7/7

— Он зарезал её прямо у меня на глазах. А потом хотел убить меня. Но… оступился и выпал из окна. Разбился. Я не скорблю по нему, если ты об этом. — Мне так жаль… Прости, что заставил это вспомнить... — Всё в порядке. Это ведь было давно. Кто бы мог подумать, что именно тот, кто призван оберегать хрупкую детскую жизнь от жестокости этого мира, однажды сам возьмет в руки кухонный нож и занесет его над головой собственного сына? Третий прожил с этим знанием почти два десятилетия. Отец хотел его убить. И это не было слепой вспышкой алкогольного безумия, когда разум мутнеет и человек перестает отдавать себе отчет в происходящем — хотя даже это не послужило бы оправданием. В отцовском взгляде, который Тэхён запомнил на всю оставшуюся жизнь, сквозило леденящее понимание: «Ты свидетель. Ты всё видел. А значит, ты тоже должен умереть». Третий отрешенно смотрит в бескрайнее звездное небо над головой, однако перед глазами разворачивается иная картина: холодный блеск лезвия в отцовской руке; мама, неподвижно лежащая на полу; его собственные пальцы, судорожно вцепившиеся в синий пластмассовый грузовик с отвалившейся дверцей. В то мгновение, когда нож занесся над его головой, десятилетний Тэхён попросту разбился на части. На семь глухих, обособленных осколков, каждый из которых обрел собственную жизнь и свой способ справляться с болью. Первый помнит всё до мельчайших деталей и никогда не позволяет себе плакать. Второй злится за всех остальных, аккумулируя в себе общую обиду. Третий соткался из паранойи и теперь остерегается всего мира. Четвёртый отчаянно ищет красоту там, где от неё не осталось и следа. Пятый заботится о физической оболочке, словно тело — единственное, что ещё можно спасти. Шестой виртуозно чинит любые сломанные вещи, кроме себя самого. Седьмой так и остался тем испуганным десятилетним мальчиком, замершим в луже чужой крови. — Наверное… это сильно повлияло на тебя? Да, Чонгук. Ким Тэхён — не более чем поломанная, разбитая игрушка. — Ты не представляешь, как. Сломанную игрушку невозможно починить, вернув ей прежний первозданный вид. Её можно лишь бережно склеить по швам, укрепить осколки, перемотать грубой изолентой и спрятать подальше в шкаф, делая вид, что всё в порядке. Ежедневно притворяться нормальным, пока внутри тебя теснится целая толпа отдельных личностей, которые без умолку спорят, критикуют, паникуют и порой доводят разум до полного исступления. Отец отнял у меня не только мать. Он лишил меня самого главного — права на ментальную целостность. Можно ли надеяться, что кто-то в этом мире способен понять и принять меня таким? Разумеется, нет. Третий ощутимо вздрагивает, когда тёплая ладонь касается его щеки, стирая влажную дорожку. Слёзы? Первый рефлекс — отшатнуться. Вскочить на ноги, сделать шаг назад, а лучше два или три. Спрятаться за дверью, за любой осязаемой преградой, которая надежно отделит его от чужих глаз, от непрошеных вопросов и от неизменного, жалящего: «Что с тобой не так?» Этот вопрос Третий слышал слишком часто. От воспитателей в детском доме. От любопытных соседей. От девушек, которые поначалу приходили знакомиться, а потом поспешно уходили, разочарованно шепчась на крыльце: «Чудак какой-то. Пошли отсюда». «Что с тобой не так, Ким Тэхён?» «Ты что, псих?» Третий научился уходить первым, чтобы не слышать, как закрываются двери за теми, кто уходит от него. Ведь если никого не подпускать к себе на расстояние вытянутой руки, никто не разглядит шрамы и не спросит, почему ты сломан. Но касания Чонгука так нежны. Пальцы Чона скользят по скуле с такой трепетной осторожностью, словно перед ним не взрослый мужчина, а старый плюшевый медведь Седьмого, что сиротливо лежит поверх шкафа в спальне — потрепанный временем и бесконечно ценный. Интересно, Чонгук заметил его? А детскую зубную щетку Седьмого? Наверняка. Утром Третий так спешил на вызов, что совсем забыл спрятать их подальше от посторонних глаз. Но сейчас всё это теряет всякий смысл. Третий прикрывает веки. Вся окружающая реальность блекнет, сужаясь до одного-единственного чувства — осязания. Тепло чужой ладони. Лёгкое касание подушечек пальцев к коже. Третий совершает то, чего не позволял себе никогда в жизни. Он покорно наклоняет голову и доверчиво прижимается щекой к ладони Чонгука, отдавая остатки своего контроля. — Ты завтра свободен? — тихо спрашивает Чон. — Я хочу выйти на пробежку утром. Покажешь мне окрестности? Третий открывает глаза. Большие глаза с длинными ресницами смотрят в ответ без осуждения. Иссиня-чёрные пряди волос ласково перебирает ночной ветер. Чонгук похож на тёплое море, — завороженно думает Третий. — Сначала ты настороженно ступаешь на зыбкий песок побережья. Затем мягкая волна накрывает твои ступни, поднимается к лодыжкам, целует колени... И вот ты уже обнаруживаешь себя погруженным по самую макушку. Тёплые воды послушно смыкаются над твоей головой, а ты даже не успел осознать, в какой момент зашел так глубоко. Третий никогда не был романтиком. В отличие от Четвёртого, способного слагать восторженные оды красивым закатам, Третий смотрит на мир сквозь призму потенциальных угроз. Для него красота — это не то, чем можно любоваться. Красота — это маскировка. Ловушка. Приманка. Но Чонгук... Я не могу ему отказать. Если Чонгук будет смотреть на него вот так — открыто, доверчиво, без тени страха или отвращения, Третий не сможет отказать ему ни в чём. Ни в завтрашней пробежке. Ни в том, чтобы провести вместе ещё один вечер. Ни в том, чтобы рассказать о себе то, о чём он не рассказывал никому. — Покажу. Губы Чонгука тут же расплываются в искренней улыбке. А Третьему становится невыносимо трудно дышать. Четвёртый ехидно усмехается: — Что, Третий, дыхание сперло? Не волнуйся, я позабочусь о Чонгуке! — Только попробуй что-нибудь выкинуть, Четвёртый, — цедит Второй. — Если ты напугаешь его своими эксцентричными выходками... — И вовсе я не напугаю! — обиженно бурчит Четвёртый в ответ. — Я буду самым нежным и деликатным существом на планете. — Будто ты умеешь быть деликатным, — ворчит Пятый. — Лезешь обниматься ко всем подряд! И цепляешь чужие микробы! — Я же не целоваться с ними лезу, не утрируй! — Прекратите этот балаган, — властно вмешивается Первый, в ментальном пространстве мгновенно воцаряется тишина. Третий ловит себя на мысли о том, что не хочет, чтобы среда заканчивалась. Сегодня он хочет, чтобы ночь длилась вечно. Или хотя бы достаточно долго для того, чтобы он успел запомнить каждую секунду этого странного, пугающего и одновременно манящего чувства.

***

Четвёртый открывает глаза задолго до того, как первые робкие лучи солнца успевают окрасить предрассветное небо в нежные, молочно-кремовые тона. Пока остальные шестеро мирно дремлют в потаенных закоулках общего сознания, он легко соскакивает с кровати, подходит к окну и раздвигает тяжелые занавески. Хлынувший в комнату утренний свет заливает пространство золотом. На небосводе — ни единого облачка. За окном наперебой щебечут птицы, Четвёртый, блаженно зажмурившись, думает о том, что всё это великолепие создано природой исключительно для него. Для его персонального дня, когда он может выбраться наружу и лишний раз убедиться в том, что истинная красота существует. Даже если ты вынужден смотреть на нее глазами человека, некогда безжалостно разбитого на семь осколков. Выбор гардероба очевиден: белая хлопковая футболка и ярко-красные шорты. Сегодняшний хозяин тела не намерен прятаться в серых безликих тенях! Ну и, разумеется, финальный штрих — белоснежные кроссовки, которые Пятый каждую пятницу с маниакальным упорством драит до блеска. Четвёртый смотрится в зеркало, висящее в прихожей, и довольно улыбается своему отражению: плечи расправлены, взгляд живой, в уголках губ затаилась лукавая ухмылка, готовая в любой момент превратиться в широкую улыбку. Он выходит на крыльцо, приятно щурясь от яркого солнца, и первым же делом вешает на дверь мастерской табличку: «Закрыто». Остальные шестеро внутри него ещё не проснулись — или, что бывает гораздо чаще, просто притворяются спящими. Второй считает поведение Четвёртого «больным оптимизмом», Третий — «опасной беспечностью», Пятый — «безответственным отношением к ресурсам организма». Но Четвёртому плевать. — Солнышко так ярко светит… — сонно шебуршит в мыслях Седьмой. — А то как же! — Четвёртый мысленно улыбается, обращаясь к самому маленькому и хрупкому обитателю их сознания. — И совсем не жарко! Идеальная погода для прогулки. Сейчас мы и Чонгука увидим. Ты ведь соскучился по нему? Седьмой застенчиво молчит несколько секунд. Четвёртый отчетливо представляет, как мальчик внутри смущенно теребит край своей воображаемой футболки, испуганно отводит взгляд и переминается с ноги на ногу. — А ты? — робко шепчет он в ответ. Вопрос, заданный с такой детской непосредственностью, вызывает у Четвёртого смех. — Конечно соскучился! Он же такой милый, как сладенький крольчонок. Так бы и пожамкал его мягкие, сочные... — Четвёртый, — тяжело и веско раздается голос Первого, — не при Седьмом. Четвёртый весело усмехается, качая головой. Первый, как обычно, на страже приличий, морали и хрупкой нормальности, которую их разношерстная компания с таким трудом удерживает изо дня в день. — Я имел в виду его щечки, Первый! Исключительно щечки, честное слово. — Бля, ещё даже восьми нет, а мы уже на ногах, — чертыхается Второй хриплым, заспанным голосом. — Пиздец, Четвёртый, вот ты ганд... — ВТОРОЙ! — предупреждающе рявкает Первый, обрывая его на полуслове. — Да чё сразу «Второй»-то? — огрызается тот, но тут же осекается, смекнув, что Седьмой уже проснулся и находится здесь, впитывая каждое грубое слово как губка. — Ладно, сорян. Четвёртый улыбается. Вот так они и живут годами: Второй перманентно бесится на весь мир, Третий паникует от каждой тени, Пятый суетится над здоровьем, Первый осаживает их внутренние бунты, Шестой хранит философское молчание, Седьмой смотрит на всё это и учится, а он сам, Четвёртый, служит клеем, который скрепляет их разрозненный, поломанный коллектив в единое целое. И пускай для этого порой приходится доводить остальных до белого каления. Плевать, что его бурный оптимизм кажется им неуместным, а жизнерадостность — оскорбительной на фоне их глубоких общих травм. Ведь когда Второй психует, Третий обреченно закатывает глаза, а Пятый в панике всплескивает руками — именно в эти секунды они парадоксальным образом становятся настоящей, сплоченной семьей. Если их можно так назвать... Погруженный в эти мысли, Четвёртый добирается до дома старушки Хван. Стоило ему подойти, как дверь со скрипом отворяется. На пороге показывается Чонгук. Четвёртый безоговорочно сметает на периферию сознания все посторонние мысли, фокусируя своё внимание исключительно на нём. Чонгук сегодня выглядит потрясающе. На нем свободные чёрные шорты, открывающие взору рельефные бедра; черная облегающая футболка с круглым вырезом, которая выгодно подчеркивает разворот широких плеч и узкую талию, и белоснежные кроссовки, зеркально сверкающие в лучах утреннего солнца. Волосы зачесаны назад, полностью открывая высокий лоб и большие, сияющие глаза, в которых сейчас отражается лазурное небо. Наш крольчонок при полном параде, до чего же мило, — с нежностью думает Четвёртый. — Привет, — с ходу произносит Тэхён, одаривая его улыбкой. Чонгук на секунду тушуется. Четвёртый с упоением замечает, как его щёки стремительно заливает густая краска смущения. Розовый румянец тепло растекается по скулам, достигая кончиков ушей. Спустя мгновение Чон берет себя в руки. — Привет. Неудивительно, что Первый, Второй и Третий запали на него, — проносится в голове Четвёртого. — Лично я этого кролю приметил ещё в понедельник. И только сегодня наконец дорвался до него! — Ну что, побежали, Чонгук-и? Чонгук, услышав это обращение, смущается ещё сильнее. — Окей. Побежали, Тэхён-и.

***

Чонгук сразу задает быстрый темп, Четвёртый без видимых усилий подстраивается под его бег, ловя чистый кайф от того, как ветер обдувает разгоряченное лицо. Вдоль главной улочки Делл-Рапидс ровной линией выстроились немногочисленные одноэтажные здания. На бегу Четвёртый увлеченно указывает рукой на деревянные вывески. — Смотри, вон там — бакалейная лавка миссис Томпсон. А прямо напротив — почтовое отделение. Там заправляет миссис Гарсия, но она сейчас в заслуженном отпуске, уехала нянчиться с внуками к дочери в солнечную Калифорнию. А вон то кирпичное здание — наша школа, там есть спортзал, библиотека и всё такое. Чонгук слушает его с интересом, изредка задавая короткие уточняющие вопросы — расспрашивает про устройство школы, про ассортимент магазина и про то, далеко ли отсюда до ближайшей окружной больницы. Четвёртый отвечает охотно, чувствуя себя гидом по собственной, такой маленькой, но такой уютной вселенной. По пути им встречаются редкие прохожие: старушка, которая при виде них тепло улыбается совершенно беззубым ртом и приветливо машет сморщенной рукой («Это миссис Дейли, ей девяносто два, и она до сих пор ходит сама, без помощи»); фермер на старом красном пикапе, который притормаживает, чтобы кивнуть им («Мистер Клинтон. Добрейшая душа, но тот еще алкоголик!»); мальчуган лет десяти, яростно крутящий педали на видавшем виды велосипеде («Сынок Мартинесов, младший. Старшие в городе учатся»). — Жителей здесь не так уж и много, — замечает Чонгук, когда они плавно сворачивают с залитой солнцем главной улицы на тенистую, прохладную аллею, ведущую к небольшому старому парку с обветшалыми деревянными скамейками. — Ага, — без тени грусти подтверждает Четвёртый. — Молодежь всеми силами рвётся в большие города. Там перспективы, работа интереснее, люди современные, ритм жизни другой. Здесь остаются разве что те, кому банально некуда ехать, или те, кто по какой-то личной причине просто не хочет покидать насиженное место. — А что насчёт тебя? — Чонгук задает этот вопрос как бы между прочим, нарочито смотря себе под ноги. Они добегают до парка. Четвёртый постепенно замедляет размашистый шаг, переходя на легкую ходьбу, а затем и вовсе останавливается возле старой, некогда покрашенной в ярко-зеленый цвет скамейки. Чонгук делает то же самое — утирает выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони и первым опускается на скамейку, вытягивая длинные ноги в сверкающих кроссовках. — Причин остаться на самом деле много, — Четвёртый садится рядом, устремляя взгляд на старинный фонтан в центре площади. Сооружение не работает по прямому назначению уже добрых лет пять, превратившись в монументальный декоративный элемент и излюбленное место сбора городских голубей. — Во-первых, здесь мой дом и моя работа. Чонгук понимающе кивает. — Во-вторых, здесь невероятно красиво и спокойно. Ты только посмотри вокруг. Ни тебе автомобильных пробок, ни удушливого смога, ни пьяных криков под окнами в три часа ночи. Только чистый ветер, бескрайние поля и сумасшедшие звезды над головой. Ну а в-третьих… — Четвёртый внезапно умолкает и поворачивает голову, награждая Чонгука долгим, магнетическим, изучающим взглядом. — У меня просто никогда не было человека… ради которого мне захотелось бы отсюда уехать. Чонгук приоткрывает рот, явно собираясь сказать что-то, но тут тишину старого парка бесцеремонно разрывает громкая трель телефонного звонка. — Бабушка? — он поспешно отвечает на вызов, прижимая трубку к уху. Четвёртый, обладающий отличным слухом, без труда различает доносящийся из динамика бодрый, дребезжащий старушечий голос: — Чонгук-и, солнышко мое! Я тут с соседкой спонтанно уехала в соседний городок на её пикапе по делам. Вернусь только после обеда, а может, даже ближе к вечеру. Ты пока у Тэхёна посиди, ладно? Не скучай там без меня! — Хорошо, ба, — отзывается Чонгук, бросая быстрый взгляд на сидящего рядом Тэхёна. Он нажимает кнопку отбоя, прячет телефон обратно в карман и поворачивается всем корпусом к Четвёртому. — Ты не против… если я побуду у тебя до вечера? Не против ли я? Скорее уж обрушится небосвод, реки вспенятся и потекут вспять, а законы физики перестанут существовать, чем Тэхён в четверг откажет Чонгуку хоть в чем-то! Четвёртый не торопится с ответом. Он сознательно растягивает это томительное, сладкое мгновение чужого ожидания, словно ребенок, который прячет за щекой любимую конфету, не желая, чтобы она растаяла слишком быстро. Кружевной солнечный свет, пробивающийся сквозь раскидистые кроны кленов, ложится на лицо Чонгука причудливыми бликами. Россыпь золотых искр пляшет на его коже, выхватывая из изумрудного полумрака аллеи обезоруживающе прелестные черты. Четвёртый, в отличие от своего внутреннего меланхоличного «пантеона», всегда предельно точно знает, чего хочет. Если остальные шестеро привыкли сомневаться, взвешивать риски, робко топтаться на пороге, бездействовать и прятаться за глухими баррикадами страхов, то Четвёртый рожден, чтобы дышать полной грудью. Чонгук для него — долгожданная весна, ворвавшаяся в его душный, законсервированный мирок. Спасение, которого Четвёртый безмолвно ждал все эти годы добровольного заточения в глуши Делл-Рапидс. Чонгук понравился ему с первого взгляда. Первый тогда не обратил на Чонгука никакого внимания. Третий заподозрил в нём грабителя. Но Четвёртый уже тогда, затаив дыхание в глубине сознания, лихорадочно строил планы. В этих планах они с Чонгуком беззаботно бродят по улочкам, сплетая пальцы; в них Четвёртый покупает ему мороженое в старомодном кафе на углу; в них он увозит Чонгука к мосту над каньоном реки Биг-Су, где вода с ревом бьется о камни, или к полуразрушенной старой мельнице на окраине, где в высокой траве по ночам зажигаются миллиарды светлячков. В этих фантазиях Четвёртый целует Чонгука — медленно, до головокружения, забирая его дыхание и отдавая своё. Он покорно ждал своего часа, пока тянулся сухой прагматизм понедельника Первого, пока угасала ярость вторника Второго и отступала липкая тревога среды Третьего. За эти три дня, пока он наблюдал за Чонгуком из глубины общего сознания, Четвёртый погряз в нём ещё больше. Он видел, как Чонгук разговаривал с Первым, не тушуясь под его неприветливым, молчаливым взглядом; как Чонгук заткнул Второго. О, это было просто великолепно! Четвёртый сам не раз хотел это сделать, но Первый всегда останавливал его. Он видел, как вчера Чонгук успокаивал Третьего, когда тот расплакался перед ним, и даже приготовил для него кимчи-чон. Он ловил улыбки и взгляды, которые Чонгук обращал на Первого, Второго и Третьего. И с каждым разом всё больше убеждался: ему тоже хочется получить хоть каплю этого внимания. Сегодня — четверг. Руль управления в его руках. Пора действовать. — Я только за, — Четвёртый поднимается со скамейки, протягивая Чонгуку руку, и заговорщически подмигивает: — Но на обратном пути мы просто обязаны кое-куда заскочить.