнок — Майкл — умер. Вся семья исчезла. Вы остались один. Вы владелец бизнеса, уважаемый член сообщества. И вдруг в городе начинают пропадать дети. Вы видите эту связь? — Нет, — ответил я. — Я вижу только совпадения. И я не думаю, что совпадения делают меня виновным. Моррис улыбнулась. Той же улыбкой — довольной, тихой. — Знаете, мистер Афтон, — сказала она. — Я изучала психологию серийных убийц почти двадцать лет. У них есть одна общая черта. Они думают, что они умнее других. Они уверены, что их никто не поймает. Они гордятся своей работой. Она сделала паузу. — Каким был ваш ребёнок, мистер Афтон? Ваш сын? Он был похож на вас? Я не ответил. Она ждала. — Вы знаете, — продолжила она, — иногда мне кажется, что именно такие люди, как вы, — те, кто потерял семью, — хотят забрать чужую. Чтобы почувствовать себя живыми. Я поднял на неё глаза. — Вы думаете, я забираю детей, чтобы… — я усмехнулся. — Доктор Моррис, вы слишком много читаете детективов. Она не отвела взгляда. — Я просто пытаюсь понять вас, мистер Афтон. Вы очень… непростой человек. — Я просто бизнесмен. — Бизнесмен с пустыми глазами. Я ничего не сказал. Она снова улыбнулась. — Мы ещё встретимся, мистер Афтон. Я уверена. Допрос длился ещё два часа. Вопросы по кругу. «Где вы были?» «Почему вы были там?» «Может ли кто-то подтвердить?» «Почему вы не обратились в полицию?» Я отвечал. Спокойно. Ровно. Без эмоций. К девяти вечера они поняли, что у них ничего нет. Одна свидетель, который исчез. Одна запись, которая ничего не доказывает. И человек, который сидит перед ними и не дрожит. Они отпустили меня в десять вечера. Усталые, раздражённые, но без новых зацепок. Я вышел на улицу. Ночной воздух пах гарью и свободой.

Свобода была иллюзией.

Я уехал домой. Собрал чемодан. Уничтожил последние документы — удостоверение личности, водительские права, кредитные карты. Я должен был исчезнуть. Не в тюрьму. Не в психушку. В тень. На следующее утро я сел в машину и поехал на юг. Не к океану. Не в горы. В маленький городок в Нью-Мексико, где год назад купил домик на подставное имя. Дорога заняла два дня. Я спал в машине, в мотелях, на пустырях. Не включал радио. Не звонил никому. Я стал призраком. В Нью-Мексико меня никто не ждал. Я купил продукты в круглосуточном магазине, заплатил наличными, не глядя в камеру. Никто не узнал. Никто не спросил моё имя. В новом доме было тихо. Пахло деревом, пылью и свободой. Я поставил чемодан с деньгами в угол, сел на продавленный диван и посмотрел в окно. Вдалеке виднелись горы. Небо было чистым, высоким, чужим. — Ты победил, — сказал я пустой комнате. Но в душе не было радости. Я остался один. Без бизнеса. Без Карла. Без детей, которые превращались в деньги. Без всего, что составляло мою жизнь последние годы. Остался только ремнант. И мысль о том, что я не умру. Не сейчас. Не скоро. Никогда. Несколько месяцев я жил в тишине. Дни тянулись, как расплавленный воск. Я просыпался, пил кофе, смотрел телевизор, не включая звук. Иногда я выходил во двор и смотрел на горы. Никто меня не искал. Хейл не звонил. Моррис не приезжала.

Я растворился.

Но однажды я понял, что не могу уйти насовсем. Ремнант. Всё, что я создал за эти годы, осталось в старых корпусах. Аниматроники в Харрикейне — это не просто железо. Это результаты. Доказательства. Единственное, что доказывает, что я не ошибался. Я не собирался возвращаться к прошлому. Я собирался забрать то, что принадлежало мне. Металл. Энергию. Возможность продолжать эксперименты в другом месте. В ту же ночь я сел в машину и поехал обратно. В Харрикейн. В старую пиццерию. За остатками ремнанта. Я думал, что это будет просто. Забрать и уйти. Я ошибался.