7/7

— Готово, — Четвёртый протягивает Мелиссе видавшую виды, исчерченную царапинами кофемолку с заклинившим некогда жерновом, которую он, уложившись в какие-то пятнадцать минут, разобрал, вычистил от слежавшейся кофейной пыли, бережно смазал и собрал заново. Пальцы девушки, покрытые нежно-розовым лаком, судорожно сжимают ручку помятого пакета, выдавая плохо скрываемую, робкую надежду. — Спасибо, Тэ... — Не называй меня так, — хлёстко обрывает её Четвёртый, устремляя на неё ледяной взгляд. — Мы не близки, миссис Коллинз. — Чего этой сучке надо от нас? — раздражённо фыркает Второй, чьё присутствие в сознании отзывается привычной волной агрессии. — Мартинес — старый маразматик, нахуя прислал свою дочку? Специально сделал, отвечаю! Четвёртый мысленно усмехается, чувствуя, как его собственная злость на этот спектакль находит отклик в грубой, бескомпромиссной ярости Второго. Они редко соглашаются друг с другом, но сейчас их мнения сходятся в одной точке. — Второй, — предупреждающе роняет Первый, пытаясь восстановить ментальный порядок. — Будто ты не согласен со мной! — огрызается Второй. — К тому же, — вклинивается Четвёртый, — Мелисса помешала нам провести время с Чонгуком. Я ждал этого целых четыре дня. ЧЕТЫРЕ, Карл! — Какого Карла? — недоумевает Третий. — Мем такой, — отмахивается Четвёртый. — Не важно. Мелисса тем временем поджимает губы, Четвёртый замечает, как в уголках её глаз начинают собираться слезинки. — Я понимаю. Ты прав. Прости. На жалость давит, шалава, — язвительно комментирует Второй, брезгливо морщась. — Ебать как похуй, пусть проваливает. — Второй, уймись, — вновь одёргивает его Первый. — Четвёртый, выпроводи её наконец. — Согласен с Первым, — подаёт голос Шестой, обычно хранящий молчание в подобных бытовых склоках. — Пусть уходит. Пятый и Третий единодушно поддакивают. — Поддерживаю, — говорит Пятый, озабоченный тем, что посторонний человек в мастерской — это потенциальный источник инфекции, который может принести с собой неизвестно что. — Да пусть катится, — добавляет Третий, чья паранойя в мгновение ока находит сотню веских причин, почему Мелисса не должна оставаться здесь ни секундой дольше. Девушка, не замечая этой внутренней бури, нервно мнёт в пальцах жёсткий край пакета. — Тэхён, прости меня за то, что я явилась без предупреждения. И отца моего не ругай, пожалуйста... Я сама вызвалась. Увидела, что он собирается ехать к тебе, и буквально вымолила разрешение пойти вместо него. Думала, может, смогу... ну, извиниться. Она делает глубокий вдох, расправляя плечи, и выпаливает: — Мне правда невыносимо стыдно за те грубые, жестокие слова, что я сгоряча наговорила тебе когда-то. Я не имела права так поступать. Это было отвратительно с моей стороны. Я просто... надеялась. Мы ведь можем остаться хотя бы друзьями? Или, ну, знаешь... Четвёртый внимательно слушает её путаную речь, не обнаруживая в своей душе ни капли жалости. Несколько лет назад она ворвалась в их дом, накричала на Седьмого, довела до слёз. А теперь стоит здесь, моля о прощении, и всё потому, что ей, видимо, стало одиноко в браке, или муж не уделяет внимания, или она, оглядываясь на свою серую жизнь, вдруг осознала, что самым ярким событием в ней была неразделённая любовь к местному чудаковатому механику. — Я сделаю вид, что просто не слышал этого, — Четвёртый окидывает Мелиссу равнодушным взглядом. — Уходи и никогда больше не приходи сюда. Быть твоим другом я не желаю. Губы девушки предательски дрожат, она судорожно кусает нижнюю, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. — Тебе... кто-то нравится? — спрашивает она вдруг, цепляясь за последнюю соломинку. Гнать её в шею, и дело с концом! — яростно рявкает Второй, закипая от злости. — Четвёртый, схуяли ты вообще церемонишься с этой дрянью? Дай я выйду... Подожди, — Четвёртый осаживает рвущегося в бой Второго, перехватывая контроль. Он смотрит Мелиссе в глаза и произносит, чеканя каждое слово: — Да, нравится. Уже несколько дней абсолютно все мои мысли заняты только этим человеком. И никого в этой жизни я не вожделел так сильно, как его. Теперь тебе всё понятно? — Понятно, — едва слышно шепчет она, бледнея. — Сколько я должна тебе за починку? — Я сам назову цену Мартинесу, — Четвёртый, отвернувшись к верстаку, демонстративно собирает разбросанные инструменты в тяжёлый ящик. — Всё. Вали уже. Ну вот, другое дело! — Второй внутри довольно хмыкает, утихомиривая свой пыл. Мелисса, прижимая пакет с кофемолкой к груди, выходит из мастерской. Её шаги по гравийной дорожке звучат всё тише, пока не растворяются в утреннем воздухе окончательно. Четвёртый выходит вслед за ней, слегка щурясь от ослепительных лучей, и замечает, что Чонгук неподвижно стоит в дверном проёме дома. Щёки Чона — Четвёртый подмечает это с замиранием сердца — полыхают ярким румянцем. — Я... — Чон запинается. — Я... тут... хотел спросить... можно окно открыть? А то душно стало. Прямо нечем дышать. — Да, — Четвёртый улыбается ему невероятно ласково, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Очень душно здесь сегодня. Солнце печёт, точно в раскалённой духовке. Он запирает мастерскую на навесной замок и поворачивается к застывшему Чонгуку. — Ну, дела закончены, обитель труда снова запечатана. Так что пошли хавать мороженое! — Какое именно? Ты ведь накупил его так много, что глаза разбегаются. Четвёртый, тщательно помыв руки под струёй холодной воды, стремительно проходит на кухню и извлекает из недр холодильника увесистый, шуршащий пакет. Когда он оборачивается к Чонгуку, в его глазах уже вовсю пляшут лукавые искорки. — Мы съедим его всё, — заявляет он, выкладывая разноцветные, покрытые инеем упаковки на столешницу. — И устроим из этого игру. — Какую? — «Правда или действие», — Четвёртый приоткрывает морозильную камеру. — Но с угадыванием вкуса. Мы будем кормить друг друга по очереди. Один закрывает глаза, а второй кладёт ему в рот кусочек лакомства. Задача — безошибочно угадать, что находится в составе, какие добавки сокрыты внутри. Ну, или хотя бы распознать доминирующий вкус. Тот, кто ошибется, обязан выполнить задание, которое придумает победитель. Или предельно честно ответить на вопрос. Чонгук молчит в течение нескольких секунд, рассматривая пеструю гору упаковок на столе. Четвёртый, затаив дыхание, видит, как в глубине чужих зрачков разгорается азартный огонёк. — Окей. Звучит весьма интригующе. Четвёртый внутренне пищит от радости. Второй, обычно питающий неприязнь к подобным глупостям, сейчас молчит. Третий не бьётся в панике от мысли, что кто-то станет совать ложку в их общий рот. Пятый на удивление не переживает о вопросах стерильности и избыточных калориях. Шестой, верный своему обыкновению, созерцает происходящее с буддийским спокойствием. Даже вечно бдительный Первый не произносит ни единого осуждающего слова — великодушно дарует Четвёртому полный карт-бланш на то, чтобы сделать этот четверг поистине незабываемым. Четвёртый распахивает шкаф, извлекая оттуда металлическую миску, а из морозилки достаёт пластиковые формочки со льдом, который Пятый педантично заготавливает каждую пятницу, дабы в знойные дни освежать соки и домашние лимонады. Глянцевый лёд высыпается в чашу с хрустальным звоном — прозрачные кубики, сталкиваясь друг с другом, дробят солнечный свет. Поверх ледяной подушки Четвёртый аккуратно выкладывает десерты, предохраняя их от преждевременного таяния. — Идём, — он подхватывает запотевшую миску, зажимает в пальцах две десертные ложечки и направляется в гостиную. Опустив миску на низкий журнальный столик, Четвёртый придвигает его поближе к дивану и усаживается сам, призывно похлопывая ладонью по мягкой обивке рядом с собой. Чонгук плавно опускается рядом, разворачиваясь корпусом к Четвёртому. — Кто начнёт? — Давай ты, — Четвёртый с улыбкой протягивает ему ложечку. — Закрывай глаза и открывай рот. Покормлю тебя, как маленького птенчика. Чонгук усмехается, послушно закрывая глаза. Длинные ресницы трепещут, когда веки смыкаются. Четвёртый выбирает первую упаковку — клубника. Мороженое уже чуть подтаяло на воздухе, став мягким, кремообразным. Четвёртый зачерпывает небольшую порцию и подносит ложку к губам Чонгука. Чон неторопливо вбирает лакомство, дегустируя его. Его лицо мгновенно становится сосредоточенным — брови сдвигаются к переносице, уголки губ опускаются в глубокой задумчивости, затем лицо озаряется мягкой улыбкой. — Клубника, — произносит он уверенно. — И... что-то ещё. Йогурт? Четвёртый, искренне поражённый тем, как точно Чонгук определил состав, сверяется с этикеткой. Действительно: клубничный йогурт с кусочками печенья. — И правда угадал! Как тебе это удалось? — Секрет фирмы, — в глазах озорно пляшут весёлые смешинки. — М-м, ладно, — Четвёртый откладывает раскрытую упаковку мороженого в сторону и выжидающе смотрит на Чонгука. Чон, понимая, что теперь наступил его черед проявлять инициативу, придирчиво осматривает оставшиеся холодные сокровища. Его выбор падает на классическую ваниль. — Закрывай глаза, — командует Чонгук. Четвёртый покорно повинуется, темнота, плотно сомкнувшаяся перед взором, до предела обостряет все остальные чувства. Прохладный металл ложки касается его нижней губы, заставляя Четвёртого послушно приоткрыть рот. Сливочная масса мгновенно тает на горячем языке, растекаясь сладостью с едва уловимой, благородной горчинкой. Ваниль, без всякого сомнения. Однако в шлейфе прячется нечто ещё. Карамель? Нет, структура слишком бархатистая... — Крем-брюле? — с лёгкой неуверенностью произносит Четвёртый, распахивая веки. Чонгук бросает взгляд на этикетку и удовлетворённо кивает: — Теперь я. Четвёртый, зачерпнув порцию ярко-жёлтой, искрящейся массы, подносит её к чужим приоткрытым губам. Чонгук облизывает губы, а у Четвёртого в горле резко пересыхает от внезапно накатившего волнения. — Лимон, — бормочет Чонгук, смакуя десерт. — И... мята? Ой нет, постой... это базилик! — В точку! Они увлечённо продолжают это гастрономическое противостояние, и каждый из них безошибочно угадывает вкусы три раза подряд, взвинчивая азарт до предела. Но затем Четвёртый ошибается. Ложка замирает у губ, и Четвёртый, зажмурившись, пытается распознать сложный вкус. Ему кажется, что рецепторы улавливают терпкую вишню, о чём он поспешно заявляет вслух, но Чонгук, заставляя его открыть глаза, триумфально качает головой и разворачивает этикетку. Черника. — Правда или действие? — Чонгук смотрит на него в упор. — Пусть будет правда, — соглашается Четвёртый, готовый принять вызов. —... Расскажи мне о миссис Коллинз. — Она дочь фермера Мартинеса. Выскочила замуж пару лет назад за одного богатея. Староват он для неё, если честно. Живёт в соседнем округе. И, судя по её сегодняшнему поведению... она вознамерилась сделать меня своим любовником. — Ясно, — Чонгук стремительно отводит взгляд в сторону. — И по какой причине ты ей отказал? Моралист? — А это, дорогой мой Чонгук-и, уже второй вопрос, выходящий за рамки правил, — ехидно напоминает Четвёртый. Чонгук тут же вспыхивает — Четвёртый с восторгом наблюдает, как очаровательный румянец окрашивает щёки и мочки ушей, и испытывает сладостное удовлетворение от осознания своей власти вызывать у него подобную реакцию. — Окей, — Чонгук нервно облизывает пересохшие губы, его язык на долю секунды мелькает между ними, намертво приковывая к себе взгляд Четвёртого. — Продолжаем игру. — Если ты умудрился подслушать финал нашего разговора, — добавляет Четвёртый, — то ты априори должен знать ответ на этот твой вопрос... А теперь закрывай глаза. Чонгук повинуется, и Четвёртый, бережно зачерпнув порцию фисташкового мороженого с изумрудными вкраплениями дроблёных орехов, подносит ложку к его лицу. — Грецкий орех? — Фисташка, — Четвёртый качает головой, показывая этикетку. — Ты ошибся. Чонгук распахивает глаза, глядя на злополучную упаковку. — Чёрт, — бормочет он. — Почти угадал. — Почти не считается, — Четвёртый с тихим стуком откладывает ложку на столик. — Правда или действие, Чонгук-и? Потяжелевший взгляд скользит по лицу Четвёртого — задерживаясь на глазах, опускаясь к губам — от чего Четвёртому становится трудно дышать. — Правда. Четвёртый сознательно не спешит, растягивая сладостную паузу, пока незримое напряжение между ними не достигает критической точки кипения. — Ты сейчас с кем-то встречаешься? — Нет. Ни с кем. — Окей, — Четвёртый чуть не лопается от радости. — Играем дальше. Время теряет свои очертания. Чонгук безошибочно распознает апельсин с пряной гвоздикой. Четвёртый разгадывает спелую грушу с мёдом. Чонгук с лёгкостью определяет манго с кокосовым молоком. Четвёртый угадывает вишню в горьком шоколаде. Но затем Четвёртый вновь оступается, поддавшись чарам момента. В этот раз, обманутый нежной текстурой, он опрометчиво заявляет, что это клубника со сливками, однако этикетка констатирует иное — малина с ванилью, и Четвёртый, сокрушённо вздохнув, признаёт своё поражение. — Правда. Чонгук хранит молчание. Его пальцы — Четвёртый отчетливо видит это — заметно дрожат, когда он откладывает ложку на край миски со льдом. — Тот человек, который тебе нравится... Это девушка... или парень? Четвёртый отчётливо чувствует, как внутри него в едином порыве застывают, затаив дыхание, все шестеро. Он смотрит на Чонгука — в чужие влажно блестящие глазки-бусинки, на милый румянец, захвативший его щёки, на манящие губы, которые он мечтает поцеловать так сильно, что в груди разливается сладкая боль. — Парень. Чонгук резко выдыхает. Его ресницы испуганно трепещут, расширившиеся зрачки мгновенно затапливают радужку, превращая её в бездонную чёрную бездну. — Моя очередь, — едва слышно доносится до Четвёртого. Чон покорно смыкает веки, и Четвёртый выбирает темный шоколад с кусочками печенья. Ложка глубоко погружается в податливую массу, и Четвёртый подносит её к губам Чонгука. — Шоколад, — произносит Чон, едва распробовав. — И... мармелад. — Печенье. Ты не угадал. Правда или действие, Чонгук-и? — Действие. — Скорми мне больше всего понравившееся тебе мороженое из всех, что ты сегодня успел попробовать. Чонгук пристально смотрит на него на протяжении нескольких секунд — Четвёртый мысленно ведёт им счёт: три, пять, семь — а затем кивает. — Хорошо, — голос осязаемо дрожит от избытка чувств. — Только... пожалуйста, закрой глаза. Четвёртый безропотно повинуется. Он отчётливо слышит, как шуршит пластиковая упаковка — Чонгук берет выбранное мороженое, открывает его, зачерпывает порцию. А мгновение спустя... К его пересохшим губам прикасается вовсе не холодный, бездушный металл ложки. Их накрывают умопомрачительно горячие, сладкие и нежные лепестки чужих губ. В рот проталкивается прохладный кусочек ароматного ягодного десерта, Четвёртый успевает смутно определить этот вкус, прежде чем окончательно теряет связь с реальностью. Изголодавшись по этому телу, Четвёртый жадно впивается в податливые, сводящие с ума губы Чонгука, упоительно сминая их по очереди в долгожданном поцелуе. Язык лениво вылизывает ягодную сладость с губ Чонгука, пока тот плавится, превращаясь в чистый восторг в сильных руках Четвёртого. Ладонь Чонгука судорожно ложится на чужой затылок, его пальцы, путаясь в волосах, с силой притягивают Тэхёна ближе, требуя продолжения этой сладкой пытки. Мало... — вспышкой проносится в мыслях Четвёртого, прежде чем его захлёстывает волной чужого присутствия. Второй вырывается наружу, подобно голодному зверю из тесной клетки, его поцелуи в разы резче, агрессивнее, горячее. Он бесцеремонно кусает губы Чонгука, с силой прикусывает сочную нижнюю губу и глубоко втягивает её в свой рот, заставляя Чона сдавленно, гортанно застонать. Этот звук разжигает в закипающей крови Второго пожар. Влажные губы Чонгука безропотно раскрываются под яростным натиском, Второй беззастенчиво пользуется этой минутой слабости. Он глубоко проталкивает язык внутрь, исследуя чужое небо, до капли вбирая в себя дурманящий вкус Чонгука, смешанный со следами растаявших ягод. Пальцы Второго мертвой хваткой впиваются в талию Чонгука, до боли сжимают её и рывком притягивают парня вплотную к своему паху. Вместо того чтобы испугаться или отстраниться, разгорячённый Чонгук подаётся всем телом навстречу, выгибаясь в сильных руках Второго. Хочу сорвать с него эту чертову одежду, хочу клеймить губами каждый миллиметр его кожи, хочу довести его до безумия и услышать, как он срывает голос, выкрикивая моё имя, хочу, хочу, хочу... — Второй в экстазе вновь прикусывает нижнюю губу Чонгука, вызывая новый, сладостный стон. В этом звуке скрытой боли, пополам перемешанной с наивысшим удовольствием, Второй слышит всё, что ему нужно знать. Второй углубляет поцелуй, его язык властно встречается с языком Чонгука, туго сплетается с ним, дразнит, на секунду отступает и тут же заставляет чужой язык следовать за собой, подчиняться, ластиться и безмолвно просить о большем. Ладонь Чонгука скользит с затылка Второго на его щеку, гладя её в попытке укротить эту дикую страсть. Что это за чувство?... Нежность, — подсказывает Четвёртый. — Это называется нежность, идиот. Второй игнорирует его. Он прикусывает губу Чонгука ещё сильнее, явственно чувствуя на языке, как на ней выступает капелька крови. Чонгук стонет ещё громче, запрокидывая голову, и этот вибрирующий стон окончательно разрывает Второго изнутри. Он теряет остатки контроля: его бёдра двигаются вперёд, вжимая тело Чонгука в спинку дивана. — Второй, — голос Первого звучит в сознании, как резкий удар хлыста. — Умерь свой пыл. Ты переходишь черту. — Отвали, — мысленно рычит Второй, задыхаясь от вожделения. Но Первый не собирается отступать. Второй физически чувствует, как его железной хваткой выталкивают из сознания. Губы Чонгука сильно припухли, став ярко-алыми после диких поцелуев Второго; нижняя губа чуть надорвана, и на ней рубином проступает блестящая капля крови. Первый, плавно перехватив контроль, склоняет голову и заботливо слизывает эту соленую капельку, чувствуя, как металлический вкус смешивается со слюной. Чонгук дрожит. Первый чувствует эту дрожь всем телом, потому что их тела прижаты друг к другу так плотно, что невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. Он чувствует, как быстро бьётся сердце Чонгука — удары отдаются в его собственной груди, как эхо. Чон смотрит на него пьяным взглядом. Первый видит, как до предела расширены его зрачки, как влажно и призывно блестят припухшие губы, как подрагивают мокрые ресницы. Первый целует его снова, уходя от губ и обжигающим, влажным мазком спускаясь по шее. Чонгук запрокидывает голову, и Первый с нажимом проводит горячим языком по трепетной коже, поднимаясь от ключицы к чувствительной мочке уха, обдавая её своим рваным дыханием. Пальцы Чона цепляются за его широкие плечи, ногти впиваются в ткань футболки, сминая её. Мысль о том, что Чонгук доверяет им настолько, что позволяет творить с собой всё что угодно, целовать себя до крови и касаться самых уязвимых мест, кружит Первому голову сильнее любого алкоголя. Он собственнически втягивает нежную кожу на шее Чонгука в рот, до исступления сосёт её, заставляя парня выгибаться в экстазе, чтобы оставить глубокие, багровые отметины. В знак того, что отныне Чонгук безраздельно принадлежит им. Чонгук протяжно стонет, этот звук разрывает тишину гостиной, отражается от стен, возвращается эхом, многократно усиленным. — Ещё... — умоляюще просит Чонгук, прерывисто, тяжело дыша прямо ему в губы. — Тэхён, пожалуйста... ещё. Первый чувствует, как внутри сознания начинают нетерпеливо шевелиться остальные. Второй всё ещё беснуется, требуя возврата, Четвёртый жаждет продолжить начатое, и он, скрепя сердце, позволяет им теснить себя. Но я ещё успею, — думает он, проводя губами по ключице Чонгука, вдоль выреза футболки, где ткань скрывает то, что он так хочет увидеть. — Я ещё успею показать ему, что значит быть желанным. Однако его безжалостно вытесняют из сознания прежде, чем он успевает зайти дальше. Поцелуи Третьего — это внезапно хлынувшая нежность, вывернутая наизнанку; это безмолвное, отчаянное извинение за все те прошлые моменты, когда он параноидально подозревал, сомневался, отталкивал и смертельно боялся. Это немая мольба о прощении за то, что он до последнего не верил, что кто-то в этом мире способен искренне принять их такими — ментально сломанными, разбитыми на части, заново собранными из острых осколков. Его губы касаются губ Чонгука робко, невероятно трепетно. Чонгук на секунду замирает от этой резкой смены контрастов, а потом... его руки обвивают шею Третьего, ласково притягивая к себе. Третий, чувствуя этот ответный импульс, начинает целовать Чонгука в уголки влажных губ — раз, другой, третий, заставляя истомлённого парня блаженно улыбнуться посреди поцелуя. Может быть, не все люди — угроза, — тепло думает Третий, трепетно поглаживая Чонгука по вспыхнувшей щеке. — Может быть, некоторые из них... стоят того, чтобы рискнуть. Третий чувствует, как настойчиво вытесняют со своего места. Он больше не сопротивляется, уступая очередь. Поцелуи Пятого — это забота, доведённая до абсолюта. Он целует медленно подрагивающие веки Чонгука, бережно прижимается к вискам, очерчивает скулы и вновь возвращается к истерзанным губам, словно пытаясь залечить каждую микротрещинку, оставленную грубостью Второго. Его вытесняет Шестой. Он целует Чонгука за ухом, вызывая у него волну сладких мурашек. Его пальцы неторопливо проходятся по растрёпанным волосам младшего, разделяя пряди, мягко массируя кожу головы и плавно спускаясь к напряжённому затылку, заставляя парня окончательно обмякнуть. Громкие стоны Чонгука постепенно затихают, сменяясь глубокими вздохами абсолютного удовлетворения. А затем его искусанные губы изгибаются в улыбке, которую Шестой теперь запомнит на всю оставшуюся жизнь — в ней сквозит и лёгкое смущение, и неистовое желание, и ещё нечто неуловимо прекрасное, чего Шестой пока не может распознать. Слишком долго он прятался от реальности в безмолвном мире тяжёлых двигателей и сложных механизмов, где всё имело своё чёткое название, схему и назначение. Но Чонгук не механизм, — думает Шестой, прежде чем его вытесняют. — Чонгук — это... Он не успевает подобрать нужное слово. Седьмой выходит наружу последним. Он берёт в свои ладошки лицо Чонгука и целует его — робко, невинно и целомудренно — в мягкую, пылающую румянцем щеку. И смотрит в глаза Чонгука. А Чонгук смотрит в ответ — разнеженный, зацелованный, довольный. Задыхаясь от переполняющих чувств, Чон вновь тянется навстречу к желанным губам Тэхёна. Седьмого в ту же секунду сносит ревнивым ураганом шестерых личностей, готовых разорвать сознание ради возможности вновь ощутить вкус любимых губ.