7/7

Глубокий сон Чонгука в раннее утро среды прерывается ощущением чужого взгляда. Он не слышит шагов, не чувствует движения воздуха, но его обострённое за годы кочевой жизни подсознание, научившееся различать опасность ещё до того, как она проявит себя, выводит сознание из анабиоза. Такое же чувство у меня было, когда я проснулся в палатке в Серенгети, — вяло шевелится в голове сонного Чонгука. — А надо мной стоял самец павиана и решал, стоит ли меня кусать. Детство, проведённое с родителями-фотографами дикой природы, приучило его к чуткому сну и к самым разным пробуждениям. Он просыпался от того, что носатый тонкотел обнюхивал его волосы; открывал глаза и видел перед собой любопытную морду детёныша гепарда, который забрёл в лагерь, пока взрослые отвлеклись на водопой; чувствовал на своей щеке шершавый язык импалы. Однажды его разбудил слонёнок, который сунул хобот в открытое окно трейлера и принялся обнюхивать его лицо. Пока Чонгук размышляет о павианах, гепардах и прочей живности, что имела наглость вторгаться в его сон, до слуха доносятся тихий вздох, хлопок двери и щелчок замка. Чон открывает глаза, садится, проводит ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и оглядывается. — Тэхён? Никто не отвечает. Чонгук обходит гостиную — пусто. Заглядывает на кухню — там тоже никого, и чайник, которого он касается тыльной стороной ладони, оказывается холодным, как и конфорки плиты. Дверь ванной комнаты открыта. — Тэхён? — повторяет он громче, ответа по-прежнему нет. Тогда Чонгук направляется к входной двери, хватается за ручку, дёргает. Заперто. Чон достаёт телефон и набирает бабушкин номер. — Чонгук-и! — Ба, Тэхён куда-то уехал. Я проснулся — его нет. И дверь заперта. — Наверное, на вызов поехал. Кому-нибудь из соседей могло срочно потребоваться что-то починить. Вот он и умотал, пока ты спал. — Дождусь его тогда. Куда мне деваться. — Вот и славно, — бабушка улыбается, Чонгук слышит это по её голосу. — Скажи-ка мне лучше, как вчера вечер прошёл? За ручки подержались? — Ба! Какие ручки? Мы просто смотрели фильм! — Мда. А я думала, у геев всё развивается быстрее, чем у натуралов. По телевизору показывают — раз, и уже целуются, два — и уже в постель прыгают. А вы, я смотрю, как черепахи. Чонгук теперь не просто краснеет, а готов сквозь землю провалиться. — Откуда ты вообще взяла, что Тэхён гей? Он что, сам говорил? — Ты знаешь, сколько местных красавиц пытались добиться его за эти годы? Уйму! Стряпнёй своей задабривали, подарками заваливали, декольте вываливали, бёдрами виляли, девчули ушлые, что только не придумывали! А он их всех отшил. Даже ни с кем из них не целовался, вот так! — Это не значит, что он гей. Он же с мужчинами не встречался? — Чонгук старается, чтобы вопрос прозвучал как можно более безразлично. Исключительно теоретическое любопытство, да. — Так ты тоже не встречался! И что, не гей, что ли? На это Чонгуку нечего возразить. — Ладно, ба, я дождусь его и домой пойду. Ты там не скучай без меня. — Тему переводишь, негодник? Я, кстати, ближе к вечеру собираюсь к Марте. Соседка моя, живёт через три дома от нас. Она звала к себе в гости — поиграть в «Скрабл». Если хочешь, пойдём вместе! Чонгук представляет себе эту идиллическую картину: он сидит за столом в компании старушек, которые, несомненно, начнут заваливать его вопросами — откуда приехал, где работаешь, есть ли девушка, а если нет, то почему, и, о боже, они же начнут сватать ему своих незамужних дочерей и внучек! — Может быть, в другой раз. Всё, ба, давай. Пока. Он нажимает «отбой», не дожидаясь её ответа, и убирает телефон в карман. Чонгук оглядывается по сторонам, думая, чем бы себя занять до возвращения хозяина. Спать больше не хочется — организм, получив свою порцию отдыха, бодр и готов к деятельности. А вот умыться было бы неплохо. Ванная комната довольно маленькая, но удивительно функциональная: душевая кабина занимает один угол, унитаз — другой, раковина с зеркалом над ней — третий. На полочках, прикреплённых к стене, аккуратными рядами стоят флаконы с шампунями, гелями для душа, какими-то кремами и сыворотками, количество которых Чонгук не ожидал увидеть в доме одинокого механика из захолустья. Взгляд скользит дальше. В стаканчике у раковины стоят две зубные щётки. Одна — обычная, с зелёной ручкой и щетиной средней жёсткости, такие продаются в любом супермаркете по доллару за штуку. Вторая — детская. Короткая, с толстой ручкой, на которой нарисован улыбающийся медвежонок в синем комбинезоне. Щетина на этой щётке мягкая, разноцветная — синяя, красная, жёлтая. Рядом со щётками — два тюбика зубной пасты. Одна — обычная, мятная. Другая — со вкусом клубники. Чонгук смотрит на эту картину и чувствует, как где-то в голове заедает шестерёнка. У Тэхёна есть ребёнок? Он тут же отбрасывает эту мысль. Бабушка непременно рассказала бы ему, ляпнув что-нибудь вроде «он хороший отец, между прочим», или «бедный малыш растёт без матери», или ещё что-нибудь в этом духе. Может, племянник? — Чонгук перебирает варианты, любопытство разгорается всё сильнее. — Или сын кого-то из друзей, который иногда остаётся у него? Он отводит взгляд от щёток, понимая, что так и не нашёл ответа, и умывает лицо холодной водой из-под крана. Потом выдавливает на палец немного мятной пасты и чистит зубы. Альтернатива — ходить с несвежим дыханием до возвращения Тэхёна — не кажется ему привлекательной. Сполоснув рот и вытерев лицо краем чистого полотенца, которое висит на крючке у двери, Чонгук выходит из ванной и замечает, что дверь в спальню приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь, если, конечно, у тебя хватит наглости этим воспользоваться. У Чонгука, как выясняется, наглости хватает. Я же не делаю ничего плохого, — убеждает он себя, подходя к двери и осторожно, стараясь не скрипеть половицами, заглядывая в щель. — Просто смотрю. Любопытно же, как живёт человек, который меня запер в своём доме. Он толкает дверь, она открывается шире, и Чонгук входит внутрь. Стены здесь выкрашены в нейтральные тона — тот же персиковый, что и в гостиной, только на полтона светлее. Постельное бельё — однотонное, серое, без рисунков и узоров, заправлено так, что простыня не топорщится, а подушка лежит строго по центру. На полу — ковёр с коротким ворсом, серый в мелкую клетку, который, судя по тому, как примяты ворсинки у кровати, часто выбивают и чистят. В углу — небольшой письменный стол с лампой и стулом. У противоположной стены — тёмно-коричневый шкаф с матовыми дверцами. И поверх шкафа — большой плюшевый медведь с блёклой красной ленточкой на шее. Вопрос о возможном ребёнке Тэхёна, который ненадолго отступил в ванной, возвращается снова. Если присмотреться, мягкая игрушка выглядит потрёпанной и залюбленной. Он вспоминает слова бабушки: «Детдомовский он. Старик Харрис — царствие ему небесное, хороший был человек — усыновил его, когда Тэхёну лет двенадцать было». Может, Тэхён просто не выбросил медведя, когда вырос. Как многие люди не выбрасывают старые вещи, которые напоминают им о чём-то важном. Но тогда почему игрушка лежит поверх шкафа, а не в коробке в кладовке? Тэхён играет в них сам? Эта мысль кажется Чонгуку одновременно нелепой и трогательной. Если так, то это даже забавно. Значит, внутренний ребёнок Тэхёна ещё жив. Не исчез под натиском взрослой жизни. Хотя Тэхён, судя по тому, что Чонгук успел увидеть за последние два дня, совсем не похож на того, кто стал бы играться с игрушками. Чон выходит из спальни, притворив за собой дверь, идёт в гостиную, садится на диван, поджимая под себя ноги, обхватывает колени руками. И думает. Знакомство на шоссе в понедельник: Тэхён останавливается, хотя мог бы проехать мимо. Предупреждает о шторме. Везёт меня к бабушке. Но на мой вопрос, разбирается ли он в двигателях, отвечает: «Не умею». Лжёт. Зачем? Спасает, но отказывается помочь тем единственным способом, который был бы самым логичным? Затем — вчера, во вторник: Тэхён соглашается ехать чинить машину. Лезет в грязь, не жалея себя. Предлагает посмотреть документалку вместо оплаты. Опять же зачем? Тэхён мог бы починить «Форд» на месте за пятнадцать минут. Вместо этого он привёз машину в мастерскую и пригласил смотреть кино, отказавшись от денег. Это похоже на… ухаживание? Чонгук краснеет, утыкаясь лицом в колени. Вряд ли. Тэхён же ничего не сделал вчера! Если бы я ему нравился, он бы воспользовался шансом, разве нет? Чон думает о том, как бы он отреагировал, если бы Тэхён вообще попытался что-либо сделать. Например, положил бы руку на его колено. Или обнял бы за плечи. Я бы, наверное, не был против, — признаётся он себе. — Ну а что? Тэхён внешне привлекательный. Это отрицать нет смысла. А помимо внешности… Чонгук мало что знает о Тэхёне. Тэхён — механик-сирота, которого усыновил старик Харрис. У него переменчивое поведение в разные дни недели. Он смотрит документалки про авиакатастрофы по вторникам. А что он делает в остальные дни? Что любит? Чего боится? О чём мечтает? Почему врёт? И эта детская зубная щётка и плюшевый медведь всё ещё не дают ему покоя! Вариантов много, и ни один из них не подтверждён. Какая ирония! Я искал того, с кем не будет скучно. Кто будет не таким, как все эти скучные парни из Сиэтла. Кто сможет меня удивить. Заинтересовать. И, похоже, нашёл в этом захолустье. Он мотает головой. Нелепица какая-то! Тэхён мне не нравится. Прошло всего два дня. Какая симпатия вообще может возникнуть за два дня? А с другой стороны, на кино почему согласился? И сейчас голову себе забиваю мыслями о нём? И вчера, когда он открыл дверь без футболки… Чонгук вскакивает с дивана и смотрит на часы, которые висят на стене в гостиной. Девять тридцать. Тэхёна всё нет. Желудок урчит, требуя пищи. Нужно что-то съесть, — решает Чонгук, направляясь на кухню. — Тэхён, надеюсь, не будет против. Он открывает холодильник. Продукты разложены по контейнерам, на каждом контейнере — маркером написано содержимое. «Суп куриный», «Рис отварной», «Овощи на пару». Помимо контейнеров есть лоток яиц, пакет с нарезанными ломтиками хлеба, бутылка молока и баночки с неизвестным содержимым. Чонгук готовит для себя завтрак… и для Тэхёна тоже. Выбор падает на яичницу-глазунью и гренки с сахаром. Чонгук — сладкоежка, эту свою слабость он старается держать в узде, компенсируя лишние калории изнурительными пробежками и походами в спортзал. Если я сегодня съем гренки с яичницей, — рассуждает Чон, — то вечером обязательно устрою пробежку. Заодно осмотрюсь в здешней местности. Мысль о физической активности, которая сожжёт лишние калории и разгонит кровь, действует на него успокаивающе, позволяя наслаждаться процессом готовки без чувства вины.

***

Когда всё готово, Чонгук садится ждать возвращения Тэхёна. Он чувствует смущение. То ли ему неловко оттого, что он пользовался чужой кухней без спроса — рылся в холодильнике, открывал шкафы, брал продукты, которые не покупал. То ли ему тревожно от мысли о том, понравится ли Тэхёну его готовка. Что я вообще о себе думаю? — спрашивает он себя. — Кто я такой, чтобы готовить для него завтрак? Мы знакомы всего два дня. Он мне не друг, не родственник, даже не… Тут мысли обрываются, и Чонгук предпочитает не додумывать, потому что ответ, который вертится на языке, слишком смущает его. С улицы доносятся звуки подъезжающей машины. Чонгук вскакивает с дивана. — Доброе утро! — выпаливает он, когда Тэхён открывает дверь. Ким вздрагивает всем телом и отшатывается назад, вжимаясь спиной в дверь. — Извини, я напугал тебя? — спрашивает Чон, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Просто я услышал, как машина подъехала… — Да, напугал, — Чонгук замечает, как адамово яблоко Тэхёна дёргается, когда он сглатывает. — Если честно, я чуть не… Он внезапно осекается, поворачивая голову в сторону кухни. И живот Тэхёна издаёт громкий, протяжный звук, который в тишине утра кажется оглушительным. Чонгук давит улыбку. Значит, не зря старался. — Я, когда проснулся, заметил, что тебя нет дома, — объясняет он. — И дверь была закрыта. Чайник холодный. Я подумал, что ты уехал по работе и даже не позавтракал. Так что я… э-э… приготовил тебе завтрак. Из того, что нашёл в холодильнике. Чонгук замолкает, перебирая пальцами край футболки, и добавляет: — Надеюсь, ты не против, что я шарился. Хотя это некрасиво, я знаю, и вообще — кто я такой, чтобы рыться в твоих продуктах… Но я просто подумал, что ты проголодаешься, когда вернёшься. Тэхён, глядя на него, не говорит ни слова, и это молчание кажется Чонгуку тяжёлым, как мокрое одеяло. — Спасибо. Я сейчас, руки только помою. Он уходит в ванную, и Чонгук выдыхает. Пронесло.

***

— Прямо как у мамы, — тихонько шепчет Тэхён. За эти годы Чон повидал много чего: львов, пожирающих антилоп; беременную самку гепарда, которая не смогла родить и умерла в судорогах у него на глазах. Чонгук думал, что его уже ничем не прошибить, что он видел всё, что может предложить жизнь в плане боли и страдания. Но взрослый мужчина, который плачет над гренками, — это что-то новое. Взгляд Тэхёна, который секунду назад был просто взглядом уставшего человека, вернувшегося с работы, становится потерянным. Тэхён торопливо вытирает слёзы тыльной стороной ладони, будто ему стыдно за эту секундную слабость, и произносит: — Извини. Всё очень вкусно. Просто напомнило… еду, которую готовила моя мама. Не бери в голову. «Его отец зарезал жену — мать Тэхёна. Прямо при нём. Пьяный был. И сам из окна выпал. Тэхён всё это видел. И убийство, и падение. Бедный ребёнок… После такого разве будешь нормальным? Кажется, ему лет десять было на тот момент». Чонгук уверен, что Тэхёну будет неприятно, если он заведёт разговор об этом. Поэтому он молчит и ест свой завтрак, делая вид, что ничего не случилось. Когда тарелки почти пусты, а чайник, который Чонгук поставил, как только Тэхён вернулся, вскипает, он решается нарушить молчание. — А что ещё твоя мама тебе готовила? Что тебе нравилось есть? Чон сам не до конца понимает, зачем спрашивает. Любопытство? Желание поддержать разговор? — Кимчи-чон и острый ттокпокки с сыром. Она твердила, что я слишком худой и мне нужно больше калорий. Чонгук улыбается, представив маленького Тэхёна — худого, большеглазого, с торчащими ушами, — который сидит за столом и уплетает острые рисовые палочки, пока мама смотрит на него с умилением и беспокойством. — Моя мама тоже так говорила, — признаётся Чонгук. — «Ты как щепка, Чонгук-и, где ты берёшь энергию, чтобы бегать целыми днями?» Тэхён не отвечает, а Чонгук испытывает неожиданный порыв приготовить для него что-то, что напомнило бы ему о тех временах, когда он был маленьким и счастливым, когда мир ещё не развалился на части у него на глазах. Чон не хочет думать о том, чем обоснован этот порыв. Я просто хочу помочь. Тэхён одинок. У него никого нет. Даже опекун умер. И судя по контейнерам в холодильнике, он не то чтобы умеет готовить разнообразно. Всё однотипное, американское, явно не корейское. Думаю, Тэхён не умеет готовить то, что любил в детстве, потому что некому было научить его. Мама умерла, когда он был ребёнком, а старик Харрис, как бы хорошо к нему ни относился, не знал этих рецептов. Чонгук знает, каково это — скучать по родителям. Он скучает по ним все эти годы, когда они уезжают в очередную экспедицию, оставляя его одного в Сиэтле. Он скучает по маминому смеху, по папиным рассказам о львах и слонах, по вечерам, когда они втроём сидели у костра и смотрели на звёзды, не думая о завтрашнем дне. Но его родители живы. Они звонят ему по видеосвязи из своих палаток и трейлеров. Они присылают фотографии леопардов и носорогов. Они вернутся когда-нибудь — не навсегда, но хотя бы на месяц, на неделю, на пару дней, — и он сможет обнять их, почувствовать их запах, услышать их голоса не через динамик телефона, а вживую. А Тэхён… совершенно один.

***

Домой Чонгук возвращается с чувством, которое трудно описать иначе как лёгкое помешательство. Бабушка встречает его на пороге и смотрит на внука с выражением, которое Чонгук выучил наизусть ещё в детстве: смесь любопытства, ехидства и непоколебимой уверенности в том, что она знает о его жизни больше, чем он сам. — Долго же тебя не было, Чонгук-а! Что вы там делали, а? — Ничего мы не делали! Он согласился починить мою машину бесплатно, я приготовил ему завтрак в благодарность. Всё. — Как интересно… И? Понравилось ему? Съел всё? Хвалил? — Он сказал, что мои гренки напомнили ему еду, которую готовила его мама. И чуть не заплакал. Вернее, заплакал. Немного. — Бедный мальчик. Он, наверное, очень соскучился по домашней еде. Чонгук сглатывает. — Я хочу приготовить для него кимчи-чон. — Правильно. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И неважно, гей ты или натурал. Хочешь завоевать мужчину — накорми его. И не один раз, а регулярно. Чтобы он привык к твоей еде. Чтобы без неё уже не мог. — Ба! — лицо Чонгука заливается краской. — Я не собираюсь его завоёвывать! — Ну-ну, — бабушка идёт к холодильнику, открывает дверцу, начинает выкладывать продукты на столешницу. — Иди сюда. Буду учить тебя готовить кимчи-чон. Только смотри у меня — не подожги кухню!

***

Мысль о том, что Тэхён откажет другим клиентам, которые придут в мастерскую, — ради того, чтобы чинить его «Форд», — мелькает в голове, вызывая смущение, которое Чонгук предпочитает не анализировать. Подумать только, кто-то, кому нужна помощь, может уйти несолоно хлебавши, потому что Тэхён решил сначала разобраться с его машиной! Дверь открывается после третьего стука. Тэхён стоит на пороге — в домашней футболке и штанах. Лицо его, освещённое тусклым светом лампы на крыльце, выглядит уставшим — тени залегают под глазами, складка между бровей кажется глубже, чем утром. В глазах, когда он видит Чонгука, читается удивление. — Привет ещё раз, — выдавливает Чонгук, переступая с ноги на ногу. Он мнётся, не зная, с чего начать, как объяснить своё появление так, чтобы это не выглядело слишком странно. Слова путаются, спотыкаются друг о друга, и Чонгук, который обычно не испытывает проблем с коммуникацией, чувствует себя школьником, вызванным к доске и забывшим всё, что учил всю ночь. — Я… в общем, я приготовил это для тебя. В знак благодарности. Ну, за машину, за то, что починил так быстро. И за вчерашний вечер тоже. И за… В общем, вот. Тёплый ещё. Надеюсь, тебе понравится. — Раз такое дело… может, поужинаем вместе? Чонгуку кажется — или у него уже разыгралось воображение от переизбытка эмоций? — что щёки Тэхёна покраснели. Или это просто блики закатного солнца, падающего на лицо Тэхёна через открытую дверь, создают иллюзию румянца? — Хорошо.

***

Кимчи-чон исчезает с тарелок удивительно быстро. Тэхён, как выясняется, обладает здоровым, по-детски искренним аппетитом. Чонгук ловит себя на мысли, что наблюдать за тем, с каким удовольствием другой человек ест приготовленную тобой еду, — это странное, ни на что не похожее удовольствие. После ужина Тэхён молча встаёт, собирает посуду и уносит её к раковине. Чонгук не может отвести взгляд. Его глаза медленно скользят по широкому разлету плеч, по острым линиям лопаток, угадывающимся под тонкой тканью, и спускаются к талии, где футболка собирается в мягкие складки. В горле пересыхает, и Чонгуку приходится приложить почти физическое усилие, чтобы заставить себя отвернуться. Шум воды затихает. Тэхён неторопливо вытирает руки полотенцем и поворачивается, мягко ломая повисшую тишину: — Не хочешь посидеть на крыльце? Поглядеть на звёзды? Чонгук удивлённо приподнимает брови, и в груди сладко замирает сердце. — Давай. Тэхён исчезает в коридоре и возвращается спустя минуту с пушистым пледом и объёмным кардиганом, который накидывает поверх футболки. Они выходят на крыльцо. Тэхён расстилает плед на деревянном настиле, расправляет складки, подгибает уголки, чтобы плед не съезжал. Затем исчезает в доме на несколько секунд — Чонгук слышит щелчки выключателей, один за другим, и крыльцо погружается в темноту. Тэхён возвращается, садится на плед, жестом приглашая Чонгука последовать его примеру. Какое-то время они просто молчат. Небо над ними распахнулось во всю свою глубину — чёрное, бархатное, усыпанное тысячами светящихся точек. Сегодня новолуние, звёзды видны так хорошо, как Чонгук не видел их, наверное, с тех пор, как уехал из Сиэтла, где небо всегда затянуто смогом и городским свечением. — Я починил твой «Форд». Можешь завтра забрать, — негромко произносит Тэхён. — И спасибо за ужин. Было очень вкусно. — Не за что, — Чонгук улыбается в темноту. — И тебе спасибо... за машину. В густой траве, перебивая друг друга, стрекочут сверчки. — Можно я задам тебе вопрос? — Тэхён поворачивает голову. Чонгук пытается уловить силуэт его лица, вглядываясь в мягкий полумрак. — Конечно. — Почему ты сегодня приготовил для меня завтрак и ужин? Есть какая-то особая причина? Или ты хотел отблагодарить так за бесплатную починку «Форда»? Чонгук тихонько усмехается. Эту улыбку не разглядеть, но он надеется, что тепло, окрасившее его голос, скажет всё за него. — А ты не любишь ходить вокруг да около, я смотрю. — Просто я не люблю неопределённостей, — отвечает Тэхён тихо. — Понятно. Отвечая на твой вопрос… я и сам толком не знаю. Честно скажу: твоё предложение отплатить просмотром кино меня сначала смутило. И завтрак я готовил, наверное, из благодарности… а вот ужин… Уже не уверен, зачем, — едва слышно заканчивает Чон. — Это, наверное, глупо и странно? — Не мне об этом судить. От этого ответа по коже пробегают мурашки, оставляя после себя ещё больше мучительного непонимания. Прохладный ночной ветер бесцеремонно забирается под футболку. Чонгук невольно ёжится, прижимая локти к бокам в попытке согреться. Тэхён замечает это мгновенно. Он снимает с себя тёплый кардиган и накидывает его на плечи Чонгука. — Спасибо... — Пожалуйста. Здесь потрясающее небо, — Тэхён запрокидывает голову, подставляя лицо звёздному свету. — Ни единого облака. Идеальная ночь. Он поднимает руку, увлекая за собой взгляд Чонгука, и начинает медленно чертить в воздухе невидимые линии, соединяя яркие точки. — Вон там, видишь? Это Орион. Его проще всего узнать по поясу — три идеальные звезды в ряд. Чонгук вглядывается туда, куда показывает Тэхён, и внезапно — о, чудо! — действительно видит три звезды, выстроившиеся в аккуратную линию, и четыре звезды по углам, образующие фигуру, похожую на песочные часы. — Ух ты! В городе звёзд почти не видно. — Дедушка Харрис говорил, что, когда смотришь на созвездия, понимаешь, насколько ты маленький, — продолжает Тэхён, голос его звучит теплее, будто воспоминания о старике согревают его изнутри. — И это помогает не принимать всё слишком близко к сердцу. Потому что все наши проблемы — они вот такие, — он показывает щепотку, — а Вселенная — вон какая. Чонгук слушает, затаив дыхание. Тэхён рассказывает о старике Харрисе — о том, как тот забрал его из детдома, как учил обращаться с инструментами, как никогда не лез в душу с расспросами, но всегда был рядом, когда Тэхёну было трудно. О том, что Харрис стал ему практически родным дедушкой — единственным человеком, которого Тэхён мог назвать семьёй после смерти матери. — А что насчёт… отца? — Отец… умер в тот же день, что и мама. Он тогда пришёл пьяным. У них с матерью началась ссора. Тэхён замолкает. Чонгук не дышит. — Он зарезал её прямо у меня на глазах. А потом хотел убить меня. Но… оступился и выпал из окна. Разбился. Я не скорблю по нему, если ты об этом. — Мне так жаль… — глаза начинает болезненно щипать от подступивших слёз. — Прости, что заставил это вспомнить... Тэхён качает головой. — Всё в порядке. Это ведь было давно. — Наверное… это сильно повлияло на тебя? — тихо спрашивает Чонгук, всматриваясь в его профиль. Тэхён поворачивается к нему. Смотрит. Прямо в глаза. И в темноте, под звёздами, когда вокруг ни души и только сверчки стрекочут где-то в траве, Чонгук видит его лицо. — Ты не представляешь, как. Дорожки слёз стремительно орошают его щёки — Чонгук видит, как они блестят в звёздном свете, когда скатываются по скулам к подбородку, — но Тэхён сам этого не замечает. Ладонь Чона ложится на чужую щёку, большой палец проводит по влажной коже, стирая слезу. Тэхён вздрагивает от этого прикосновения и доверчиво льнёт к чужой ладони, прикрывая глаза. Чонгук не знает, что сказать. Да и Тэхёну, он чувствует, слова утешения сейчас не нужны. Вся эта таинственность и глубина чужой боли неумолимо притягивают к себе. Чон наконец перестает противиться этому зову. — Ты завтра свободен? Я хочу выйти на пробежку утром. Покажешь мне окрестности? Тэхён открывает глаза. Отражённый в его зрачках звёздный свет кажется Чонгуку самым красивым зрелищем на земле. Сердце пускается вскачь, когда Чон слышит ласковое: — Покажу.