7/7

Оставшись в уединении на залитой мягким светом кухне, Чонгук принимается за поручение Тэхёна — неторопливо раскладывает упаковки мороженого в холодильник, с искренним любопытством изучая каждую этикетку. Вот классическая ваниль. Вот сочная клубника. А вот эта — черника со сливками, которую Тэхён, без сомнения, выбрал исключительно из-за эстетичной, нежно-розовой обертки, украшенной по краям изящными рисунками спелой земляники. Пальцы Чонгука замирают на полпути к очередной упаковке, когда со стороны распахнутых ворот мастерской доносится приглушенный кокетливый женский голос. Поначалу эта «миссис Коллинз» одаривала Чонгука благосклонными улыбками, но стоило Тэхёну официально представить его как Чон Чонгука, внука госпожи Хван, как девушка тут же отвела взгляд. Пробормотав скомканное «приятно познакомиться», она поспешила переключить всё свое внимание на Тэхёна. О чём они там беседуют? Чон с глухим стуком захлопывает дверцу холодильника, чувствуя, как в груди стремительно разрастается мерзкое, удушливое чувство. Будучи честным с самим собой до конца, он не находит для него иного имени, кроме как жгучая ревность. Чон резко выпрямляется, окидывает хмурым взглядом пространство кухни и начинает нервно мерить шагами комнату из угла в угол. В голове роится целая лавина вопросов, на которые у него, по всей видимости, не будет ответов, пока он не наберется смелости спросить напрямую. Ревную ли я его? Да, ревную. Бесполезно отрицать очевидное. Значит ли это, что Тэхён мне нравится? Чонгук далеко не искушен в делах сердечных. Как и всякий одинокий человек, он нередко лежал долгими ночами в своей постели, тщетно пытаясь вообразить, каково это — искренне любить и быть взаимно любимым. Но чтобы сердце замирало и пускалось вскачь при одном лишь случайном взгляде на человека... Чтобы мысли возвращались к нему центростремительной силой снова и снова... Чтобы рождалось непреодолимое желание не просто обладать, а оберегать, заботиться, трепетно готовить для него завтраки и завороженно наблюдать, как он ест, гадая, пришлось ли блюдо по вкусу... Такого с ним не случалось никогда. До сих пор. На ум невольно приходит история любви его родителей, которую Чонгук слышал бесчисленное количество раз. То сидя у пылающего костра посреди бескрайней, дикой саванны, то в уютном полумраке гостиничного номера под завывание штормового ветра за окном. — Мы познакомились в студенческие годы, — с теплотой рассказывал папа. — Увидев её впервые в коридоре университета, я замер и подумал: «Это самая прекрасная девушка, которую я когда-либо встречал в жизни». Мы долго дружили, общались буквально каждый день. Вместе ходили в столовую, часами сидели в тишине библиотеки, обсуждали занудные лекции. А потом... у неё появился настойчивый кавалер. Чонгук, будучи ещё ребёнком, ловил каждое слово отца, затаив дыхание от восторга. — Этот ухажёр являл собой архетип типичного популярного парня: гора рельефных мышц и ослепительная голливудская улыбка, — в интонации отца и сейчас проскальзывают мимолётные нотки давно минувшей ревности, которую время великодушно превратило в ностальгическое воспоминание. — И тут я вдруг отчетливо осознал, что безумно люблю твою маму и обязан бороться за неё до конца! — Твой папа решил поговорить с тем качком по-мужски, — со смехом вступала в разговор мама, нежно склоняя голову на плечо мужа. — И в итоге получил кулаком прямо по носу. А я, не долго думая, со всей дури вдарила этому качку между ног! Представляешь, Гук-и? Подошла к нему в коридоре при всех и со всего размаху — хрясь! Чонгук тогда с трудом сдерживал смех, каждый раз поражаясь тому, насколько боевой оказалась его мать. — Я ведь и не собиралась связывать жизнь с тем ухажёром, — заговорщически поясняла мама, когда отец ненадолго отходил. — Мне подобные качки вообще никогда не нравились. Я просто хотела выяснить... есть ли у меня шанс с твоим отцом. Ну, знаешь, банальная женская уловка: заставить приревновать, спровоцировать на решительные, смелые действия. И ведь сработало! А когда тот придурок сломал ему нос, я окончательно поняла, что пора брать инициативу в свои руки. Нечего сидеть сложа руки, пока твоего мужчину калечат! — Мама, а в какой именно момент ты поняла, что папа тебе нравится? Вы ведь так долго были друзьями. — Честно? Пожалуй, с первого взгляда в моей голове промелькнула мысль, что этот мужчина будет моим. Но мне хотелось сначала выстроить крепкую дружбу, чтобы разглядеть, какой он человек в быту и трудностях. И когда я убедилась, что он порядочный, добрый и заботливый... тогда и приняла решение, что пора сделать его своим! Чонгук тогда восхищенно улыбался, слышая столь властные речи от своей матери — миниатюрной, хрупкой на вид женщины, которая, тем не менее, годами бесстрашно жила в палатках посреди опасной саванны, не боясь ни свирепых львов, ни коварных гиен, ни вооружённых до зубов браконьеров. Позже, улучив момент, он отдельно расспрашивал отца: — Папа, а как именно ты осознал, что любишь маму? И отец, почесав заросший щетиной подбородок, отвечал просто: — Ни с кем мне не было так интересно и хорошо, как с ней. Она поразительно... многогранная. То предельно серьёзная, то безудержно весёлая, то меланхолично грустная, то отчаянно боевая — с ней жизнь никогда не превратится в скучную рутину. И к тому же я с первой секунды был ослеплен её внешней красотой, а узнав её душу поближе, и вовсе окончательно поплыл! Пришлось пожертвовать носом, чтобы твоя мама не досталась тому напыщенному воздыхателю, — он глухо рассмеялся, крепко приобнимая сына за плечи. — Зато теперь у нас есть ты! Однажды и на твоем пути встретится твой человек, Гук. Главное — ни за что не упусти его! В таком случае... получается, что Тэхён — мой человек? — думает Чонгук, взволнованно прикусывая изнутри нижнюю губу. — Если проводить параллели, то эта навязчивая Мелисса сейчас выступает в роли того качка из родительской истории. Чонгук на цыпочках подходит к входной двери и приоткрывает её, чтобы можно было разглядеть происходящее на залитом солнцем крыльце мастерской. И беспрепятственно подслушать. — Не называй меня так, — голос Тэхёна звенит сталью, Чонгук невольно вздрагивает — настолько этот тон отличается от того, каким Ким разговаривал с ним сегодня утром. — Мы не близки, миссис Коллинз. — ...Я понимаю. Ты прав. Прости, — голос Мелиссы ощутимо дрожит, срываясь на жалобный шепот. Чонгук, сам не ожидая от себя подобной жестокости, испытывает злорадное удовлетворение от того, что она получает отпор. — Тэхён, прости меня за то, что я явилась без предупреждения. И отца моего не ругай, пожалуйста... Я сама вызвалась. Увидела, что он собирается ехать к тебе, и буквально вымолила разрешение пойти вместо него. Думала, может, смогу... ну, извиниться. Чонгук сжимает ручку двери так сильно, что костяшки пальцев белеют. Извиниться? За что? — Мне правда невыносимо стыдно за те грубые, жестокие слова, что я сгоряча наговорила тебе когда-то, — продолжает изливать душу Мелисса. — Я не имела права так поступать. Это было отвратительно с моей стороны. Я просто... надеялась. Мы ведь можем остаться хотя бы друзьями? Или, ну, знаешь... «Или, ну, знаешь...»? Серьёзно?! На что она намекает?! — закипает от возмущения Чонгук. — У неё обручальное кольцо на пальце, она замужем! И прямо сейчас, ни капли не стесняясь, эта лицемерка пытается изменить своему мужу! Припёрлась в мастерскую Тэхёна, состроила глазки, прикрылась несчастным отцом и безбожно давит на жалость, вымаливая даже не банальную дружбу, а нечто гораздо большее, порочное! Чонгуку становится по-человечески жалко мистера Коллинза. Несчастный мужик, должно быть, пашет до седьмого пота где-то в соседнем округе, свято веря, что дома его ждет примерная, верная жена, а она в это самое время... Какая же редкостная мерзость. Ответ Тэхёна бьёт наотмашь, без жалости и прелюдий: — Я сделаю вид, что просто не слышал этого. Уходи и никогда больше не приходи сюда. Быть твоим другом я не желаю. Да! Так её! — мысленно ликует Чонгук, едва не подпрыгивая на месте от дикого восторга. — Тебе... кто-то нравится? — убитым голосом выдавливает Мелисса. А вдруг у Тэхёна и впрямь кто-то есть на примете? Липкий страх сковывает конечности. Секунды растягиваются в грёбаные часы, пока Ким, чеканя и весомо роняя каждое слово, безжалостно разбивает повисшую тишину: — Да, нравится. Уже несколько дней абсолютно все мои мысли заняты только этим человеком. И никого в этой жизни я не вожделел так сильно, как его. Теперь тебе всё понятно? «Уже несколько дней...» «Этим человеком...» Чонгука будто мощным разрядом тока прошибает от макушки до пяток. Внутренний калькулятор в его голове анализирует данные и выдаёт ошеломляющий результат: они знакомы как раз считанные дни! Щёки парня вспыхивают пунцовым румянцем, а уши начинает ощутимо закладывать от бешеного стука сердца. Тэхён сказал "человек", а не "девушка", — подмечает про себя затрепетавший Чонгук, провожая взглядом Мелиссу, которая стремительно исчезает за садовой калиткой. — Так что это значит... Он не успевает додумать эту окрыляющую мысль, потому что Тэхён замечает его — стоящего в приоткрытом дверном проёме. — Я... — слова путаются на языке, превращаясь в бессвязное мычание. — Я... тут... хотел спросить... можно окно открыть? А то душно стало. Прямо нечем дышать. Блять, — мысленно корит Чон себя последними словами, пока Тэхён смотрит на него в упор с лукавой улыбкой. — Почему я не заготовил заранее хоть сколько-нибудь правдоподобную отмазку? — Да, — улыбка Кима становится шире. — Очень душно здесь сегодня. Солнце печёт, точно в раскалённой духовке. Он запирает мастерскую и подходит вплотную к Чонгуку. — Ну, дела закончены, обитель труда снова запечатана, — объявляет Тэхён, непринужденно проходя мимо него в прохладу дома. — Так что пошли хавать мороженое! — Какое именно? — Чонгук, следуя за ним на кухню, смотрит, как Тэхён извлекает из недр холодильника пакет. — Ты ведь накупил его так много, что глаза разбегаются. — Мы съедим его всё! И устроим из этого игру. Чонгук вопросительно приподнимает бровь, внутри уже разгорается предвкушение. — Какую? — «Правда или действие», но с угадыванием вкуса. Мы будем кормить друг друга по очереди. Один закрывает глаза, а второй кладёт ему в рот кусочек лакомства. Задача — безошибочно угадать, что находится в составе, какие добавки сокрыты внутри. Ну, или хотя бы распознать доминирующий вкус. Тот, кто ошибется, обязан выполнить задание, которое придумает победитель. Или предельно честно ответить на вопрос. Чонгук тщательно обдумывает заманчивое предложение. В процессе этой игры он получит возможность подробно расспросить Тэхёна обо всём. Можно даже специально подыграть и ошибиться пару раз — это не составит никакого труда, ведь Чонгук уже успел запомнить, какие именно вкусы Тэхён набрал, пока раскладывал упаковки в холодильник, сканируя взглядом этикетки. И в этой игре он, возможно, наконец-то прольет свет на истину и узнает, говорил ли Тэхён именно о нём, когда произносил это будоражащее сознание: «ни одного человека в этой жизни я не вожделел так сильно, как его». — Окей, — Чонгук с готовностью кивает, сдерживая волнение. — Звучит весьма интригующе. — Идём. Чонгук опускается на мягкую обшивку дивана вплотную к Тэхёну. Их бёдра почти соприкасаются, разделённые лишь невесомыми барьерами ткани — его шорт и огненно-красных шортов Тэхёна, которые сегодня кажутся Чонгуку верхом дерзости и безрассудства. — Кто начнёт? — хрипло сипит он, этот внезапно сорвавшийся голос выдаёт его волнение. — Давай ты, — Тэхён протягивает ему ложечку, его глаза смотрят так внимательно, вынуждая Чонгука бороться с желанием трусливо отвести глаза. — Закрывай глаза и открывай рот. Покормлю тебя, как маленького птенчика. Чонгук усмехается, послушно смыкая веки, и в наступившей темноте он слышит, как шуршит упаковка, как Тэхён зачерпывает ложкой мороженое, как тот чуть наклоняется вперёд, сокращая расстояние между ними. Прохладный металл касается губ, Чонгук приоткрывает их, вбирая густую массу и позволяя ей медленно таять на языке. Первые мгновения рецепторы отказываются подчиняться логике — сознание затапливает лавина полярных ощущений: обжигающий холод, приторная сладость, дурманящая близость Тэхёна и сердце, ошалело бьющееся в районе горла. Клубника с приятной кислинкой щиплет язык, заставляя слюнные железы работать активнее. Чонгук чувствует нечто нежное, обволакивающее, похожее на йогурт, что делает текстуру более кремовой. И крошечные твёрдые кусочки, хрустящие на зубах — печенье, судя по всему. — Клубника, — выдыхает он, распахивая глаза и моментально увязая в ответном взгляде Тэхёна. — И... йогурт? И печенье? — В точку! Как тебе удалось? — Секрет фирмы, — Чонгук небрежно поводит плечом, напуская на себя вид искушённого дегустатора, хотя внутри всё трепещет от внимания, которое Тэхён ему дарит. Инициатива переходит к нему. Чонгук наугад выбирает упаковку, зачерпывает порцию и подносит к губам Тэхёна. Ким покорно закрывает глаза; его пушистые ресницы едва заметно подрагивают, а на скулах проступает розоватый румянец. Чонгук против воли замирает, заворожённый тем, как губы Тэхёна смыкаются вокруг ложки, аккуратно слизывая сладость. Испытывают ли люди, влюблённые друг в друга, настолько сильное волнение от одного только вида чужих губ, облизывающих ложку с мороженым? — задаётся немым вопросом Чонгук, чувствуя, как в груди разгорается пожар, который становится всё труднее контролировать. — Крем-брюле, — отвечает Тэхён, и Чонгук, сверившись с яркой этикеткой, кивает. Градус напряжения в комнате неумолимо растёт. Чонгук с затаённым дыханием ждёт промаха, однако Ким угадывает комбинацию за комбинацией. В голову закрадывается подозрение: Тэхён либо обладает обонянием ищейки, либо... он умышленно зазубрил все этикетки ещё на стадии покупки и теперь намеренно саботирует финал, стремясь продлить эту интимную пытку. Наконец удача отворачивается от Тэхёна — он путает малину с ванилью и клубнику со сливками. Чонгук шумно выдыхает, ощущая, как по венам разливается сладкое предвкушение триумфа. — Правда или действие? — Правда. — Расскажи мне о миссис Коллинз. — Она дочь фермера Мартинеса, — Тэхён равнодушно передёргивает плечами. — Выскочила замуж пару лет назад за одного богатея. Староват он для неё, если честно. Живёт в соседнем округе. И, судя по её сегодняшнему поведению... она вознамерилась сделать меня своим любовником. — Ясно, — Чонгук отводит взгляд, потому что смотреть на Тэхёна сейчас — всё равно что смотреть на солнце: ослепительно и больно. — И по какой причине ты ей отказал? Моралист? — А это, дорогой мой Чонгук-и, уже второй вопрос, выходящий за рамки правил, — ехидно тянет Тэхён. Щёки Чонгука заливает жаром, он понимает, что попался. Шальное любопытство и удушливая ревность выдали его с потрохами. — Окей, — он облизывает пересохшие губы, намертво приковывая к ним потемневший взгляд Тэхёна. — Продолжаем игру. — Если ты умудрился подслушать финал нашего разговора, — вкрадчиво добавляет Тэхён, — то ты априори должен знать ответ на этот твой вопрос. Чонгук отчаянно хочет спросить прямо: «Это я?» Но секундное малодушие связывает язык. Вдруг Тэхён оттолкнёт его хлёстким «нет»? И тогда всё происходящее между ними окажется лишь изощрённой игрой, мимолётным флиртом, циничным способом скоротать скучный полдень. Вместо этого они продолжают игру. Чонгук, решив, что лимит пассивного ожидания исчерпан, намеренно идёт на тактическую ошибку — с фальшивой уверенностью называет терпкий грецкий орех вместо фисташки. В глазах Тэхёна вспыхивает азартный огонёк: — Ты сейчас с кем-то встречаешься? — Нет, — Чонгук качает головой, и в груди сладостной волной разливается тепло от осознания: Тэхёну не всё равно, он прощупывает почву. — Ни с кем. Они снова играют. В какой-то момент, когда Тэхён, дегустируя очередную порцию, блаженно зажмуривается от удовольствия, Чонгук внезапно ловит себя на щемящем чувстве дезориентации. Земля уходит из-под ног: он уже ни в чём не уверен — ни в собственных мыслях, ни в мотивах Тэхёна, ни в зыбкой химии, что связывает их в эти секунды. Может быть, в одном из этих мороженых есть алкоголь? — всерьёз размышляет он, борясь с головокружением, похожим на хмель от пары бокалов вина. Это мгновенно пробуждает в памяти эпизод двухлетней давности, когда они с бабушкой полакомились мороженым с добавлением ликёра. Мороженое оказалось вкусным, с горьковатым шоколадным послевкусием и едва уловимой анисовой нотой, которую придавал ликёр. А потом бабушку, которую редко можно было увидеть нетрезвой, слегка развезло от ликёра — она стала громче смеяться, в её взгляде появилось то, чего Чонгук никогда раньше не замечал: тоска. — Ты похож на своего дедушку, знаешь? — сказала она вдруг, удивив Чонгука. Он никогда не видел деда живым: тот скоропостижно скончался от инфаркта, когда внук был ещё младенцем. Все крупицы памяти о нём ограничиваются парой фотокарточек, где высокий, широкоплечий блондин с пронзительными голубыми глазами счастливо улыбается в объектив, бережно прижимая к груди темноволосую женщину — его бабушку в молодости. — Чем же? Я ведь даже цветом волос в него не пошёл. — Если бы я сама знала... Просто взглянула на твою мордашку, внучек, и перед глазами сразу он. Чонгук, осмелев от этой редкой душевной откровенности, робко спросил: — Расскажи о нём. Как вы познакомились? Как ты осознала, что полюбила его? Ты ведь правда любила? — Конечно любила, глупый, иначе ни за что не пошла бы под венец! Хотя поначалу он знатно трепал мне нервы своими настойчивыми ухаживаниями. Мне казалось, им двигала лишь жажда экзотики, когда моя семья перебралась в этот Богом забытый Делл-Рапидс. Дела у отца тогда шли из рук вон плохо, финансы пели романсы, да ещё и из-за нашего азиатского происхождения местные частенько шептались за спинами, косились недобро... Это в мегаполисах всем плевать, а в глухой провинции мы стали живой сенсацией — ходили как зверушки в зоопарке под прицелом чужих глаз! Твой дед был, что называется, первый парень на деревне — высокий, широкоплечий, классический красавец типа Брэда Питта в его лучшие годы! Я, конечно, была польщена, что он за мной ухлёстывает, но не была уверена, что он не делает это из желания попробовать, скажем так, азиатскую кухню. Поэтому отшивала его девять месяцев! А потом в один прекрасный день этот сумасшедший заявился к нашему порогу пьяным вдрызг и во всеуслышание начал просить у моего отца моей руки. Представляешь? Я тут же вылетела на крыльцо и со всего размаху дала ему по щщам, чтобы протрезвел. И сказала: «Ладно, горе луковое, я схожу с тобой на одно свидание, так и быть, только убирайся». Боже, как он расцвел... Знаешь, Чонгук-а, после того случая твой дед больше ни капли спиртного в рот не брал. Будь я сговорчивее, у нас было бы гораздо больше счастливых дней вместе. Поэтому заклинаю тебя: не тормози, когда судьба столкнет тебя лицом к лицу с твоим человеком. Перестань возводить баррикады, дай шанс тем, кто пытается достучаться до твоего сердца! Чонгук тогда стал отнекиваться, переводить тему, ссылаться на работу, на усталость, на то, что он ещё молод и не думает о серьёзных отношениях... Сейчас, сидя на диване напротив Тэхёна и наблюдая за тем, как тот пробует очередное мороженое, Чонгук вдруг понимает, что бабушка была права. Нужно действовать здесь и сейчас, пока человек, к которому в душе распускается нечто пугающе похожее на любовь, не исчез в тумане несказанных слов навсегда. И когда Тэхён ошибается снова — называет клубнику со сливками вместо малины с ванилью, — Чонгук задаёт вопрос, который вертелся на языке с того момента, как Тэхён сказал Мелиссе про «человека, которого вожделеет». — Тот человек, который тебе нравится... Это девушка... или парень? Тэхён смотрит на него в упор. — Парень. Чонгук выдыхает так резко, будто всё это время не дышал. «Парень». Это ведь точно я? Кто ещё это может быть? — Моя очередь. Чонгук покорно закрывает глаза, принимает с ложечки новое угощение, сосредотачивается на рецепторах и пытается унять внутреннюю дрожь. — Шоколад. И... мармелад. — Печенье. Ты не угадал. Правда или действие? Чонгук сглатывает подступивший к горлу ком, делает шаг в бездну и выдыхает: — Действие. Чон намеренно ошибается, втайне надеясь на смелость: пусть Тэхён потребует поцелуя — или дерзнет поцеловать сам, или произнесет слова, которые невозможно озвучить без намека на нечто колоссальное. — Скорми мне самое вкусное мороженое, которое ты сегодня пробовал, — просит Тэхён. — Хорошо. Только... пожалуйста, закрой глаза. Чонгук берёт ягодное мороженое, которое, в принципе, было неплохим, зачерпывает ложкой. Но вместо того чтобы поднести прохладную массу к губам Тэхёна, он марает ею собственный рот. Сокращая разделяющее их пространство, Чонгук подается вперед, впивается в губы Тэхёна, проталкивая языком морозную сладость вглубь его рта. Тэхён безропотно раскрывается навстречу, его язык немедленно включается в игру, слизывая тающий ягодный нектар с чужих губ. В этот миг Чонгук отчетливо осознает, что он исказил условия задачи. Ягодный десерт, безусловно, хорош, но это далеко не лучшее из того, что он вкушал сегодня. Истинное блаженство — это губы Тэхёна, снаружи охлажденные мороженым, изнутри обжигающе горячие. От этого контраста у Чонгука сладостно кружится голова. Колечко пирсинга, которое Чонгук проколол на втором курсе университета, решившись после месяца сомнений и пяти походов в тату-салон, которые заканчивались побегом на последней минуте, тоже испачкалось сладостью. А сейчас это колечко Тэхён осторожно лижет языком, пробуя металл на вкус. Увидев это украшение на губе сына, родители только рассмеялись и сказали: «Главное, чтобы не воспалилось, Гук-а». А бабушка беззлобно фыркнула: «Жопу себе проколи ещё, вот жеж молодёжь, лишь бы продырявить себе всё, что можно!». Однако спустя пару дней, коротая вечер за чаем, она хитровато прищурилась и огорошила его прямым вопросом: «И каково оно? Удобно лобызаться-то с этой железкой? Твои хахали не жалуются?» Чонгук тогда засмущался — покраснел так, что бабушка расхохоталась, — и пробормотал что-то невнятное, не желая признаваться, что целоваться с пирсингом он ни с кем не пробовал, потому что не целовался вообще. Вот теперь — целуется. С Тэхёном. Охуенно целоваться с пирсингом, ба, — думает Чонгук, когда Тэхён вновь касается колечка языком, от этого прикосновения у него подкашиваются колени — хорошо, что он уже сидит, а точнее, полулежит, прижатый к дивану. — Или дело не в пирсинге? Дело в Тэхёне? В том, как он это делает? В паху становится критически тесно, Чон издаёт сдавленный, гортанный звук, похожий на стон. Боже, — проносится в его голове, когда Тэхён углубляет поцелуй, скользя языком по его нёбу и вызывая волну мурашек, бегущих от позвоночника к кончикам пальцев. Внезапно вальяжный, тягучий поцелуй претерпевает резкую метаморфозу, становясь агрессивным. Чонгук, не готовый к столь радикальной смене тональности, вздрагивает: Тэхён ощутимо прикусывает его нижнюю губу. Прикусывает с такой силой, что сквозь ягодную приторность отчетливо пробивается солоноватый, металлический привкус свежей крови. Что происходит? Почему он так резко изменился? Ладони Тэхёна, мгновение назад ласкавшие его спину, теперь мертвой хваткой впиваются в талию. Чонгук физически ощущает каждый из десяти пальцев — пять точек давления с каждой стороны, которые гарантированно расцветут темными гематомами. Пальцы сминают трикотаж футболки, Чонгук с силой притягивает Тэхёна к себе, упиваясь слиянием тел — грудь в грудь, бедра в бедра. Организм Чонгука превращается в оголенный, вибрирующий под высоким напряжением нерв, готовый взорваться от переизбытка ощущений, когда Тэхён, не прерывая поцелуй, разворачивает их тела так, что Чон оказывается прижатым к спинке дивана, а Ким нависает сверху, горячий, тяжёлый, даже слегка пугающий в своей животной страсти. Но Чону это нравится. Нравится, как Тэхён кусает его губы, как глубоко проталкивает язык, исследуя каждый уголок его рта, как крепко сжимает его бёдра, вжимая в себя. Он возбуждён, — осознаёт Чонгук. — Он так же сильно меня хочет, как я его. Властный язык Тэхёна сталкивается с его собственным, сплетается в тугой узел, дразнит и берёт в плен. Чонгук с удивлением обнаруживает, что подобный напор доставляет ему изощренное удовольствие, вынуждая требовать добавки. Как у него это получается? — думает Чонгук, проводя ладонью по щеке Тэхёна, поглаживая скулу, пытаясь укротить эту дикую страсть. — Почему его грубость не отталкивает, а заставляет хотеть ещё? Он не находит ответа — только чувствует, как Тэхён вновь прикусывает его губу, сильнее, чем в прошлый раз, и на языке явственно выступает рубиновая капля — солёная, металлическая, неожиданно приятная. Чонгук запрокидывает голову, издавая хриплый звук, в котором поровну экстаза и мольбы. Хочу его, — откровенно признаётся он себе, когда Тэхён толкается бедрами навстречу. — Хочу, чтобы он делал со мной всё, что захочет. Хочу, чтобы он трахнул меня так же грубо, как сейчас целует. Хочу, чтобы он оставил на мне свои метки. На груди. На бёдрах. Внутри... Чонгука обдает волной жара, бисеринки пота выступают на лбу, медленно скатываясь к вискам. Им овладевает желание сорвать с себя одежду, избавиться от всех преград, чтобы ощутить раскаленную кожу Тэхёна своей кожей. Но Ким вдруг отстраняется. Поцелуй, который следует за этим, — неожиданно мягкий, робкий. Губы осторожно слизывают капельку крови с разбитой губы Чонгука, вызывая у него дрожь, не менее сильную, чем предыдущая грубость. Чон чувствует себя опустошённым и одновременно переполненным до краёв, будто его выжали досуха, а затем залили новой, незнакомой энергией, которая требует выхода, требует продолжения, требует ещё. Требует Тэхёна. Он открывает глаза и не узнаёт взгляда, которым на него смотрят. Тэхён, секунду назад напоминавший изголодавшегося хищника, теперь смотрит на него совершенно иначе. Взгляд стал глубже, пристальнее, будто Ким смотрит на него не как на объект желания, а как на что-то хрупкое, что нужно беречь. Чонгук уже сталкивался с этим выражением лица. Память моментально извлекает из архивов воспоминание: понедельник, ливень, барабанящий по лобовому стеклу «Доджа». Тэхён сидит за рулем и сверлит его точно таким же нечитаемым, выжидающим взором — словно взвешивает на внутренних весах некое фундаментальное решение. Тогда, в салоне его авто, Чонгуку показалось, что Тэхён просто излишне замкнут или обделен навыками общения. А позже, когда Чонгук поинтересовался, смыслит ли тот в починке двигателей… «Не умею», — лаконично бросил лучший автомеханик округа. Почему ты соврал мне, Тэхён? — невысказанный вопрос жжет язык, ведь сейчас, когда их тела спрессованы в единое целое, а кровь бурлит от адреналина, кажется, что можно обнажить любую истину и получить взамен абсолютную честность. — О чем ты тогда думал? Почему сейчас смотришь так же? Однако Тэхён лишает его возможности облечь мысли в слова. Он наклоняется — язык касается уголка губ Чонгука, заботливо слизывая капельку крови, что выступила на разбитой губе. От этой запредельной нежности, контрастирующей с недавней яростью, как лед и пламень, Чонгук судорожно вздыхает. Он комкает в кулаках плотную ткань чужой футболки, упрямо притягивая парня обратно. Тэхён целует его снова, проводит по шее Чонгука обжигающим мазком, заставляя парня запрокинуть голову и выгнуться навстречу, подставляя больше кожи для поцелуев. Да, — по телу разносится электрический разряд. — Да, именно здесь, умоляю, не вздумай останавливаться... Тэхён поднимается от ключицы к мочке уха, его рваное, горячее дыхание обдаёт кожу, вызывая новую волну мурашек. Пальцы, вцепившиеся в плечи Тэхёна, дрожат, а ногти впиваются в ткань футболки, сминая её, пока Чон пытается удержаться за эту единственную точку опоры в мире, который вдруг начал вращаться быстрее, чем обычно. Собственник, — мелькает в голове Чонгука, когда Тэхён ощутимо втягивает кожу на его шее, оставляя багровый след. Новый стон непроизвольно срывается на свободу. Грубость в поцелуях Тэхёна была подобна пожару — внезапному, уничтожающему всё на своём пути. Поцелуи Тэхёна сейчас напоминают глубокий, тёмный океан, который затягивает в свои воды, не спрашивая разрешения. Чонгук тонет в нём, не пытаясь спастись, утонуть в Тэхёне — это единственное, чего он хочет сейчас. — Ещё... Тэхён, пожалуйста... ещё. Тэхён скользит губами по изгибу ключицы. А после вновь возвращается к его рту. И этот новый поцелуй кардинально отличается от всех предыдущих. Теперь Тэхён касается его губ с робкой осторожностью. Невероятно бережно, трепетно, беззвучно вымаливая прощение за свою недавнюю несдержанность. Напряжение, которое накопилось в теле за последние минуты, превращается в тёплую, расслабленную истому. Ему незачем просить прощения, — думает Чонгук, пока Тэхён целует уголки его губ — раз, другой, третий, — на лице, помимо воли, расплывается блаженная улыбка. — Мне нравится всё, что он делает. Чону нравится этот поцелуй. Не меньше, чем предыдущие. Хочется обнять Тэхёна, прижать к себе, сказать, что всё в порядке, что он не злится, что ему не за что извиняться. И он обнимает. Следующий поцелуй, которым Тэхён накрывает его губы в этот раз, оказывается настолько непохожим на предыдущие, что Чонгук на секунду замирает, пытаясь осознать, что именно изменилось, откуда взялась эта новая, незнакомая интонация в знакомых уже прикосновениях. Любимые губы касаются его век, по телу разливается волна тепла, оно не обжигает, а согревает изнутри, растекается по грудной клетке, спускается к животу, поднимается к щекам, заставляя их гореть. Далее Тэхён целует его правый глаз, левый, переносицу, и каждое прикосновение — как бальзам на рану. Почему он так... нежен? Чонгук не может подобрать слова, потому что это ощущение — быть зацелованным так, будто ты сделан из хрусталя, — не поддаётся описанию. Тэхён, покрыв поцелуями его виски, принимается очерчивать контур скул, задевая кожу кончиком носа и жадно вдыхая его аромат. Пальцы Тэхёна теперь гладят его спину — лёгкими, едва ощутимыми касаниями, будто Чонгук — не взрослый мужчина, а маленький, хрупкий ребёнок, которого нужно успокоить, приласкать, защитить от всего мира. Ты нужен мне, — хочет сказать Чон, но вместо этого притягивает Тэхёна ближе, запуская пальцы в его волосы, и целует его в ответ — так же нежно, бережно, исцеляюще. Далее Тэхён оставляет поцелуй за ухом, неторопливо проходится пальцами по его голове, разделяя пряди, массируя кожу. Чонгук чувствует, как остатки наэлектризованного напряжения окончательно капитулируют, тают и испаряются без следа. Дыхание выравнивается, а сердце, которое билось как бешеное, замедляется, приходя в норму. Тело обмякает. Чонгук доверяет Тэхёну тотально, без тени подсознательного страха столкнуться с болью. Как он это делает? — стоны затихают, сменяясь глубокими, полными удовлетворения вздохами. — Как он может быть таким разным? То ненасытный, то ласковый, то деспотичный, то заботливый… И каждый раз — попадание в цель, именно то, в чем я нуждаюсь в данную секунду. А потом на румяной щеке расцветает нежный поцелуй. Такой невинный, что Чонгук, распахнув глаза, видит перед собой Тэхёна, смотрящего на него с выражением, которое невозможно описать словами — в нём и смущение, и робость, и радость. Тэхён, который только что доминировал над ним, сейчас выглядит так, будто сам не верит, что это произошло. Чонгук упрямо тянется навстречу. Влажные губы, которые он только что пробовал на вкус, вновь манят к себе, обещая новые пласты неизведанных ощущений. Внутри с новой силой разгорается пламя, которое невозможно потушить ни ледяным душем, ни доводами рацио. Тэхён — его константа, его личный абсолют. В этом уравнении больше нет неизвестных. Либо я пущу корни в этой глуши вместе с ним, либо заберу его с собой в Сиэтл. Лишь бы он всегда был рядом со мной.