7/7

Тэхён просыпается от тишины. Первые несколько секунд он лежит неподвижно, сканируя пространство вокруг. Он ожидал, что утро начнется с барабанного боя дождя по крыше, но сегодня нет ни завываний ветра, ни даже отдалённых раскатов грома. Второй смотрит в побеленный потолок спальни, где в углу уже второй год темнеет пятно — напоминание о прошлогоднем потопе, который Пятый тщетно пытался вывести специальной смесью, купленной в городе за тридцать долларов. Деньги, кстати, были потрачены зря: пятно осталось, и Второй каждый раз, просыпаясь, мысленно посылает Пятого в известном направлении за этот поступок, который в итоге обернулся финансовыми потерями. Тэхён садится на кровати, запускает пятерню в спутанные волосы и поворачивает голову к окну. Ебучий свет льётся сквозь тонкую занавеску, которую бабушка Хван подарила Тэхёну три года назад на Рождество. — Пиздец, — произносит Второй вслух хриплым голосом. — Дождь кончился. Сознание мгновенно наполняется гулом. — О, солнышко! — Седьмой, разумеется, радуется, его голос звенит детским восторгом. — Заткнись, — цедит Второй сквозь зубы, поднимаясь с постели и натягивая старые джинсы, которые Пятый постоянно норовит выкинуть, но Второй его каждый раз отговаривает. Точнее угрожает, что набьёт уебанскую татуху прямо на лбу, если Пятый выкинет его любимые джинсы. Шантажировать этого тревожника немного стыдно, но если одежда удобная, нахуя её выкидывать? — Он просто хотел сказать, что сегодня хорошая погода, — вступается Четвертый. — Ничего плохого в этом нет, Второй. Тебе так сложно порадоваться? — Я сказал — заткнуться, — Второй застёгивает ширинку и идёт на кухню. — Понедельник кончился. Сегодня вторник. И я не желаю слушать ничьи комментарии, пока сам не разрешу. Это понятно? Наступает тишина. Почти. Седьмой тихонько бурчит себе под нос где-то на задворках сознания, Третий и Пятый недовольно пыхтят, но помалкивают, уважая установленный порядок, Шестой вообще не объявляется до полудня, когда его специализация становится востребованной, а Первый... молчит, и его молчание Второй ценит больше всего, потому что Первый — единственный, кто способен заткнуть его самого. Четвертый, впрочем, молчать не собирается. — Раз дождь закончился, сегодня может объявиться Чонгук, — ехидно тянет он. Второй поджимает губы. Вот почему он и не радовался солнечному утру. Если этот парень, который застрял на обочине вчера вечером и которого Первый, проявив несвойственную ему инициативу, подвёз до бабушкиного дома, припрётся сегодня это будет кабзда. Придется мне расхлёбывать последствия и придумывать отговорки касаемо того, почему Первый, сука, наебал его! — Может, и не придет, — бормочет Второй, наливая в чайник воду из-под крана. Чайник вскипает. Второй заливает кипяток в кружку, бросает туда два куска сахара (хотя внутри тут же возмущенно пыхтит Пятый, который считает, что сахар убивает поджелудочную), размешивает и делает глоток. Горячо и сладко. Охуенное сочетание. — А если придёт? — тихонько спрашивает Седьмой. Боится, что его снова отругают, но не может не задать вопрос. — Что ты будешь делать? Второй закрывает глаза и делает глубокий вдох, отсчитывая про себя до пяти. — Если он придёт, — произносит он медленно, чеканя каждое слово, — тогда и разберёмся. Заранее с утра мозг не делайте мне. Седьмой, к счастью, молчит. Четвёртый, зараза, усмехается. Второй допивает чай, съедает несколько печенюшек, споласкивает кружку (Пятый бы убил, если бы он оставил её грязной — в прошлый раз из-за такой мелочи у них внутри была целая баталия), надевает рабочую футболку и идёт в мастерскую. Здесь всё на своих местах: верстак с тисками, стеллажи с запчастями, подъёмник, на котором сейчас висит трактор мистера Джонсона. Второй натягивает перчатки и принимается за работу: проверяет топливную систему, затем переключается на карбюратор, потом лезет в электрику. Работа идёт быстро — Второй, в отличие от некоторых, не отвлекается на посторонние мысли, не тратит время на размышления о смысле бытия и уж тем более не позволяет себе пребывать в мечтательной эйфории, как это иногда делает Четвёртый в свои четверги. Клиенты подтягиваются к десяти. Мистер Клинтон, фермер лет пятидесяти с вечно красным лицом, который последние двадцать лет не просыхает, притаскивает сломанный культиватор. — Тэхён, привет, — говорит он, переступая порог мастерской и скидывая на пол ящик с инструментами. — Культиватор мой ещё вчера заглох посреди поля. Думал, сам починю, но хуй там плавал! — Ещё бы, с вашими ручками-трясучками, — бросает Второй, даже не поднимая головы от трактора. — Пить надо меньше, мистер Клинтон. — Ты с моей Энни сговорился, что ли, да брошу я! Потом.. Ну, так че? Посмотришь? Второй наконец отрывается от своих дел, подходит к культиватору, окидывает его презрительным взглядом. — Когда последний раз масло меняли? Фермер виновато пожимает плечами. — Не помню... — М-да, — перебивает Второй. — Двести. Сегодня вечером будет готово. И не вздумайте торговаться, а то сделаю триста. Фермер, зная, что спорить бесполезно, достаёт из кармана сложенную купюру и кладёт на верстак. Второй кидает на неё быстрый взгляд и возвращается к трактору, давая понять, что разговор окончен. Следующим приходит старик Джонатан, который тащит старый генератор. — Тэхён, сынок, — начинает он, и Второй тут же оборачивается. — Во-первых, я вам не «сынок». Во-вторых, генератор? Серьёзно? Вы что, из бабушкиного погреба его выкопали? Старик, ничуть не смутившись, ставит генератор на пол и разводит руками. — Так работает же, только дымит сильно. — Дымит, потому что вы туда солярку заливаете вместо бензина! — рявкает Второй, наклоняясь и принюхиваясь к зловонию, исходящему от агрегата. — Тут не чинить, тут кремировать надо! Сто пятьдесят, и чтоб я вас больше с этим не видел. Проходят ещё несколько клиентов: женщина со сломанной кофеваркой (Второй ворчит, что проще купить новую, но берётся починить за сорок долларов), парень с мотоциклом, у которого прогорел клапан (Второй называет его «камикадзе» за то, как он эксплуатирует технику, но назначает цену невысокую — парень местный, из бедной семьи, и Второй, при всём своём стремлении выглядеть законченным мудаком, не может переступить через негласную границу, когда речь идёт о тех, у кого и так всё плохо). К обеду он заканчивает с трактором, запускает двигатель — тот работает ровно, без перебоев — и выгоняет его на улицу, чтобы не мешал. Потом принимается за культиватор фермера, затем за генератор Джонатана, потом за кофеварку. Работа кипит. Второй, надо отдать ему должное, работает отлично. Потому что, несмотря на весь свой язвительный характер, он усвоил главное правило, которое старик Харрис вбивал в голову Тэхёну годами: плохой ремонт — это репутация, а репутация в маленьком городке — это всё. Поэтому Второй не халтурит. Он делает качественно, быстро и дёшево (ну, относительно дёшево — торгуется он, конечно, как на базаре, но итоговая цена всегда оказывается справедливой). Часы тикают. Солнце за окном поднимается к зениту, потом начинает клониться к западу, удлиняя тени от чахлых дубов, что растут вдоль дороги. В мастерской становится душно, несмотря на открытые ворота, и Второй, стянув промасленную футболку, остаётся в одних джинсах. Ближе к пяти вечера поток клиентов иссякает. Второй, оставшись один, добивает последние заказы, раскладывает готовые детали по пакетам, пишет на каждом цену и вытирает верстак тряпкой, которую потом долго оттирает от масляных пятен, понимая, что Пятый завтра устроит скандал, если не отчистится. Он смотрит на старые часы, висящие на стене: тяжёлые, с маятником и римскими цифрами. Шестой утверждает, что внутри там всё держится на честном слове и одной пружине. Семь минут седьмого. — Чонгук не придёт, — произносит он вслух, снимая перчатки и бросая их на верстак. — Солнце село. Дороги просохли. Если он и собирался сюда вломиться, то наверняка уже передумал. — До конца дня ещё пять часов, — подмечает Четвёртый. — Ебальник на ноль, Четвёртый. Закрыв мастерскую, Второй проходит в дом, открывает холодильник и достаёт суп, который Пятый сварил в прошлую пятницу и разложил по контейнерам — на целую неделю вперёд, потому что Пятый, к его чести, умеет готовить, и даже Второй не может придраться к вкусу, хотя сам процесс готовки ненавидит (слишком много возни, проще купить фастфуда, но Пятый, разумеется, против «этой химии», как он выражается). Он разогревает суп в микроволновке (Пятый предпочёл бы греть на плите, но Второй, во-первых, не любит ждать, а во-вторых, не собирается мыть лишнюю кастрюлю). Ест прямо из контейнера, сидя за кухонным столом и глядя в окно, где заходящее солнце красит небо в багровые тона. Красиво, вынужден признать он, хотя слово «красиво» из его лексикона вырезано острым ножом ещё в тот день, когда он, будучи самым циничным из семерых, решил, что красота — это обман, иллюзия, созданная природой, чтобы дураки размножались и продолжали род, а умные тем временем пробирались к власти и деньгам. В конце концов, именно умные, а не красивые, правят миром! Чонгука, кстати, таким уж красивым Второй не считает. Хотя, теоретически, он понимает, почему Четвёртый вчера распустил слюни при виде этого парня: большие глаза, пухлые губы, милая улыбка... Но для Второго красота Чонгука — не более чем фантик от конфеты. Для него главное — это характер! А смазливое личико ничего не решает! Второй моет контейнер, вытирает руки полотенцем и, сходив в туалет, возвращается в мастерскую, чтобы забрать с собой промасленную футболку, её надо кинуть в стиралку, запереть дверь мастерской и всё. День подходит к концу, клиентов больше не будет, Чонгук, очевидно, не пришёл и не придёт. Можно спокойно провести остаток вечера за каким-нибудь занятием, не требующим умственного напряжения. Например, посмотреть документалку или полистать телефон.. Тук. Тук. Тук. Второй застывает, услышав стук в дверь. На часах — без десяти семь. Шесть вечера, мать вашу! — Ким Тэхён? Вы здесь? Это я, Чонгук. Вы подвозили меня вчера. Второй закрывает глаза. Да блять... — Откройте, пожалуйста! — снова зовёт Чонгук. — Я насчёт своей машины. Та, что заглохла вчера на шоссе. Вы не могли бы помочь? Второй подходит к двери, хватается за ручку, делает глубокий вдох и резко открывает. Чонгук стоит на пороге. — О, здравствуйте, я тут.. Это.. Второй замечает, что тот уставился на его голый торс, и только он собирается пресечь это действие, как взгляд падает на джинсы Чонгука. Что это за херня? — Ну и уебанские же джинсы у тебя.