7/7

Фраза про уебанские джинсы была произнесена намеренно. Подобная грубость со стороны Второго за десять лет безотказно работала на потенциальных соискателях сердца и кошелька Ким Тэхёна. Оскорбление — обида — слёзы — праведный гнев — уход навсегда. Так реагировали все. — Бля, я и сам знаю. Ну бабушка, ёмаё... Согласен, короче. Всё дело в заплатках, бабушка заштопала втихаря, пока я работал, ну и вот, да… кхм. Второй моргает, глядя на Чонгука. Четвёртый тихо ахает от восхищения такой реакцией, а Седьмой шепчет «какой он хороший, даже не обиделся». Второй мысленно затыкает их всех ёмким «завалитесь». Чонгук не обиделся?! Более того он воспринял оскорбление как обычную констатацию факта — «да, джинсы уебанские, я в курсе, перейдём к делу». К слову об этих уебанских джинсах... Второму всегда было плевать на тела и лица людей. Но какого фига взгляд то и дело цепляется за то, как деним натягивается на внешней стороне бедра, подчёркивая рельеф мышц Чонгука?! Ни грамма жира, плотная, упругая плоть, выглядит очень даже неплох... ПЛОХО. ЭТО СМОТРИТСЯ ПЛОХО! — Второй резко одёргивает себя. — С чего вдруг у меня возникли такие мысли? Я построил вокруг нашей жизни бетонную стену такой высоты, что перелезть через неё невозможно в принципе! В голову невольно закрадывается воспоминание об одной особе... Несколько лет назад одна девушка — дочка старика Мартинеса, кажется, её звали Мишель или Мелисса, Второй уже забыл её имя — принесла Тэхёну корзинку яблок в понедельник. Первый вежливо поблагодарил, принял корзину. Во вторник она снова заявилась в мастерскую, и Второй сказал ей, что яблоки выглядят жухлыми. Мишель-Мелисса улыбнулась — восприняла как шутку. В среду Третий спросил, не добавляла ли она что-нибудь в яблоки. И не говорила ли кому-нибудь, что идёт к Тэхёну. И не кажется ли ей, что за ней следят по дороге. Она занервничала, но всё ещё держалась. В четверг Четвёртый сказал, что у неё красивые волосы. Она расцвела. Четвёртый, идиот, не понимал, что творит. Он любил говорить приятные вещи — всем подряд, без разбора. Старику Джонсону говорил, что у него отличная куртка. Мальчишке в парке — что он классно рисует мелом на асфальте. Для Четвёртого не было разницы — мужчина, женщина, ребёнок, старик. Все заслуживали доброго слова. Но Мишель-Мелисса восприняла комплимент как знак симпатии. В пятницу Пятый спросил, мыла ли она руки перед тем, как собирать яблоки. И не болеет ли кто в их семье. И не контактировала ли она с заразными больными в последние две недели. Она явно оскорбилась, но смолчала. В субботу Шестой вообще не вышел из мастерской, а она просидела на крыльце час, потом ушла, кусая губы. В воскресенье она ворвалась в дом через незапертую дверь (Третий после устроил скандал, требуя, чтобы в воскресенье замки проверяли особенно тщательно). Седьмой сидел на полу в гостиной перед телевизором, где шёл старый диснеевский мультфильм, и ел печенье из пачки, которую Пятый купил в пятницу специально для воскресенья — сладкое, с шоколадной крошкой, которое Седьмой обожал больше всего на свете. — Ты! — девушка ткнула в него пальцем. — Ты ненормальный, Ким Тэхён! У тебя явно проблемы с головой! Сходи к психологу, а не морочь людям голову своим странным поведением! То добрый, то злой, то ласковый, то грубый — ты издеваешься надо мной?! Ведёшь себя как психопат какой-то! Седьмой сжался в комок, спина сгорбилась, пальцы вцепились в пачку с печеньем так, что хрусткая упаковка смялась. Когда он попытался ответить «простите, я не хотел вас обидеть», Второй вылез наружу. — ВАЛИ ОТСЮДА И НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ! — рявкнул он ей, распахивая дверь. — Я просто сказала правду! — Засунь свою правду знаешь куда? — Второй презрительно усмехнулся, она попятилась ещё на шаг. — ПОШЛА ВОН! Он захлопнул дверь перед её носом, услышал, как она всхлипывает на крыльце, а потом её шаги удалились. — Седьмой? — позвал Второй, прислоняясь спиной к двери. — Выходи давай. Я её прогнал. Она больше не придёт. Седьмой не ответил. Второй вытер слезу тыльной стороной ладони. Из гостиной доносился голос Микки Мауса — телевизор так и работал, мультик шёл своим чередом. Печенье валялось на полу — рассыпалось, когда Седьмой сжал пачку. Старик Мартинес позже приходил поговорить по-мужски с ним за пролитые слёзы дочери, за что Тэхён извинился, подметив, что ложных надежд он барышне не давал. Старик всё понял, и конфликт был улажен. После дочки Мартинеса к порогу дома Ким Тэхёна приходили другие местные девушки — дочери фермеров, молодые продавщицы из единственного в округе супермаркета, даже медсестры и санитарки из маленькой амбулатории. Все они видели в нём перспективного жениха, у которого имелся свой дом, машина и стабильный доход. Неудивительно, ведь количество пригодных женихов в этом захолустье можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но стоило этим девушкам столкнуться с полным комплектом личностей Ким Тэхёна, их энтузиазм испарялся. А Второй поклялся себе: если кто-то захочет сблизиться, то он подпустит близко только того, кто примет всех семерых. Без попыток «вылечить», «исправить», «сделать нормальным». Никто не появлялся вот уже пять лет. Девушки, которые раньше строили Тэхёну глазки, повыскакивали замуж или уехали в большие города. И вот теперь перед ним стоит парень, которого он, Второй, только что оскорбил и который вместо того, чтобы развернуться и уйти, сделал шаг вперёд. Чонгук теперь так близко, что Второй невольно задерживает дыхание. — Без понятия, зачем тебе сдалось это враньё, но мне плевать. Наврал и наврал, я не в обиде. Так что заводи свой Додж и поехали чинить мою жестянку! Второй не помнит, чтобы кто-то когда-либо командовал им таким тоном! Он чувствует себя таким... Первый произносит ровным голосом: — Мне кажется, здесь подходит слово «озадаченным», Второй. Четвёртый, естественно, не может промолчать: — Додж ещё не заведён, но я уже. Шестой, прагматичный до мозга костей, замечает деловито: — Вечереет. Если мы собираемся чинить его машину, нужно выезжать сейчас. Третий, верный своей паранойе, поддакивает: — Согласен. Темнеет быстро. Надо поторопиться, Второй! Второй мысленно рявкает: — ТИХО ВСЕ! И произносит вслух с хрипотцой, которая вдруг появилась неизвестно откуда: — Ладно. Поехали. Только футболку накину. Подожди. Надев футболку, Второй идёт к мастерской, хватает тяжёлый ящик с инструментами и суёт в карман мощный налобный фонарик. Закрывает дверь на ключ, проверяет замок дважды. «Додж» стоит там же, где Первый оставил его вчера. Второй садится за руль, Чонгук — на пассажирское сиденье. Двигатель заводится с полуоборота — Шестой следит за техническим состоянием железной лошадки с педантичностью. Они выезжают на дорогу. Небо над головой окрасилось в глубокую синеву. Дорога всё ещё влажная, но не настолько, чтобы «Додж» терял сцепление. Чонгук молчит почти минуту, затем поворачивается к нему и спрашивает: — У тебя случайно маленьких ножниц нет? — Зачем они тебе? — Второй не даёт разрешения, пока не поймёт мотив. Это его правило — никогда не соглашаться на неочевидные просьбы без объяснений. Третий подобное правило всецело одобряет. Чонгук опускает взгляд на свои джинсы и кривится. — Хочу швы вспороть. — В бардачке лежат, бери. Только осторожнее. Не проткни себя. — Веди аккуратно и не натыкайся на кочки, тогда не проткну. Второй смотрит на дорогу, но краем глаза видит, как Чонгук откидывается на спинку сиденья, задирает сначала одну ногу, потом вторую и начинает сосредоточенно кромсать швы на джинсах. — Это тебе не асфальтированная ровная дорожка, — бросает Второй, поворачивая руль, чтобы объехать глубокую лужу, оставшуюся после вчерашнего потопа. — Кочки будут в любом случае. Чонгук, не отрываясь от своего занятия, отвечает: — А ты их объезжай! На дорогу смотри, не отвлекай меня и сам не отвлекайся. Второй возмущённо пыхтит. — Вообще-то Чонгук прав, — замечает Третий. — Ты отвлёкся. Смотри на дорогу. Я не хочу, чтобы мы врезались во что-нибудь из-за того, что ты пялишься на его ноги. Четвёртый добавляет с усмешкой: — Как он тебя заткнул, а? Красавчик Чонгук-и. Я в восторге. Второй мысленно цедит: — ЗАХЛОПНИТЕСЬ. ОБА. Глаза возвращаются к дороге, он действительно ведёт машину аккуратнее, объезжая даже те кочки, которые обычно игнорирует. Не потому, что Чонгук сказал — ни в коем случае. Просто ему не нужны лишние проблемы: если парень всё-таки вспорет себе бедро ножницами, придётся везти его в больницу! Чонгук тем временем колдует над своими джинсами. Пальцы парня ловко орудуют ножницами, вскрывая шов за швом. Через пару минут он удовлетворённо выдыхает, складывает ножницы и кладёт обратно в бардачок. Потом одёргивает джинсы, принимая более удобное положение, и довольно восклицает: — Даже сидеть стало удобнее, ей-богу! Джинсы и правда сидят более свободно, облегают уже не так откровенно, но теперь на тех местах, где были заплатки виднеется белоснежная кожа... Второй резко отводит взгляд и чертыхается про себя. Что за херня с ним происходит в самом деле? Ким Тэхён не испытывал влечения ни к кому за все двадцать девять лет существования Тэхёна! Четвёртый разве что сыпал комплиментами, но это был не флирт, а так, эстетическое любование, не больше. — Рад за тебя. Чонгук улыбается в ответ. — Спасибо за ножницы. И за то, что согласился поехать так сразу. Наверное, у тебя были дела? Второй косится на него. — Не было. Я как раз закрыл мастерскую и поужинал, когда ты пришёл. Хотел просто отдохнуть, киношку глянуть и лечь спать. — А что ты обычно смотришь? — По вторникам я смотрю документалки, — отвечает Второй, и сам удивляется тому, как легко даются эти слова. Обычно он никому не рассказывает о своих привычках. — В основном про авиакатастрофы... — О, я тоже такое смотрю! В последний раз я глянул документалку про рейс, где расследование длилось два года, а расшифровку речевого самописца не могли опубликовать из-за того, что последние слова пилота были... ну, нецензурными. — Я видел этот выпуск, — голос Тэхёна теплеет на градус-другой. — А ты смотрел серию про столкновение двух Боингов на взлётной полосе? Там ошибка диспетчера и густой туман. — Смотрел! А помнишь ту, где у самолёта отказали все три гидравлические системы из-за того, что отвалился хвост, и пилоты посадили его на авиабазу, используя только тягу двигателей? — Рейс 232 United Airlines, — кивает Второй. Что это за непривычное чувство? Будто он нашёл человека, который говорит на одном с ним языке. — Один из пилотов потом говорил, что никогда в жизни так не матерился, как в те полторы минуты. Чонгук смеётся. Второй улыбается в ответ. — А почему ты смотришь документалки только по вторникам? Вопрос Чонгука — простая мина, замаскированная под безобидную беседу. Второй не может раскрыть правду. Но и врать, как это сделал Первый вчера, не хочется. — В другие дни меня интересуют другие вещи, — отвечает он уклончиво, глядя на дорогу. Внутри все шестеро замерли, ожидая его следующей фразы, и Второй добавляет с вызовом: — Это странно? Чонгук, кажется, совсем не замечает этого вызова. — Да нет, — пожимает он плечами. — Это даже прикольно. Ты походу разносторонняя личность, да? — Можно и так сказать. Если бы Чонгук знал, что разговаривает с одним из семерых, которые делят одно тело... Интересно, улыбался бы он так же открыто? Место, где вчера Чонгук оставил свой «Форд Фьюжн», изменилось до неузнаваемости. Ливень, обрушившийся на округ Дирборн не прошёл бесследно: автомобиль стоит под наклоном, его левые колёса увязли в грязи по самые ступицы, а правые приподняты, видимо, потоком воды вымыло грунт из-под них, и машина осела на камни, которые обнажились после того, как сошла вода. Второй выключает двигатель, выходит из «Доджа», ноги сразу же утопают в грязевом месиве по щиколотку. Он идёт к «Форду», дабы оценить масштаб бедствия. Двигатель, судя по всему, не залило: воздухозаборник расположен достаточно высоко, и уровень воды, если судить по отметинам грязи на кузове, не дошёл до критической отметки. Но вот электрика... Второй открывает капот. Клеммы аккумулятора покрыты белым налётом окиси — вода и грязь сделали своё дело. Проводка, идущая к блоку управления двигателем, тоже в подозрительных подтёках. — Ну что там? — Чонгук подходит сзади, заглядывая через плечо Второго. — Всё совсем плохо? — Пока не знаю, — бросает Второй, надевая перчатки, которые предусмотрительно захватил из ящика. — Сначала нужно снять окись с клемм, проверить массу, потом посмотреть, не попала ли вода в блок управления. Он снимает клеммы, зачищает их жёсткой щёткой из ящика, проверяет контакты. — Подержи-ка фонарик, — говорит Второй, протягивая ему налобный фонарик, который так и не надел. — Свети сюда. Чонгук берёт фонарик, включает, и луч света падает на разъём блока управления двигателем. — Влага внутри, — бормочет Второй, рассматривая контакты. — Но не смертельно. Продуть, просушить — и, скорее всего, запустится. Он достаёт из ящика баллончик с сжатым воздухом и продувает разъёмы, потом вытирает их сухой ветошью. Чонгук терпеливо держит фонарик, не жалуясь на то, что рука затекла, не отвлекается на телефон — стоит и светит. — Теперь попробуй завести, — говорит Второй, закрывая капот. Чонгук садится в машину, поворачивает ключ. Стартер крутит бодро, двигатель схватывает... и глохнет. — Бензонасос, — бормочет Второй, наклоняясь к задней части автомобиля. — Слышишь? Не жужжит. Он ложится на мокрую землю, не обращая внимания на грязь, которая немедленно впитывается в футболку и джинсы. Пятый внутри начинает причитать о бактериях, но Второй мысленно затыкает его: сейчас не до стерильности. Из ящика он достаёт набор ключей и отвёртку, откручивает защитный кожух бензобака — работа тонкая, требующая аккуратности, потому что болты проржавели насквозь и срываются при малейшем неверном движении. Чонгук выходит из машины и садится на корточки рядом. — Подержи вот это, — Второй протягивает ему снятый кожух. Чонгук берёт, не брезгуя масляными разводами. Второй добирается до бензонасоса, отсоединяет разъём, проверяет контакты — окись и здесь. Зачищает, подключает напрямую к аккумулятору, чтобы проверить работоспособность. Насос щёлкает, но не жужжит. — Приехали, — цедит Второй, выбираясь из-под машины и отряхиваясь, что бесполезно — грязь въелась в ткань мгновенно. — Насос накрылся. Нужно менять. Чонгук вздыхает. — Насколько это сложно? — Если бы у меня был подъёмник и нормальный свет — час работы, — отвечает Второй, складывая инструменты обратно в ящик. — И насоса у меня с собой нет, он в мастерской лежит. — То есть нужно возвращаться в мастерскую, брать насос и ехать обратно? — Нет, — Второй качает головой, и внутри него Четвёртый довольно мурлычет — сейчас, кажется, прозвучит гениальная идея. —Прицепом поедешь за мной, я загоню твою машину в мастерскую и буду разбирать завтра. Второй достаёт из багажника «Доджа» буксировочный трос. Крепление к «Форду» занимает несколько минут. — Готово, — бросает Второй, поднимаясь и отряхивая колени. Пятый внутри уже прикидывает, в какой последовательности замачивать, стирать и оттирать эти джинсы, чтобы вернуть им подобие приличного вида. — Садись в свою тачку. Будешь за мной на буксире. Руль держи ровно, тормоз не нажимай без крайней необходимости, если я торможу — ты просто катишься по инерции. Окей? — Окей. Обратная дорога занимает вдвое больше времени, чем путь сюда. Второй ведёт машину с предельной осторожностью — слишком многое зависит от его реакции. Резкий рывок — и трос может лопнуть или заставить Чонгука врезаться в зад «Доджа». Поэтому он трогается плавно, тормозит ещё плавнее, проезжает кочки на минимальной скорости, поглядывая в зеркало заднего вида, где «Форд» послушно катится следом. «Додж» заезжает во двор мастерской, Второй паркует его у самых ворот, выходит и отцепляет трос. Чонгук заруливает «Форд» в пустой бокс, который Второй распахивает перед ним — ворота со скрипом отъезжают в сторону, открывая утробу мастерской. — Заглуши и выходи, — командует Второй, и Чонгук подчиняется, выбираясь из машины с видимым облегчением. — Спасибо. Ты меня сегодня дважды спас. — Не зарекайся, — бросает Второй, закрывая ворота и проверяя замок. — До утра может случиться ещё какая-то херня. Чонгук усмехается. — Окей, — говорит он, переступая с ноги на ногу. — Пойду я. Бабушка, наверное, распереживалась. Второй кивает. Чонгук оборачивается на секунду, машет рукой, и Второй, сам не понимая зачем, машет в ответ. Затем заходит в дом. Скидывает кроссовки у порога, стаскивает грязную футболку и джинсы. Пятый внутри вздыхает: — Надо срочно принять ванну. Или хотя бы горячий душ! Второй не спорит. Он закидывает вещи в корзину, идёт в ванную, открывает кран и ждёт, пока вода нагреется. Пар наполняет маленькую комнатку. Тэхён залезает под горячие струи и закрывает глаза. Думать о Чонгуке под душем — плохая идея. Второй знает это, но ничего не может с собой поделать. Воспоминания о сегодняшнем вечере прокручиваются в голове, как зацикленная плёнка: вот Чонгук стоит на пороге, глядя на него; вот он смеётся, рассказывая про просмотренные им документалки; вот его улыбка, широкая, с ямочками на щеках; вот его бёдра в обтягивающих джинсах, которые... Второй поворачивает кран в сторону холодной воды и стоит под ледяными струйками, пока мысли не перестают быть такими странными. Он выключает воду, вытирается, надевает чистые домашние штаны и футболку. Идёт на кухню, ставит чайник, наливает себе кружку кипятка, бросает туда два куска сахара (Пятый мысленно вздыхает, но спорить не решается). Девять часов вечера. Обычно в это время во вторник Второй уже включает телевизор и проводит остаток вечера в тишине. Он допивает чай, моет кружку, убирает её в сушилку. В дверь стучат. На пороге снова стоит Чонгук. В руке — бумажник. — Я вдруг вспомнил, что не заплатил за твою услугу. Сколько я тебе должен? — Деньги мне не нужны. Я ведь тебе наврал о том, что не механик. Так что считай — квиты. — А? Но как же... — И посмотри со мной сегодня документалку, — быстро добавляет Второй, пока никто из шестерых внутри не успел его переубедить. — Тогда сочтёмся. Четвёртый воет от восторга: — ТЫ ПОЗВАЛ ЧОНГУКА НА ДОМАШНЕЕ СВИДАНИЕ?! Второй мысленно рявкает: — НЕ СВИДАНИЕ ЭТО! ЗАКРОЙСЯ, ЧЕТВЁРТЫЙ! Третий паникует: — Ты приглашаешь его в наше личное пространство? Где мы спим, едим, живём?! Пятый взволнован: — В доме не убрано. В гостиной пыль на полках. Где моё средство для протирки поверхностей? Я не успел в пятницу, потому что... Седьмой радуется: — Мы будем смотреть кино вместе? Шестой замечает буднично: — У нас есть попкорн. В шкафу, на верхней полке. Первый молчит. — Ты серьёзно? — переспрашивает Чонгук. — Хочешь, чтобы я посмотрел с тобой документалку? Вместо оплаты? — Да. Ну так что? Чон убирает бумажник в карман и улыбается, отводя взгляд в сторону. — Хорошо. Внутри Второго — короткое замыкание. Шесть голосов, которые только что спорили, паниковали, радовались и возмущались, замолкают одновременно. — Только я бабушке позвоню, — добавляет Чонгук. — Предупрежу, что задержусь. Второй кивает, отступая вглубь прихожей, пропуская Чонгука внутрь. — Проходи. На кухне связь ловит лучше всего.

***

— Что смотрим? — спрашивает Чонгук, завершив разговор с бабушкой. — Серию, где диспетчер уснул на смене, и самолёт проскочил взлётную полосу, — Второй листает меню каналов. — Она в программе сегодня. — О, я давно хотел её посмотреть, — Чонгук устраивается поудобнее, поджимая под себя ногу. — Но всё руки не доходили. — Вот и посмотришь сейчас. Минутку. Второй встаёт с дивана и идёт на кухню за попкорном.

***

Документалка начинается. Диспетчерская вышка аэропорта Лос-Анджелеса, ночная смена, экран радара, на котором две точки — два самолёта — медленно сближаются. Голос за кадром рассказывает о том, как диспетчер, проработавший шестнадцать часов подряд, уснул прямо за пультом, и рейс 123 авиакомпании «Юнайтед» оказался на той же взлётной полосе, где рейс 456 готовился к взлёту. Второй погружается в повествование с головой. Документалки — это единственное, что способно заставить его забыть о внешнем мире, голосах в голове и усталости, которая копится внутри за годы существования в режиме «один день — одна личность». Здесь, в мире авиакатастроф, всё просто: есть причина, есть следствие, есть ошибка человеческого фактора или техническая неисправность. Всё можно проанализировать, разложить по полочкам, понять. В отличие от реальной жизни, где причины и следствия часто не поддаются логике, а ошибки — исправлению. Голос за кадром рассказывает о том, что расследование длилось восемнадцать месяцев, а комиссия установила причину катастрофы — совокупность факторов: усталость диспетчера, неисправность наземного радара, который не показал приближение второго самолёта, и отсутствие стандартной процедуры подтверждения разрешения на взлёт. Час пролетает незаметно. Второй настолько погружён в происходящее на экране, что перестаёт замечать что-либо вокруг. Он не меняет позы, только изредка тянется к миске с попкорном, нащупывая очередную горсть. Чонгук тоже молчит — не задаёт вопросов, не ёрзает, не смотрит в телефон. Фильм близится к финалу. На экране — постаревший выживший пассажир, чьи глаза отражают тень пережитого ужаса. Голова Чонгука падает Тэхёну на плечо. В голове воцаряется звенящая тишина, какой Ким Тэхён не знал с самого детства. Никто не спорит, не паникует, не язвит. Все семеро внутри затаили дыхание, глядя на то, как длинные ресницы Чонгука подрагивают во сне, а его лицо, смягченное светом телевизора, кажется до боли беззащитным. Второй чувствует через футболку жар чужого тела. До него смутно доносятся слова выжившего пассажира: «Знаете, есть вещи, которые делят жизнь на до и после. Эта авиакатастрофа стала для меня тем самым рубежом». Аккуратно, как если бы Чонгук был сделан из хрусталя, Второй перекладывает его голову со своего плеча на мягкий подлокотник дивана. Чонгук не просыпается — тихо вздыхает во сне и сворачивается калачиком, подтягивая колени к груди. Тэхён уходит в спальню. В темноте шкафа он нащупывает самое мягкое шерстяное одеяло. От тепла Чонгук расслабляется, и на его губах застывает тень умиротворенной улыбки. Второй уходит на кухню. — Здравствуйте, госпожа Хван, это Тэхён. Я звоню насчёт Чонгука. — Ох, что-то случилось? — Нет-нет, всё хорошо. Мы смотрели телевизор, и Чонгук заснул на диване. Может, он переночует у меня? — Конечно, пусть остаётся. Спасибо тебе большое за заботу. — Спокойной ночи. — И тебе спокойной ночи. Пусть вам обоим приснится что-нибудь хорошее. Второй вешает трубку. — И что всё это значит, Второй? — спрашивает Первый. Вопрос остаётся без ответа.