7/7

Помыв руки в ванной комнате, Чонгук проходит на кухню, с любопытством оглядываясь по сторонам. Половицы поскрипывают под ногами, в углах гостиной громоздятся стопки старых газет, на подоконниках теснятся горшки с геранью. В воздухе витает запах домашней еды. Чонгук, только сейчас осознав, что последний раз ел на заправке шесть часов назад, чувствует, как желудок предательски урчит. — Садись, садись, солнышко, — бабушка подхватывает его под локоть, направляя к обеденному столу, накрытому клеёнкой в цветочек. Она хватает прихватку и открывает духовку. Оттуда вырывается облако пара — густого, ароматного, несущего запах тушёного мяса и картофеля. Чонгук садится и наблюдает, как бабушка проворно выставляет перед ним одно блюдо за другим. Сначала появляется тарелка с супом на крепком бульоне — крупные куски говядины, ломтики дайкона, зелень, которую бабушка, судя по всему, срезала с огорода перед самым ливнем. Рядом она ставит мисочку с оладьями из ферментированных соевых бобов с кимчи и тарелку с толстыми мясными котлетами, обжаренными до хрустящей корочки. Чонгук надкусывает одну — внутри плавится сыр, тянется жёлтой нитью. — А вот это, — бабушка ставит на стол керамическую миску с выцветшими петушками, — твой любимый острый ттокпокки. Ты в своём Сиэтле, поди, отвык от настоящей корейской кухни. Питаешься одной пиццей да бургерами! Следом — маленькие пиалы: острое кимчи, проростки сои с кунжутным маслом, маринованный редис. Целый огород на столе. Чонгук, не дожидаясь повторного приглашения, опускает ложку в суп и делает первый глоток. — Ешь, ешь, — приговаривает бабушка. — Кожа да кости! Питаться надо нормально. Чонгук пережёвывает котлету, чувствуя, как сыр тает на языке, и мычит что-то утвердительное. Он действительно забыл, когда в последний раз ел домашнюю еду. Доставка из ресторанов давно стала нормой, а его собственная студия в Сиэтле может похвастаться разве что микроволновкой да кофеваркой, купленной по акции два года назад. Он успевает съесть почти весь суп, когда голод наконец отступает. Бабушка не притронулась к еде — пододвинула стул и села напротив, подперев щёку ладонью. — Мама с папой как? — спрашивает она. — Созванивался с ними? Чонгук вытирает губы салфеткой и кивает. — Дня три назад разговаривал. Они в Южной Африке, снимают какой-то заповедник. Вроде всё хорошо. Мама сказала, что папа наконец поймал в объектив леопарда — выслеживали две недели. Он говорит будничным тоном, даже не осознавая, насколько необычной могла бы показаться его жизнь постороннему. Родители Чонгука — Хару и Хенвон Чон — принадлежат к той редкой породе людей, для которых дом не точка на карте, а палатка посреди саванны, хижина в джунглях, трейлер у подножия Гималаев. Они оба — фотографы дикой природы, настоящие авантюристы, способные месяцами жить без электричества и горячей воды ради одного кадра прыгающего тигра. Чонгук родился, когда они были в Кении, и первые три года жизни видел жирафов чаще, чем людей. Бабушка — мать Хару — тогда чуть с ума не сошла от беспокойства. — Двадцать с лишним лет прошло, а они всё те же, — старушка качает головой. — Как тогда, когда я просила оставить тебя мне: рос бы в нормальных условиях. Но разве она послушалась? Упёрлась как баран: «Ребёнок должен быть с родителями, мы сами его воспитаем». В её словах слышится давняя, никогда не высказанная до конца обида, которую бабушка пересыпала в шутки и ворчание, чтобы не нести её камнем внутри. Чонгук улыбается и откусывает оладий. — Ба, не начинай. Мне было интересно. Я видел таких зверей, которых в учебниках не показывают. Побывал в шестидесяти странах до того, как научился читать. Это же круто! Но не совсем, — добавляет внутренний голос. Чонгук путешествовал с родителями до шестнадцати, меняя школы так же часто, как обычные люди — носки. Сначала он не замечал проблемы: ему хватало мамы с папой и каждого нового континента. Но в пятнадцать, когда гормоны начали играть, а сверстники во временных школах обсуждали вечеринки, первые поцелуи и отношения, Чонгук вдруг поймал себя на том, что не понимает, о чём они говорят. У него не было «своей компании». Не было друзей, которым можно позвонить в два часа ночи и поплакаться в жилетку. Были приятели на сезон — до следующего перелёта. И когда Чонгук осознал это с холодной, неприятной ясностью, накрывшей его однажды ночью в перуанской гостинице, он решил что-то поменять. Родители, к их чести, отнеслись к выбору Чонгука с пониманием. Купили сыну маленькую студию в Сиэтле, записали в колледж, пожелали удачи. А сами снова улетели — сначала в Патагонию, потом на Аляску, в очередную экспедицию. — Я скучаю по ним, — признаётся Чонгук, даже не заметив, что произнёс это вслух. — Хотя мы созваниваемся почти каждый день. Но всё равно одиноко. Бабушка сжимает его руку. — Так заведи друзей, — говорит она просто. — Построй отношения. — Пробовал. Но как-то… не сложилось. Чонгук перебирает в памяти тех, кто встречался на пути с тех пор, как он осел в Сиэтле. С друзьями из колледжа было весело на парах и в барах, но стоило закончиться семестру — и они испарялись. С девушками так ничего и не вышло. На втором курсе Чонгук понял, что его тянет к парням. Однажды в баре к нему подошёл симпатичный брюнет с лёгкой щетиной, предложил выпить. Чонгук согласился скорее из любопытства, чем из симпатии. Парня звали Марк, он был хорош собой, но когда дошло до разговора, выяснилось, что Марку нечего сказать, кроме того, сколько он зарабатывает и какую машину хочет купить в следующем году. Скучный, — вынес вердикт Чонгук, отказавшись давать номер. После Марка подкатывали ещё несколько. Общий знаменатель у всех оказался одним: предсказуемость. Те же шутки, те же бары, те же фильмы, которые Чонгук уже видел в оригинале пять лет назад. В какой-то момент Чон поймал себя на мысли, что путешествия с родителями, которые в шестнадцать он считал помехой нормальной жизни, на самом деле дали ему то, чего у этих городских детей никогда не будет: бесценный опыт. Он видел, как умирает старый лев, уступая место молодому; как новорождённый слонёнок учится стоять на нетвёрдых ногах. Слышал, как по ночам перекликаются шакалы, и понимал: в этом диком хоре есть своя музыка, недоступная бетонным джунглям. После всего этого говорить с мальчиками из Сиэтла о ценах на аренду и новом сериале на Нетфликсе — всё равно что пытаться накормить тигра сухим кормом! Чонгук завязал с попытками построить отношения. Сосредоточился на учёбе, а после и на работе. Он оказался неплохим фрилансером: делал сайты на заказ, брал проекты один за другим, сидел дома в пижаме, пил кофе и чувствовал себя почти счастливым. Но в последние месяцы даже это начало приедаться. Чонгук смотрел в окно своей сиэтлской студии, видел бесконечный серый дождь — который, как назло, пошёл и здесь, за бабушкиным окном, — и думал: «А не взять ли мне отпуск? Затусить с кем-нибудь из колледжа?» Планы нарушились, когда бабушка стала звонить чаще с просьбой погостить. А мама в один из последних видеозвонков сказала: «Съезди к ней. Пожалуйста. Она одна, у неё никого нет, кроме нас. А у нас — работа». И вот Чонгук упаковал сумку, заправил «Форд Фьюжн», купленный с рук полгода назад, и отправился в Делл-Рапидс — захолустье, где, как он был уверен, не могло быть ничего интересного. Первый же час пути доказал его правоту: бесконечные поля, коровы, редкие заправки с бензином по завышенным ценам, радио, передающее только кантри или экстренные новости. А потом начался дождь, машина заглохла на полпути, и если бы не тот незнакомец — Ким Тэхён, — Чонгук до сих пор стоял бы на обочине, безуспешно пытаясь починить свою тачку. Он отодвигает пустую тарелку и смотрит на бабушку. — Ба, расскажи мне про Тэхёна. Бабушка, наливавшая себе чай, замирает с чайником в руке и поднимает на внука хитрые глаза. — Понравился он тебе, что ли? Или в твоём Сиэтле нормальных парней нет? Чонгук чувствует, как щёки заливает жаром. Два года назад бабушка приезжала в Сиэтл на три дня и настойчиво допрашивала, почему у него до сих пор нет девушки. Чонгук, устав отнекиваться, заявил прямо за ужином: «Ба, я по мальчикам». А бабушка, помолчав секунду, спросила спокойно: «Вот оно что. Так и почему тогда у тебя до сих пор нет парня?» Тогда он чуть не поперхнулся пастой. А бабушка улыбнулась и добавила: «Мне главное, чтоб человек хороший был, а не то, что у него между ног». С тех пор старушка при каждом удобном случае интересовалась, не появился ли у внука ухажер. Чонгук закрывал лицо руками и просил сменить тему. Сейчас он проделывает то же самое — закатывает глаза к потолку — и отвечает устало: — Ба, причём здесь это? Просто расскажи о Тэхёне. Он мне помог, подвёз, хотя и сказал, что не разбирается в двигателях. А ты говоришь — лучший механик в округе. Вот я и не понимаю: почему он мне солгал? — Ну, это странно, конечно. — Бабушка отставляет чайник. — Хотя Тэхён у нас… чудной. Только к этому уже все привыкли. Чонгук подаётся вперёд. — В смысле — чудной? Бабушка задумчиво перебирает пальцами край скатерти. — Как тебе объяснить… Вот, допустим, по понедельникам он неразговорчивый — молчит как рыба, смотрит сквозь тебя, жутко даже. А во вторник грубит, огрызается, цены задирает, торгуется до последнего. Фермеры наши ворчат, но терпят, потому что чинит-то хорошо. А по четвергам гуляет по городу, улыбается всем, поёт что-то под нос, может даже обнять. Старик Джонсон считает, что у Тэхёна биполярка. А мне так не кажется — он же не буйный. Просто чудаковатый. И если знать его историю, это неудивительно. Чонгук слушает, нахмурившись. В голове вертятся обрывки только что пережитого: монотонный голос, пустой взгляд, ни одного намёка на улыбку за всю поездку. — А какая у него история? Бабушка понижает голос: — Детдомовский он. Старик Харрис — царствие ему небесное, хороший был человек — усыновил его, когда Тэхёну лет двенадцать было. — А как он… оказался в детдоме? Бабушка мнёт скатерть. — Его отец зарезал жену — мать Тэхёна. Прямо при нём. Пьяный был. И сам из окна выпал. Тэхён всё это видел. И убийство, и падение. Бедный ребёнок… После такого разве будешь нормальным? Кажется, ему лет десять было на тот момент. Чонгук сглатывает. Он вспоминает себя в том же возрасте — как боялся темноты в палатке посреди саванны и плакал от раскатов грома. — Боже… — шепчет он. — Сколько ему сейчас лет? — Да кто ж знает? — бабушка пожимает плечами. — Лет двадцать пять, двадцать семь, тридцать? Около того. — Раз он так молод, — Чонгук смотрит в кружку, на светлую поверхность чая, — почему не уехал в большой город? Бабушка усмехается. — У него спроси. Может, причина есть. А может, просто не хочет. — Она отпивает глоток и смотрит на внука поверх кружки. — Сдаётся мне, Тэхён тебе наврал про двигатели не просто так. Может, хотел подвезти тебя, чтобы познакомиться поближе? Вдруг ты ему понравился? Чонгук хмурится. — Тогда стоило наоборот — починить мою машину. Чтобы я был ему благодарен и думал о нём хорошо. Бабушка ставит кружку и щурится. — Ты и так о нём думаешь. Сидишь, расспрашиваешь, лоб нахмурил, глаза горят. Всё-таки понравился он тебе, я же вижу. — Ба! — Что «ба»? Разве я не права? Вон у тебя и уши красные! — Ба, перестань. Я просто спросил. Потому что он мне наврал. И всё! — Ну-ну. Чонгук отворачивается к окну, чтобы не видеть её ухмылку. Дождь за окном не утихает. Раскаты грома доносятся чаще, следуя один за другим с промежутками не более минуты, Чонгук невольно вздрагивает при очередном особенно мощном ударе, когда стекла в кухне мелодично позвякивают в ответ. — Ба, скажи, а надолго это? — Ох, солнышко, если метеослужба предупреждает о выпадении двух дюймов осадков, можешь не сомневаться — они ещё приуменьшают, чтобы народ зря не паниковал. В наших местах, если уж начинается, льёт не меньше суток. А то и двое. — То есть мой «Форд» сейчас стоит на обочине, и будет стоять там трое суток?! — Если повезёт. А если нет — твою машину либо грязевым потоком смоет в кювет, либо ветками поваленного дерева придавит, либо молния в неё угодит. — То есть она реально может утонуть? — Утонуть — вряд ли. А вот что его грязью из-под колёс вымыть может, когда вода в низину пойдёт — это запросто, милый мой. Шоссе в округе Дирборн после сильного ливня превращаются в настоящие реки. И машины потом находят в полях, в кюветах, а один раз трактор у Джонсона вообще в канаве оказался — в полумиле от того места, где он его оставил. Впрочем, может, всё обойдётся и твой «Форд» переживёт эту ночь. — А может, и нет... И что мне делать? Ждать три дня, а потом идти пешком через грязь и смотреть, что осталось от моей тачки? Бабушка некоторое время молчит, пристально глядя на внука. — Есть вариант получше. Когда этот ливень кончится — а он когда-нибудь да кончится, — наведайся к Тэхёну. — Зачем? — Затем, что он умеет чинить машины, и, надеюсь, догадывается, что рано или поздно ты это узнаешь. Подойдёшь к нему, похлопаешь ресничками и милым голосочком спросишь: «Ким Тэхён, не мог бы ты отвезти меня на то место, где заглох мой автомобиль?» Да так, чтобы отказать было неудобно. А если совсем осмелеешь — спросишь прямо: зачем ты мне наврал? — Предлагаешь мне припереть его к стенке, ба? Прийти, потребовать объяснений и заодно услуги по эвакуации? А не слишком ли много для одного визита? — А ты что, собираешься ходить к нему каждый день? Один раз сходишь — всё и сделаешь. И про машину договоришься, и про враньё спросишь. Двух зайцев одним выстрелом! Чонгук задумчиво крутит в пальцах салфетку, сворачивая её в трубочку, потом разворачивая обратно. Идея, в принципе, не лишена здравого смысла, вынужден признать он сам себе. Тэхён живёт в Делл-Рапидс — он сам это сказал — после окончания ливня, когда дороги станут проходимыми, к нему можно будет заявиться под каким-нибудь благовидным предлогом. Поблагодарить за спасение? Поинтересоваться, как у него дела? Попросить помощи, в конце концов, что само по себе достаточно веская причина для визита. — Допустим, я согласен. Где он живёт? Бабушка подходит к окну и, приложив ладонь козырьком к сухим, собирающимся в гармошку морщинам на лбу, вглядывается в серую мглу, хлещущую по стеклу тысячами водяных игл. — Вон там, — говорит она, прижимая палец к оконному стеклу и очерчивая им нечто едва заметное на границе видимости. — Видишь ту рощу? Ту, что за полем, в полумиле отсюда? Не там, а правее, где деревья пониже. Не видишь, конечно, куда тебе в такую темень и в такой ливень... Но если бы выглянуло солнце, ты бы разглядел небольшой дом. Серый, с красной крышей. Один стоит, как перст, вокруг — ни соседей, ни даже собачьей будки. Старик Харрис, когда его усыновил, держал там мастерскую. После смерти Харриса дом отошёл Тэхёну, и он там живёт до сих пор. Там же и чинит всё — от генераторов до тракторов. Чонгук подходит к окну и, хотя его взгляд, в отличие от намётанного глаза старушки, не способен различить в водяной пелене ровным счётом ничего, пытается представить себе этот дом с красной крышей, стоящий посреди пустоты, как маяк среди океана травы. Если так подумать, становится понятно почему человек, переживший в детстве немыслимую трагедию, выбирает добровольное затворничество на краю маленького города, вдали от любопытных глаз и бесконечных вопросов... — Ладно. Как только этот ливень кончится — пойду. — Вот и славно, — удовлетворённо кивает бабушка. — Только надень что-нибудь приличное, когда пойдёшь. Чонгук бросает удивлённый взгляд на свою одежду: джинсы с модными потёртостями, футболку оверсайз с принтом инди-группы. По его меркам — идеальный гардероб для захолустья. — А что не так с моей одеждой? Я вполне прилично одет. — «Прилично»? Ты посмотри на себя, Чонгук-и! На коленях прорехи! Это не штаны, а огородное пугало в лучшем случае. И футболка какая-то бесформенная, мешком висит. Ты похож на бомжа, прости господи, который в чужих вещах с помойки наряжается! — Ба! Это стиль! Так сейчас все молодые люди одеваются! Кэжуал, оверсайз, винтаж — много ты понимаешь! — Я пятьдесят лет прожила в этой стране, Чонгук, и поверь мне: люди здесь ценят опрятность. Нет уж, милый! Я тебе их сейчас заштопаю. — Но они дизайнерские! — Подумаешь, дизайнерские! Вот я тебе сейчас из простых ниток дизайн сделаю — залюбуешься! В моём детстве, если бы кто-то вышел на улицу в рваных штанах, соседи бы решили, что семья нищенствует, и начали бы собирать пожертвования! Давай снимай! — Ба, отпусти мою ногу!