Монолог запертого

*1987 год. Солт-Лейк-Сити.*

За две недели до отъезда я сидел в доме в Харрикейне и смотрел на пустые стены. Пыль оседала на подоконниках. Телевизор молчал. Холодильник гудел, как живое существо, которое забыли накормить. Я перестал готовить месяц назад. Перестал убираться ещё раньше. Дом умирал. И вместе с ним умирала та часть меня, которая ещё помнила, как здесь было шумно. Майкл гонял Эвана по коридору. Элизабет пела в ванной. Жена гремела кастрюлями на кухне. Теперь всё это осталось в прошлом, которое я не хотел вспоминать. Но оно вспоминалось само. По ночам, когда дом трещал от ветра, я слышал шаги. Детский смех. Голос, который звал: «Папа, смотри!» Я не смотрел. Там никого не было. И никогда больше не будет. Звонок от агента по недвижимости раздался в четверг утром. Он говорил бодро, с приторной деловой радостью, которая бывает у людей, привыкших продавать воздух. «Мистер Афтон, я нашёл для вас идеальное место в Солт-Лейк-Сити. Новое здание. Отличный район. Много семей с детьми. Гарантирую, вам понравится.» Я слушал его голос и смотрел в окно. За стеклом было серое утро. Ветер гнал по улице сухие листья. «Я посмотрю», — сказал я и повесил трубку. Солт-Лейк-Сити встретил меня широкими улицами, геометрией светофоров и ощущением, что меня здесь никто не знает. Ни полиция. Ни ФБР. Ни случайные свидетели. Чистый лист. Я ехал мимо торговых центров, заправок, церквей и думал о том, как легко исчезнуть в новом городе. Никто не спросит, откуда ты. Никто не проверит, что ты оставил за спиной. Ты просто приезжаешь — и начинаешь заново. Здание стояло на углу Гринвуд-авеню и какой-то боковой улицы, название которой я не запомнил. Между закусочной, где жарили пончики с самого утра, и магазином ковров, который вечно был закрыт. Агент суетился рядом, что-то говорил про пешеходный трафик, про удобную парковку, про близость к школам. Я не слушал. Я смотрел на здание. Кирпич ещё не успел потемнеть от выхлопных газов. Стекла блестели на солнце. Вывеску ещё не повесили, и от этого оно выглядело чужим. Безымянным. Ждущим своего часа. Внутри пахло краской, линолеумом и деньгами. Этот запах всегда действовал на меня одинаково — успокаивал. Обещал новый старт. Агент продолжал болтать, но я оставил его у входа и пошёл осматривать здание сам. Прошёлся по залу. Полы сверкали. Стены выкрасили в жёлтый и красный — весёлые цвета, которые нравятся детям и успокаивают их родителей. Сцена для аниматроников пустовала. Я представил, как там будут стоять игрушечные версии: Фредди, Бонни, Чика, Фокси. Их механизмы будут скрипеть. Их глаза будут гореть. Дети будут визжать от восторга. А я буду стоять у стойки и смотреть. Я проверил подсобку. Кухню. Коридор. И, наконец, комнату в конце служебного коридора. Агент не пошёл за мной — слишком узко, слишком темно, слишком далеко от его бодрого голоса. Комната была без окон, без вентиляции, с одним тусклым светильником на потолке. Стены — голый бетон. Пол — холодный цемент. Идеально. Я закрыл дверь. Прислушался. Тишина. Никто не услышит. Никто не придёт. Даже если закричат. «Здесь будет склад», — сказал я агенту, когда вышел обратно в зал. Он кивнул, даже не посмотрев в ту сторону. Идеальный продавец. Не задаёт вопросов. Я подписал контракт через три дня. Перелётные птицы не задерживаются надолго. Первые недели ушли на запуск. Найм сотрудников, закупка оборудования, установка аниматроников. В этой пиццерии я — CEO. Не менеджер, не повар, не аниматроник. Моя работа — сидеть в кабинете. Иногда я выхожу за кофе. Иногда — пройтись по залу, показаться людям, дать им почувствовать, что заведение под контролем. Но большую часть времени я провожу за столом. Документы. Контракты. Планы. Сотрудники меня почти не видят. И это правильно. Чем меньше меня замечают, тем меньше вопросов. Менеджер — молодой парень, наивный, с горящими глазами. Он верит в успех. Верит, что пиццерия станет лучшей в городе. Верит, что я — просто успешный бизнесмен, который дал ему шанс. Он приходит ко мне с каждым пустяком: сломалась кофеварка, бухгалтер ошиблась в отчёте, кто-то из посетителей пожаловался на холодную пиццу. Я киваю, улыбаюсь, говорю «разберитесь сами». Он уходит. Я остаюсь один. В кабинете. С мыслями. Охранник — старик под пятьдесят. Усталый, потухший взгляд, равнодушный ко всему, что не касается его зарплаты. Такие не задают вопросов. Такие не суют нос не в своё дело. Я показал ему пультовую, объяснил, как работает система видеонаблюдения, сказал: «Смотри на камеры и ничего не замечай». Он кивнул. Даже не спросил, что я имею в виду. Идеальный сотрудник. Систему безопасности я изучил в первые же дни. Игрушечные аниматроники — это гордость компании. Они напичканы техникой: встроенные камеры в глазах, примитивное распознавание лиц — всё, что нужно, чтобы развлекать детей и успокаивать родителей. Конечно, в теории. На практике — всё тот же железный лом, который я могу обойти. Камеры висели по углам зала, в коридорах, у запасных выходов. Их сигнал уходил в пультовую — комнату без окон, где охранник сидел перед стопкой чёрно-белых мониторов. Напротив — детектор запаха, который должен был улавливать утечку газа или дым. Теоретически. Практически — охранник смотрел на экран, пил кофе и клевал носом. Иногда — если не забывал — перематывал кассеты. Идеальная система. Потому что её слабое место не провода и не коды — а человек. Я попросил техника показать мне, как всё работает. Тот был говорлив и глуп — лучшая комбинация для моих целей. «Вот здесь камеры переключаются, — говорил он, водя пальцем по монитору. — Вот здесь запись. Кассеты хватает на восемь часов. Потом надо менять». Я задавал вопросы. Он отвечал с удовольствием. Он чувствовал себя умным, важным, нужным. Через час я знал всё. Мёртвые зоны. Слепые пятна. Камера в коридоре отключалась на четыре секунды, когда кто-то вручную переключал ленту. Вторая камера у подсобки снимала только половину прохода — достаточно, чтобы пройти вдоль стены, оставаясь в тени. Мелочи. Но именно они делают разницу. В глаза игрушечных аниматроников встроены камеры. В их процессоры — система распознавания лиц, подключённая к базе данных ФБР. Аниматроник сканирует каждого взрослого в зале. Если находит совпадение с преступником в розыске — сигнал идёт охране. Теоретически. Практически — база не обновлялась полгода. Я проверил. Моё лицо там не значилось. Ничье лицо там не значилось. Только старые дела, которые никто не раскрыл, и фотографии преступников, которые уже сидят в тюрьме или давно умерли. Идеальная система. Для меня. «Я хочу, чтобы доступ в пультовую был только у меня и у охранника», — сказал я менеджеру на следующий день. «А как же техник?» — спросил он. «Техник будет приезжать только на вызов. Ключи у меня». Менеджер кивнул. Не спорил. Никто не спорит с владельцем. В ту же ночь я сделал дубликат ключей. Вырезал куски из записей на кассетах — те, на которые никто никогда не посмотрит, пока не случится что-то серьёзное. А когда случится — будет поздно. Потенциальных жертв я присматривал урывками. По пути к кофемашине. Возвращаясь из туалета. Останавливаясь у окна, чтобы посмотреть на зал. В пиццерии всегда было полно детей. С родителями, без родителей. С братьями, с сёстрами, с нянями. Я не выбирал их долго. Не запоминал лица. Не искал особенных. Достаточно тех, кто приходит без взрослых. Кто задерживается у игровых автоматов. Кто доверчиво смотрит на аниматроников и не замечает ничего вокруг. Внутри — это основная работа. Те, кто сами приходят ко мне. Но иногда внутри затишье. Слишком много родителей. Слишком много глаз. Тогда я выходил на парковку. Или к мусорным бакам за пиццерией. Бездомные дети — вторичный рынок. Их никто не считает. Никто не ищет. Они сами приходят к заднему крыльцу по вечерам, когда пахнет пиццей, теплом, обещанием еды. Я оставлял коробки с недоеденными кусками. Бутылки с водой. Они привыкали. Переставали бояться. Начинали ждать меня. Однажды я пришёл к ним с предложением. Тепло, еда, место, где можно помыться. Никто не отказался. Они шли за мной, как бездомные собаки. В тёмный коридор. В комнату без окон. Мешок. Быстро. Чисто. Без лишних слов. Разница между теми и другими была только в упаковке. Внутренние — чище, ухоженнее, их ищут чуть дольше. Внешние — грязные, ничьи, их не ищут вовсе. Но внутри я чувствовал больше удовлетворения. Среди смеха и музыки. Среди родителей, которые не смотрели по сторонам. Это было искусство. Внешние — просто работа. После каждого раза я звонил Карлу. Он приезжал ночью. Никогда не задавал вопросов о том, как это было сделано. Его интересовало только количество и качество. «Восемь единиц», — говорил я. «Хорошо», — отвечал он. Покупателей я больше не искал. Они сами находили Карла. Моя задача — производить. Всё остальное — его. Через два месяца в городе начались разговоры. Слишком много пропавших детей за короткое время. Полиция проводила рейды по подвалам. ФБР открыло дело. Агенты ходили по домам, опрашивали свидетелей, проверяли записи с камер. Их лица были серьёзными, усталыми. Они видели много такого, от чего нормальные люди плачут по ночам. Но они не видели главного. Они искали маньяка-одиночку с психологическим профилем. Они не искали бизнесмена в деловом костюме, который сидит в кабинете и заполняет налоговые декларации. Первые признаки того, что что-то идёт не так, появились через три месяца после открытия. Началось с мелочей. Однажды утром я приехал на работу и увидел полицейскую машину у входа. Офицер стоял у запасной двери, о чём-то разговаривал с уборщиком. Я вышел из машины, поправил галстук и направился к ним с улыбкой. «Что-то случилось, офицер?» — «Рутинная проверка», — ответил он, не глядя мне в глаза. — «Соседи жаловались на шум по ночам». Я кивнул. Шум. Конечно. Никто ничего не слышал. Это была просто формальность, чтобы заслать человека внутрь. Я сам так делал. «Проходите», — сказал я. — «Осмотрите всё, что нужно». Он прошёлся по коридорам. Заглянул в подсобку. В кухню. Посветил фонариком в углы. Ничего не нашёл. Конечно, не нашёл. Я заметал следы ещё до того, как они появились. Через неделю приехали уже двое. Потом — ещё через несколько дней — трое. Уже не просто рутинная проверка. Уже что-то серьёзнее. Они ходили по залу, рассматривали аниматроников, задавали вопросы сотрудникам. «Вы не видели ничего подозрительного? Кто имеет доступ к подсобкам? Где находится комната без окон в конце коридора?» На последний вопрос у меня был готов ответ. «Склад. Там хранятся старые коробки и неработающее оборудование. Я не использую это помещение». Они проверили. Увидели коробки. Увидели пыль. Ключ от комнаты лежал у меня в кармане, но они об этом не знали. У них не было ордера на обыск — только на осмотр. А осмотр показывает только то, что ты хочешь показать. Однажды утром в газете появилась статья. Крупный заголовок: «Новая пиццерия в центре внимания — родители обеспокоены». Репортёр брал интервью у моих сотрудников. У менеджера. У официанток. У охранника. Никто ничего плохого не сказал. «Мистер Афтон — прекрасный руководитель», — цитировали менеджера. «Он всегда заботится о безопасности детей». Я прочитал статью дважды. Усмехнулся. Отложил газету. Менеджер забеспокоился на следующий день. Зашёл в кабинет без стука — это было не в первый раз. «Мистер Афтон, люди боятся водить детей. Посещаемость упала на двадцать процентов. Может, стоит сделать что-то? Скидки? Дни открытых дверей?» Я посмотрел на него. Он волновался по-настоящему. Для него пиццерия была жизнью. Для меня — просто строкой в отчёте. «Это пройдёт», — сказал я. — «Люди забывают. Им нужно кого-то бояться. Потом они найдут кого-то другого, и вернутся». Он не выглядел убеждённым, но кивнул. Вышел. Я остался один. Через месяц после первых проверок появился знакомый силуэт. Агент Хейл. Тот самый, из первого расследования. Он стоял на парковке, смотрел на здание и что-то записывал в блокнот. Я узнал его сразу. Он не зашёл в пиццерию. Просто стоял. Смотрел. Ждал. Я смотрел на него из окна своего кабинета, через жалюзи. Он не видел меня. Никто не видел. Я стоял в тени и пил кофе. «Привет, Роберт», — сказал я мысленно. — «Скучал по мне?» Он уехал через полчаса. Но я знал — это не в последний раз. В тот же вечер позвонил Карл. «У нас проблемы», — сказал он без приветствия. — «ФБР запросило записи с камер в твоей пиццерии». «Я знаю», — ответил я. «Они копают глубже, чем в прошлый раз». «Я готов». «Ты уверен?» «Всегда». Он помолчал. Потом спросил: «Что насчёт новых заказов?» «Временная пауза», — сказал я. — «Пусть уляжется». «Хорошо. Держи меня в курсе». Он повесил трубку. Я убрал телефон в карман. Временная пауза. Это ничего не значит. Бизнес не останавливается. Он просто ждёт своего часа. Власти пока не предъявляли обвинений. Но я чувствовал — они начинают дышать в спину. Хейл не глуп. Он вернулся не случайно. Он что-то нашёл. Какую-то деталь, которую я упустил. Но он не сможет доказать. Потому что я — это я. А они — это они. И пока есть деньги, документы и молчаливые свидетели, я в безопасности. На следующий день я снова сидел в своём кабинете. Пил кофе. Смотрел в окно. За стеклом был обычный день. Люди ходили по улицам. Дети смеялись. Родители улыбались. Никто не знал, что серийный убийца находится прямо здесь, в здании на углу Гринвуд-авеню, пьёт кофе и заполняет налоговую декларацию. Но кто-то начинал догадываться. И это было только началом. «Хороший день для бизнеса», — сказал я пустому кабинету. И вернулся к работе.